Раскрашивая пустоту

Дни потянулись, сплетаясь в новую, странную рутину. Получив утренний поцелуй у двери, часто торопливый, Джаред шел в магазин, и с каждым днем страх притуплялся, сменяясь сосредоточенностью. Ему там нравилось. Нравился запах старых переплетов, упорядоченный хаос стеллажей, неторопливые движения Линды. Однажды, разбирая партию новых поступлений, он рассеянно пробормотал: — Эта обложка такого роскошного зеленого цвета, она словно мох, даже жаль, что ее поставят вглубь полки. Сказал и осекся, ужаснувшись своей оплошности. Но Линда лишь подняла на него глаза из-за стопки журналов. — А, так ты видишь цвета, — констатировала она без удивления. Потом ее взгляд смягчился теплой грустью. — Повезло тебе, мальчик. В свои годы уже встретил пару. А я так и прожила всю жизнь в оттенках серого. Она сказала это без обиды, как констатацию факта, но ее слова вонзились в Джареда острей ножа. Он смотрел на ее седые волосы, на морщины у глаз, и впервые с той ночи в подворотне, что изменила все, подумал не о своей боли, а о чужой. О её тихой, неприметной трагедии, растянутой на целую жизнь. Когда он шел обратно в мотель, то мысли о Линде не отпускали его. Город расцветал вечерними огнями — неоновые вывески, фары машин, золотые окна небоскребов. И он, как всегда, видел всю эту какофонию красок, но сегодня он смотрел на все это иначе. Он попытался представить. Попытался усилием воли вычеркнуть из этого великолепия цвет, оставить только линии, формы, яркость. Мир не потускнел. Он умер. Исчез. Стал блеклой, унылой копией самого себя, как старая фотография. И самое страшное — он попытался представить себя в этом мире. Одного. Без Шеннона. Не было бы просто грустно. Не было бы просто больно. Исчезла бы сама основа его существования. Тот самый фундамент, на котором он стоял, даже когда ему казалось, что он падает. Шеннон был не просто любовью. Он был самим зрением Джареда. Если бы брата не было, его мир был бы не просто черно-белым. Он был бы… плоским. Лишенным не только цвета, но и смысла. Той самой боли, что заставляла его цепляться за жизнь, тоже бы не было. Только пустота. Тихая, бесконечная, как та, что была в глазах Линды. Он остановился посреди тротуара, и его затрясло. Не от страха перед полицией, не от усталости. От ослепительного, почти невыносимого понимания, что они с братом были словно двумя половинками одного механизма восприятия. Без него он был бы слеп. Глух. Не жил, а существовал. Он почти пробежал оставшийся путь и влетел в комнату, захлебываясь этим новым знанием. Шеннон был уже там, сидя на кровати, снимая грязные рабочие ботинки. Он поднял взгляд, и его лицо озарила привычная, теплая улыбка, сменившаяся легким, настороженным удивлением. — Джей.? Всё в порядке? Джаред не ответил. Он подошел и, все еще дрожа, опустился перед ним на колени. Он взял его грязные, поцарапанные руки и, зажмурившись, прижал их к лицу. — Что случилось? — голос Шеннона стал тревожным. — Я понял, — прошептал Джаред в его ладони. Его голос был влажным и прерывистым. — Сегодня… я подумал, каково это. Если бы тебя не было. Шеннон замер и его пальцы дрогнули. — Зачем ты… Не думай об этом. — Нет, ты не понимаешь, — Джаред поднял на него глаза, полные слез и какого-то нового, горького восторга. — Без тебя… мой мир был бы не просто черно-белым. Он был бы… никаким. Плоским. Как у Линды. Ты… ты не просто тот, кого я люблю. Ты — те глаза, которыми я смотрю. Понимаешь? Он увидел, как по лицу брата прошла волна понимания. Как его собственное, постоянное напряжение наконец-то растворяется в чем-то более мягком и глубоком. Он притянул Джареда с пола себе на колени и обнял его так крепко, словно хотел вплавить его в сердце. — Я знаю, — тихо сказал он. — Для меня тоже. Всегда. Они сидели в комнате мотеля, два беглеца, два преступника в глазах всего мира. Но в их собственном, единственно важном мире, они были всем. Красками, звуком, смыслом. И никакая сила во вселенной не могла отнять это у них. Потому что отнять это значило бы лишить их самого зрения. А на это не способен никто.

***

Дни в книжном текли размеренно, наполненные запахом бумаги и тихим шелестом страниц. Джаред смотрел на людей, переступающих порог, и с интересом наблюдал за ними, не прячась за собственным страхом. И однажды зашли они. Пара. Мужчина и женщина, уже немолодые, с сединой в волосах. Они листали и выбирали книги вместе, перешептывались, и в их голосах Джаред слышал ту самую, невыразимую теплоту. Женщина протянула руку к полке и сказала: «Та, что темнее, слева». Мужчина кивнул и достал книгу. «Нет, — поправила она, — чуть светлее, на полку выше». Он послушно переместил руку и взял другую. Джаред замер, поняв, что они, так же, как и Линда, как большинство других посетителей, не видят цветов. Они описывали друг другу мир через оттенки серого, через «темнее» и «светлее». Для них не существовало синего переплета или зеленого корешка. Только градации тени. И при этом они улыбались друг другу, их пальцы переплетались, и в их взглядах читалась та самая близость, которую не могли дать никакие цвета. Он вдруг вспомнил тот разговор мамой, который, казалось, произошел еще в прошлой жизни, когда все было иначе, когда он еще не знал их правды, но горел этой мучительной любовью. Мама тогда сказала, что да, можно любить и без цветов. А теперь он стоял за прилавком и смотрел на эту пару у дальних стеллажей. Они снова переглянулись, мужчина тихо что-то сказал, от чего женщина тихо засмеялась, уткнувшись лицом в его плечо. Им не нужны были цвета. Им хватало друг друга. Джаред почувствовал, как по его спине от осознания пробежал холодок. Мама жила в черно-белом мире. И мама любила отца, не видя цветов. И это была настоящая любовь. Просто другая. Он вдруг понял, что их связь — это не оправдание, не приговор, не какая-то высшая метка, делающая их любовь более законной для других. Это был просто… бонус. Дар. Но даже без этого дара они могли бы любить друг друга. Он любил Шеннона задолго до того, как узнал правду. Любил его в те долгие, мучительные месяцы, когда считал себя сломанным и проклятым. Цвета не имели значения. Имел значение только брат. Он посмотрел на свои руки, на корешки книг, на теплый, закатный свет за окном. Мир был цветным, но это не делало его любовь более настоящей. Она была настоящей сама по себе. И осознание этого принесло ему невероятное, тихое облегчение. Вечером, вернувшись в мотель, он долго смотрел на брата, как тот, усталый, ел их скудный ужин. Он не стал рассказывать ему об этом. Это было его личное открытие. Он просто сидел рядом, прижавшись плечом к его плечу, чувствуя в этом простом жесте большее единство, чем могла дать любая вспышка цвета. Потому что они были вместе. И этого было достаточно. Цвета были лишь вишенкой на торте. Сладкой, восхитительной вишенкой, но не самим тортом. А тортом был Шеннон. Всегда.

***

День, когда брату исполнилось восемнадцать, не был отмечен ни хлопушками, ни подарками. Джаред сидел на кровати и наблюдал, как брат собирается в порт, его движения были такими же точными и знакомыми, но в них появилась какая-то новая, тяжелая окончательность. Он не просто уходил на работу. Он уходил во взрослую жизнь. Официально. Необратимо. — Ну вот, — тихо сказал Шеннон, завязывая шнурки, не глядя на него. — Теперь я в системе. Совершеннолетний. Эти слова повисли между ними. «Совершеннолетие» звучало как приговор. Теперь, если их поймают, Шеннона будут судить не как несовершеннолетнего, сбившегося с пути, а как взрослого, который увел из родного дома несовершеннолетнего. В глазах закона и общества с сегодняшнего дня он стал преступником. Слово «похищение» из абстрактной угрозы превратилось в конкретную статью Уголовного кодекса. Восемнадцать лет. Для кого-то это свобода, права, возможность голосовать и покупать сигареты. Для Шеннона это была тяжелая цепь ответственности, надетая на него законом и любовью. — Это ничего не меняет, — прошептал Джаред, хотя оба знали, что это ложь. Всё менялось. — Меняет, — Шеннон наконец посмотрел на него. Его глаза были серьезными и усталыми. — Теперь за тебя я отвечаю полностью. Официально. Если что… — Нет. Замолчи, — резко перебил его Джаред. Он подошел к брату, взял его за руки и прижал его ладони к своей груди. — Ничего не случится. Мы осторожны. Шеннон вдруг улыбнулся, не убирая рук с его груди, нагнулся и прижался к его губам. Поцелуй вышел легким, почти невесомым, но в нем было всё — и страх, и любовь, и обещание, и та самая связь, которую не могли порвать никакие законы. — С днем рождения, Шенн, — прошептал Джаред в его губы, чувствуя их тепло на своих. — С днем рождения. И Шеннон в ответ также прошептал: — Я постараюсь вернуться сегодня пораньше, отпразднуем что ли. Не каждый год становишься совершеннолетним. Он еще раз быстро поцеловал его и отстранился, выйдя за дверь. Джаред остался стоять неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре, и прикасался пальцами к своим губам, все еще хранящим тепло того поцелуя. У него было еще два часа до начала работы, но оставаться в пустой комнате, где каждый уголок напоминал о брата, было невыносимо. Он тоже оделся, натянул козырек бейсболки пониже и вышел на улицу. Утренний Сиэтл встретил его привычным ледяным ветром с залива, мгновенно выдувшим все тепло из тонкой куртки, в которую Джаред сразу же зябко закутался. Внезапно он вспомнил прошлый день рождения брата. Вспомнил, как сидел на холодных ступеньках лестницы уже утром следующего дня, сжимая в руках книгу, которую хотел подарить. Он помнил, как хлопнула входная дверь, и мамин голос, звонкий и радостный, разнесся по дому: — Ну наконец-то, Шеннон! А мы уже думали, ты решил остаться у Чада навсегда! Джаред поднял взгляд и увидел брата, ввалившегося в прихожую. Усталого, помятого, с неровной щетиной на щеках. И на его шее, чуть ниже линии челюсти, красовался смазанный след помады. Ярко-розовой, почти вызывающей. Джаред тогда смотрел на этот цветной след, и внутри него разливалась странная, ледяная пустота, которую он не знал как назвать. Шеннон тогда что-то неразборчиво, хрипло буркнул маме что-то про гулянку, которая все никак не заканчивалась и попросил маму говорить потише — голова раскалывалась. Она лишь рассмеялась в ответ и, шлепнув его по плечу, ушла на кухню готовить завтрак. А Джаред так и остался сидеть на лестнице, глядя на этот яркий след на шее брата. Тогда он еще не знал, что это была ревность. Отказывался называть, отказывался понимать. Он же нормальный. Он не может любить родного брата. Он вообще тогда не знал, что это чувство имеет право существовать в таком уродливом, искалеченном виде. Он просто сидел на лестнице и смотрел, как Шеннон, не обращая на него внимание, спотыкаясь прошел мимо, дошел до комнаты и на удивление аккуратно закрыл за собой дверь. Джаред тогда так и остался сидеть на ступеньках и ему казалось, что он теперь будет видеть этот след от помады всегда, что он отпечатался на изнанке век. Он сидел и тупо думал, какой очередной из девушек брата принадлежит эта помада, и внутри разрасталась тупая, ноющая пустота, похожая на физический голод. Он шел по улице, и это воспоминание воскресало в нем с новой, невыносимой остротой. Прошлый год. Другой мир. Другой брат. Тот, который мог приходить домой со следами чужих губ и неловко отшучиваться. И Джаред, мальчик с цветным миром в голове, сидел и смотрел, и не знал, что чувствует. Что этот след чужой помады был просто декорацией, за которой пряталась такая же боль. Теперь все было иначе. Теперь он сам был этим следом. Каждое утро, когда Шеннон уходил на работу, он видел на его шее слабые, бледные следы — не помады, а его собственных губ, его собственной жадной потребности оставить метку. Это был не розовый вызов всему миру. Это был его, Джареда, знак. Знак, который не нужно было смывать, не нужно было прятать. Который был настоящим, а не дешевой иллюзией взрослости. Он остановился, вдруг почувствовав влагу на щеке. Его сердце колотилось где-то в горле. Он был счастлив. Счастлив этой болью, этим воспоминанием, потому что оно показывало ему, как далеко они ушли. Как из дешевого следа чужой помады родилась их собственная, запретная, но живая реальность. Он вытер глаза, поправил козырек и вошел в книжный магазин. Колокольчик над дверью звякнул привычно. Линда уже была на месте. Она подняла на него взгляд и, заметив его покрасневшие глаза, ничего не сказала. Лишь мягко улыбнулась. И Джаред, беря в руки очередную стопку книг, понял, что прошлый день рождения был просто уроком. Уроком, который подготовил его к этому моменту. К моменту, когда он мог стоять здесь, с этими книгами в руках, и знать, что дома, в дешевом мотеле, его ждет человек, на шее которого есть только один след. Его. И этот след — не случайность, а судьба.

***

Вечером Шеннон, как и обещал, вернулся раньше. В руках он держал небольшой бумажный пакет. — Не смог найти торт, — сказал он, голос его звучал немного неловко. — Но вот. Он вытащил оттуда два кекса с глазурью и две банки дешевого пива. Символический жест. Пиво — атрибут взрослости, которую они не просили. Кексы — жалкая попытка сохранить хоть каплю нормальности, праздника. Они сели на пол, прислонившись к кровати, и пили это теплое, горькое пиво. Джаред отломил кусок кекса и протянул брату. — С днем рождения, — прошептал он. Шеннон взял кекс, но есть не стал. Он смотрел на банку в своей руке. — Знаешь, я весь день думал о том, что теперь я мог бы… найти нормальную квартиру, работу. — его голос был глухим. — Сделать все как надо. Если бы… если бы всё было по-другому. Если бы мы не были родными братьями. Если бы мы не были беглецами. Если бы нам не надо было скрываться. Эти слова повисли в воздухе, не произнесенные, но понятные обоим. — Шенн, мне не нужна квартира, — тихо сказал Джаред. — И не нужно как надо. Мне нужно только это. Он дотронулся до его руки, и брат повернулся к нему. В его глазах бушевала буря из боли, ответственности, любви. — Я иногда думаю, что только испортил тебе жизнь. Вместо всего этого, ты бы сейчас учился, гулял с друзьями, у тебя было бы все хорошо… В его голосе прозвучала такая горечь, такое искреннее убеждение в своей вине, что Джареда словно обожгло. Он резко отстранился, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, его пальцы впились в руку брата. — Ходил в школу? — голос прозвучал сдавленно, почти с насмешкой над самим понятием. — Встречался с друзьями? Ты думаешь, это была бы хорошая жизнь? — Он покачал головой, и в его глазах вспыхнула старая, знакомая боль, та самая, что грызла его до той ночи в подворотне. — Если бы тогда ты не сказал мне правду… Если бы ты продолжил молчать, уехал бы в колледж… — Он сглотнул, ему стало трудно дышать от одной этой картины. — Та жизнь, где ты для меня просто брат, который постепенно становится чужим… Это не жизнь, Шенн. Это медленная смерть. День за днем. Я бы просто… угас. Перестал бы видеть смысл во всем, даже в этих дурацких цветах. Они бы просто напоминали мне о том, чего у меня нет и никогда не будет. О том, что я сломан и никому не нужен. Что я просто урод, влюбленный в родного брата, который нашел какую-то нормальную девушку и живёт свою нормальную жизнь где-то далеко. Он заговорил быстро, горячо, почти не делая вдохов, выплескивая наружу ту правду, что выстрадал за все месяцы до их побега. — Я бы каждый день просыпался и видел все эти цвета в окне. И думал бы: оно всё на месте, а мой единственный, самый важный в мире цвет уехал. И забыл про меня. И я здесь один. Навсегда. И эта мысль… Шенн, эта мысль была не про жизнь. Это была бы медленная смерть. День за днем. — Джей… — Нет, послушай! — Джаред схватил его за руку, судорожно вцепившись в запястье. — Ты не испортил мне жизнь, ты остановил ту смерть. Да, сейчас страшно. Да, мы в дерьме. Но мы дышим. Мы боремся. Мы вместе. И я… я жив, Шенн. По-настоящему. Впервые в жизни. Брат смотрел на него, и его лицо, искаженное грузом вины, постепенно менялось. Джаред не приукрашивал. Он описывал реальность, в которой жил до того момента. Шеннон, медленно выдохнув, поднял руку и провел большим пальцем по влажной щеке Джареда, стирая слезы, которые тот даже не заметил. — Прости, — тихо сказал он. — Прости, что заставлял тебя так себя чувствовать. Все это время… — Ты подарил мне жизнь, — перебил его Джаред. — Настоящую. А все остальное — просто декорации. Он забрал банку с пивом из рук Шеннона и поставил ее на пол. Потом обнял, прижавшись лбом к его плечу. — Ты не испортил. Ты спас. И неважно, сколько тебе лет — восемнадцать или восемьдесят. Ты всегда будешь моим спасением. Шеннон вздохнул, и, наконец, расслабился. Он обнял его в ответ, и в этом объятии была не только нежность, но и клятва. Клятва того, кто берет на себя ответственность за свою вселенную, за весь свой цветной мир. Джаред закрыл глаза и прижался к нему сильней, его сердце сжималось от любви и чего-то острого, щемящего — желания сделать для него что-то по-настоящему важное. Что-то, что стерло бы эту усталость из его глаз хотя бы на одну ночь. — Шенн, — его голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Брат повернул к нему голову, подняв вопросительно бровь. Джаред почувствовал, как по его шее и щекам разливается предательский румянец. — Знаешь что… ты иди… иди прими душ. Шеннон удивленно хмыкнул, не разрывая объятий. — Сейчас? Зачем? Я так сильно воняю? — Да просто иди уже! — Джаред начал выпутываться из его рук, отворачиваясь, чтобы скрыть пылающие щеки. — У меня… тут одно дело. Секретное. Ко дню рождения. И мне нужно время. Всё, иди, не спорь. Он боялся, что брат все поймет, увидит, что он задумал, увидит сквозь этот жалкий спектакль, но Шеннон лишь тяжело вздохнул, поднялся с пола и, пошлепав босыми ногами, скрылся в крошечной ванной. Скоро донесся звук льющейся воды. Джаред замер, прислушиваясь. Потом, движимый внезапным порывом решимости, порылся в тумбочке у кровати и достал оттуда почти полный тюбик лубриканта. Его пальцы дрожали. Он знал, что собирается сделать. Это был его подарок. Подарок, который должен был сделать эту их ночь идеальной. Без той уже привычной, хоть и недолгой, боли вначале, без необходимости Шеннону останавливаться и давать ему время привыкнуть. Он хотел, чтобы все прошло… безупречно, гладко, идеально. Джаред быстро стянул с себя джинсы и нижнее белье, оставшись в одной футболке и лег на спину, на свою половину кровати, закинув ноги на край, и постарался расслабиться, дышать глубже. Из ванной по прежнему был слышен ровный шум воды, это значит, что у него есть время. Он выдавил на пальцы прохладный гель и собственное тело внезапно показалось чужим и неподатливым. Первое прикосновение было робким, почти стыдливым. Он вспомнил, как это делал Шеннон — медленно, терпеливо, всегда следя за его реакцией. Джаред попытался повторить. Один палец вошел с сопротивлением, вызывая знакомое, тупое чувство вторжения. Он зажмурился, глубже задышал и начал осторожно им двигать, растягивая себя, подготавливая. Затем добавил второй. И сразу стало ощутимее. Глубокая, давящая полнота. Он закусил губу, стараясь не издавать звуков. Но тело, его собственное предательское тело вдруг зажило своей, отдельной, дикой жизнью. Его член встал почти сразу, болезненно напряженный, от одной только мысли, что он делает и для чего. Джаред перевел взгляд с потолка на него и замер. С кончика, налитого до темно-багрового оттенка, засочилась прозрачная жидкость, капля, тяжелая и горячая, отделилась и медленно, неумолимо потекла по выпуклой головке. Он чувствовал каждый миллиметр ее пути — влажный, липкий, щекочущий след, который она оставляла на сверхчувствительной коже. Черт, — промелькнуло у него в голове. Он не планировал этого. Он хотел просто по быстрому подготовиться. Но мысли о Шенноне, обычно растягивающим его, о его руках, его губах, его голосе, оказались слишком сильны. Он вздрогнул, и член мазнул по животу. Это короткое, влажное движение отозвалось в нем новым зарядом огня. Джаред тихо застонал, свободная рука сама потянулась, чтобы наконец обхватить эту пульсирующую плоть, но он усилием воли заставил себя прижать ее к матрасу, впиваясь ногтями в ладонь. Нельзя. Он тяжело задышал, и каждый вдох заставлял жесткие, затвердевшие до каменности соски тереться о мягкую, потертую ткань его футболки, собравшуюся в складки на груди. Это было еще одним источником муки — острым, отвлекающим электричеством. Он знал, что стоит ему провести по ним пальцем, и контроль рухнет. Поэтому он лишь глубже вцепился свободной рукой в простыню, принимая и эту пытку. В какой-то момент, когда он добавлял третий палец, его запястье, скользкое от смазки, случайно коснулось нежной кожи мошонки. Мимолетное, шелковистое прикосновение вызвало внизу живота очередной спазм желания, и он издал сдавленный, похожий на лай звук. Ему захотелось прижаться к этому месту, потереться, ощутить полноту, но он лишь отстранил руку, продолжая свою методичную, неумолимую работу внутри. Он зажмурился и пытался сосредоточиться только на этом — на растяжении, на подготовке. Но потом его мозг, предательский и ясный, нарисовал картину. Он увидел себя со стороны: согнутые ноги, дрожащие бедра, и этот его член, темно-красный, налитый, из которого натекла уже небольшая, но заметная лужица прозрачной жидкости. Стыд обжег, как кислота. Он был отвратителен в своей похоти. Развратен. И именно от этого осознания, от этого стыда, по его телу прокатилась новая, еще более мощная волна желания. Он видел себя таким, каким, возможно, видел его Шеннон — абсолютно доступным, превращенным в существо, состоящее лишь из нужды и похоти. Пальцы внутри ускорились, становясь менее осторожными, более требовательными. Он застонал, уже не скрывая этого, и бедра сами пошли навстречу его же руке, в немой, отчаянной мольбе для завершения, для наказания, для чего угодно, лишь бы положить конец этой сладкой, разрушающей его пытке. Он распахнул глаза, и взгляд его упал на дверь в ванную, за которой по-прежнему был слышен шум воды. Шеннон был там. Голый. Мокрый. Любимый. Так близко. Мысль о том, что сейчас выйдет, увидит его в таком состоянии — разгоряченного, готового на всё, с мутными глазами и стоящим членом, — чуть не свела Джареда с ума. И вдруг шум из ванной резко стих. Джаред успел судорожно вынуть из себя пальцы, чувствуя, как его подготовленное, пульсирующее тело сжалось впустую, быстро вытер ладонью с живота влагу и сел, поджав под себя ноги, старательно принимая позу, которая, как он надеялся, выглядела достаточно расслабленной, а не такой, как он чувствовал себя — разорванным на части от желания. Он был готов. Более чем готов. Дверь ванной открылась, выпустив клубы пара. Шеннон стоял на пороге, с мокрыми, зачесанными назад волосами, с одним лишь полотенцем на плечах. На его коже блестели капли воды. Он выглядел… расслабленным. И таким красивым, что у Джареда перехватило дыхание. — Ну и? Достаточно ли я долго мылся? — брат ухмыльнулся, его глаза заблестели от любопытства. — Где этот сюрприз? Неужели прибрался? — Он оглядел комнату, которая не претерпела никаких изменений. А потом его взгляд скользнул по Джареду, и улыбка на его лице медленно угасла, сменившись внимательным, изучающим выражением. Он видел. Видел его красные щеки, слишком блестящие глаза, учащенное дыхание, которое Джаред тщетно пытался контролировать. Видел, как тот сидит на кровати, слишком прямо, слишком напряженно. — Джей? — Шеннон сделал шаг вперед. — Ты в порядке? Джаред не выдержал и встал. — Всё, хватит, ложись уже, — нервно сказал он, подходя к брату и мягко толкая его к кровати. Его голос звучал немного хрипло, но он надеялся, что Шеннон припишет это волнению. — Это и есть твой подарок. Принимай. Шеннон, удивленный, но покорный, молча лег. Его глаза с любопытством следили за Джаредом, который забрался на кровать, и сразу же оседлал его бедра. Джаред почувствовал под собой теплое, расслабленное и такое любимое тело, и тот самый, только начинающий набухать, член. Острая, почти болезненная вспышка удовольствия пронзила его и его собственный член, скрытый футболкой, отозвался пульсацией, умоляя о контакте. Но он не торопился, это не его день. Он чуть приподнялся, уменьшая такой желанный контакт и начал целовать. Медленно. Сначала просто губы Шеннона — мягкие, чуть приоткрытые от удивления. Потом его челюсть, шею, ключицы. Его губы и язык заскользили по влажной коже, прикусывая, впитывая запах мыла и подлинной, чистой сущности брата. Он целовал его грудь, ласкал языком живот, чувствуя, как вздрагивают, а затем расслабляются мышцы под губами. И собственная футболка снова стала пыткой. Он прижимался к брату, а застиранная ткань, став препятствием, проходилась по его затвердевшим, болезненно чувствительным соскам. Каждое движение заставляло ткань царапать их, посылая в мозг острые, щекочущие сигналы, которые тут же концентрировались в пульсацию между его ног. Он сжимал зубы, продолжая свою работу, пальцами рисуя круги на бедрах брата, а все его существо кричало от потребности прикоснуться к себе, потереться о твердый член под ним, просто кончить наконец. Но он видел, как веки Шеннона тяжелеют, как его дыхание становится глубже и ровнее. Он видел, как исчезает остаточное напряжение в его плечах. И это зрелище было наградой. Он делал это ради этого. Ради того, чтобы увидеть, как его брат, несущий на себе весь их мир, наконец-то расслабляется и отдается ему. — Джей, — прошептал Шеннон, его голос был низким и густым от наслаждения. Он легко, не настаивая, провел кончиками пальцев по обнаженным бедрам Джареда, и тот зажмурился, прижавшись на мгновение лицом к его груди. Затем, выдохнув, Джаред отмер и продолжил свой медленный, исследующий путь губами. Старая футболка стала его единственным укрытием, застиранная ткань, успешно скрывала правду о его состоянии. Но когда он вдруг двинул бедрами, выпрямившись и поменяв положение на более удобное, край футболки неожиданно коснулся головки его члена. Кожа там была оголенным нервом, гиперчувствительной и мокрой от собственной смазки. Мимолетное, шелковистое прикосновение ткани было словно удар тока. Его тело напряглось в дуге, он замер на секунду, почувствовал, как растеклась новая горячая капля влаги, тут же впитавшись в ткань. Джаред ахнул, звук сорвался с его губ — короткий, сдавленный, больше похожий на болезненный вздох. И он почувствовал, как Шеннон замер. — Джей? — голос брата прозвучал хрипло и настороженно. — Ты в порядке? — Да, — выдохнул Джаред, его собственный голос показался сиплым и чужим. Он снова прижался губами к бедру брата, пытаясь скрыть свое пылающее лицо, заглушить вой плоти. — Ты просто… просто чувствуй. Шеннон не стал настаивать, но его руки скользнули под футболку и снова провели по его горячим, влажным от испарины бедрам. Прикосновение было шокирующим. Знакомые, шершавые ладони на голой, нежной коже. Джаред замер, его собственное дыхание застряло в горле. Он пытался сохранить контроль, продолжая целовать грудь Шеннона, но все его существо сфокусировалось на этих точках контакта. — Ты весь дрожишь, — тихо прошептал Шеннон, и в его голосе не было вопроса. Было понимание. Его пальцы медленно поползли вверх, по ребрам, к лопаткам, ощущая каждый напряженный мускул, каждую нервную вибрацию. Джаред не мог больше этого выносить. Он резко выпрямился и откинул голову назад, зажмурившись. Та самая проклятая футболка от рук брата натянулась на его торсе, и откровенно вырисовывала каждый изгиб его тела, включая напряженную линию члена, упирающегося в ткань. Он почувствовал, как Шеннон под ним затаил дыхание, почувствовал, как его собственное тело, доведенное до предела долгой пыткой ожидания и дразнящих прикосновений, вот-вот сорвется. Стыд, желание, нежность и животная потребность в близости смешались в нем в один клубок. И когда Шеннон наконец коснулся его через мокрую от смазки ткань, Джаред издал долгий, сдавленный стон, в котором смешались и облегчение, и новая волна желания. Это прикосновение стало последней каплей. Он резко приподнялся на коленях, все еще сидя на бедрах Шеннона, и его дрожащие пальцы нашли давно вставший член. Он направил его в себя, к тому всё еще саднящему, тщательно подготовленному входу. — Джей, стой, подожди, ты же… — начал Шеннон, но было уже поздно. Джаред медленно, но без колебаний опустился на него. Наполнение было шокирующе легким, почти безболезненным и таким знакомым. Он неторопливо скользнул вниз до самого основания, и в его голове вспышкой промелькнула отстраненная, почти гордая мысль: Сработало. Я все сделал правильно. Шеннон под ним резко выдохнул, его глаза широко распахнулись от удивления, и он рухнул на подушки обратно. Его руки инстинктивно снова ухватились за бедра Джареда. А он сам замер на мгновение, ощущая ту самую полноту. Это было иначе. Глубже. Более властно. Он был не просто принимающей стороной, он был тем, кто контролировал глубину, угол, ритм. Джаред выдохнул и одним рывком снял наконец с себя ненавистную футболку, откинув ее в сторону, его обнаженная кожа заблестела, покрытая тонкой пленкой пота. Он начал двигаться. Медленно, сначала просто приподнимаясь и опускаясь, прислушиваясь к реакции своего тела. Он мог менять угол, и он тут же воспользовался этим, слегка отклонившись назад, и почувствовал, как головка Шеннона задевает внутри него ту самую точку. Он прикусил губу, чтобы не застонать, и его глаза потемнели от наслаждения. Рука сама потянулась к собственному члену, по прежнему напряженному и чувствительному. Он обхватил его, начав двигать ладонью в такт своим движениям на Шенноне. Это было слишком. Двойная стимуляция, контроль над ситуацией, вид потерянного лица брата внизу — все это слилось в ослепительный коктейль. Он ускорился, уже не думая ни о чем, кроме своих ощущений. Его дыхание стало прерывистым, он метался, меняя положение, находя новые углы, пока не нашел тот самый, идеальный, который заставлял его стонать, не сдерживаясь от нарастающего удовольствия. Он смотрел на Шеннона, на его зажмуренные глаза, на полуоткрытый рот, и чувствовал не просто удовлетворение, а дикую, первобытную власть. Власть дарить и власть брать. И в этот момент он понял, что этот его подарок оказался не столько подарком брату, а скорей самому себе. Подарок контроля. Подарок собственной силы. Пик был близок. Джаред двигался в исступленном ритме, его тело было одним сплошным нервом, а мир сузился до шума в ушах и влажного жара, разрывающего его изнутри. И тогда Шеннон, чье дыхание уже давно превратилось в сплошной хрип, сделал это. Его рука накрыла его собственные пальцы на члене, заменив своими. Жестко. Властно. Контраст был ошеломительным. Нежная, почти болезненно чувствительная кожа его члена и головки оказалась в грубой, знакомой до боли ладони. Это было одновременно и шокирующе, и бесконечно правильно. Его брат. Его Шенн. И этот контраст — нежность его плоти и твердая шершавость руки брата, стал тем самым финальным толчком. Джаред закричал. Длинно, безумно, выворачивая душу наружу. Его тело выгнулось в немой судороге, и он почувствовал, как из него вырывается теплая волна, заливая живот и руку Шеннона. В тот же самый миг, будто его собственный крик стал спусковым крючком, он почувствовал ответный, глубокий толчок внутри. Джаред рухнул на брата, его тело обмякло, опустошенное и переполненное одновременно. Он чувствовал пульсацию внутри себя и последние спазмы в своей еще дергающейся плоти под ладонью Шеннона. Не было ни стыда, ни страха. Только оглушительная, всепоглощающая ясность. Они пришли к этому вместе. И кончили вместе. Слитые в один момент абсолютной, животной правды. Шеннон не отпускал его, его рука все еще лежала на нем, а другая крепко держала его за спину, прижимая к себе. Наступившая тишина была теплой и густой, как мед. Джаред лежал, раскинувшись на Шенноне как скат на песке, прислушиваясь к тому, как бешеный ритм его сердца постепенно замедляется, сливаясь с ровным гулом в груди брата. Он чувствовал, как тот проводит рукой по его спине — медленно, лениво, почти бессознательно. — Джей, — тихо прошептал Шеннон, его губы шевельнулись у виска Джареда. — Как… ты так легко? Тебе не больно? Вопрос повис в воздухе и Джаред почувствовал, как по его щекам и шее начала разливаться горячая волна стыда и смущения. Он прижался лицом к его мокрому плечу, пытаясь спрятаться, и его ответ прозвучал глухо, почти неразборчиво: — Я… я растянул себя. Пока ты был в душе. Он чувствовал, как Шеннон под ним замер, рука на его спине остановилась. — Что? — прошептал тот, и в его голосе было чистое, неподдельное изумление. — Это был подарок тебе, — еще тише, почти шепотом, проговорил Джаред, вжимаясь в брата ещё сильнее, словно хотел провалиться сквозь него. — Я хотел… чтобы все было идеально. Чтобы ты не тратил силы. Чтобы ты мог просто… получать удовольствие. Он боялся поднять на него взгляд. Боялся увидеть отвращение, непонимание или, что еще хуже, жалость. Внезапно этот его поступок показался ему не романтичным жестом, а чем-то постыдным и уродливым. Но вместо этого он почувствовал, как грудь Шеннона под его щекой дернулась в беззвучном, прерывистом смешке. А потом сильные руки обхватили его и перевернули на спину, и Шеннон оказался над ним, опираясь на локти. Его глаза, еще темные от страсти, смотрели на Джареда с такой нежностью и таким потрясением, что у того перехватило дыхание. — Идиот, — он прошептал беззлобно. — Мне не нужен идеал. Мне нужен ты. Всегда ты. Он наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, с чувством, в котором было больше благодарности и признания, чем страсти. — Ты не должен был этого делать, — прошептал он, отрываясь. — Я бы и так… — Я знаю, что ты бы и так, — перебил его Джаред, наконец поднимая на него взгляд. Его смущение начало рассеиваться, сменяясь робкой уверенностью. — Но я хотел сделать это для тебя. Сам. Чтобы ты почувствовал, что я… что я тоже могу о тебе заботиться. По-своему. — Ты, — прошептал Шеннон, проводя большим пальцем по его пылающей щеке, — самый удивительный, самый прекрасный и самый развратный Джаред во всей Вселенной. Джаред фыркнул, от смущения и облегчения. — Развратный? — В самом лучшем смысле этого слова, — Шеннон наклонился и снова поцеловал его. Медленно, с невероятной нежностью. — Ты думал обо мне. Готовился ко мне. Пока я просто стоял под водой и пытался отмыть портовую грязь. — Я думаю о тебе всегда, — честно признался Джаред, обвивая его шею руками. — Это не новость. — Но так… — Шеннон снова поцеловал его, скользнув языком по нижней губе, напоминая о только что пережитом удовольствии. — Так ты еще не думал. Это… черт, Джей. — Он чуть отстранился, его дыхание сбилось. — Это самый горячий подарок, который мне кто-либо когда-либо делал. — Значит, тебе понравилось? — тихо спросил Джаред, все еще немного неуверенно. В ответ Шеннон издал низкий, горловой звук, похожий на рычание, и снова прижал его к матрасу, его тело, тяжелое и горячее, полностью накрыло его. — Понравилось? — он прошептал ему в губы, прежде чем снова начать целовать. — Джей, да я чуть не кончил снова от одной этой мысли. Мой застенчивый, тихий брат, и вдруг такой нетерпеливый, что сам готовит себя для меня. Его слова, грубые и прямолинейные, заставили Джареда выгнуться от новой волны желания. Шеннон не отпускал его, поцелуями он неторопливо сползал вниз, оставляя влажные следы на его коже, словно заново вспоминая каждый дюйм его тела. Джаред лежал, покорный и трепещущий, когда губы Шеннона достигли его бедер. Он замер на мгновение, его дыхание горячим веером расходилось по влажной коже. Это была та самая пауза, которую Джаред научился узнавать — момент собранности, контроля, когда весь мир для Шеннона сужался до точки, до единственной задачи. И когда Шеннон мягко, но настойчиво перевернул его на живот, то он беззвучно подчинился, уткнувшись лицом в подушку и все его тело напряглось в предвкушении. Он лежал и ждал, распластанный, как подопытный, сердце заколотилось где-то в горле, смешиваясь с остатками сладости на языке и горьковатым привкусом страха, что все это когда-нибудь может исчезнуть. — Тш-ш-ш, — прошептал Шеннон, его дыхание коснулось кожи ягодиц. — Просто расслабься. И это случилось. Первое прикосновение. Сначала это были только губы. Мягкие, обжигающе нежные, они прикоснулись к его чувствительному, растянутому входу, который все еще остаточно пульсировал. Джаред ахнул, дернувшись всем телом, но руки брата, лежавшие на его бедрах, мягко, но неукоснительно прижали его к матрасу. Шеннон делал с ним такое один раз, когда он был в истерике от новостей, что их разыскивают и Джаред запомнил только свой шок и неверие, но сейчас, сейчас все было по-другому. Язык скользнул по разогретым, слегка припухшим стенкам, и он застонал, длинно и безнадежно, уткнувшись лбом в подушку. Дикий, животный стыд смешивался с пронзительным, почти болезненным наслаждением. Слезы выступили у него на глазах от этой абсолютной, обнажающей душу нежности. — О чем ты думал? — вдруг тихо спросил Шеннон, отрываясь, его голос был низким, хриплым от желания. — Когда готовил себя для меня? О чем ты думал, Джей? Джаред пытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь еще один сдавленный стон, когда язык Шеннона снова коснулся его, на этот раз чуть настойчивее, словно напоминая о вопросе. — Я… — голос Джареда сорвался. Он был благодарен, что его лицо скрыто в подушке. — Думал о тебе. Только о тебе. Горячий, влажный язык снова скользнул по периметру, легкий, как паутинка, вызывая не спазм, а долгий, томительный стон, который вырвался из груди Джареда против его воли. Он впился пальцами в скомканную простынь, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом уплывающем мире. — Хм-м, — Шеннон снова заговорил, и его слова вибрировали прямо против его кожи, заставляя все тело Джареда крупно вздрагивать. — А о чем именно? О том, как я буду касаться тебя? — Язык скользнул круговым движением. — Или о том, как я буду внутри? — В-всё… сразу, — выдавил Джаред, его бедра непроизвольно приподнялись, ища большего контакта. Стыд отступил, смытый накатывающей волной чистого, концентрированного удовольствия. Язык нашел центр, нажал, не проникая, а лишь оказывая невероятное, точечное давление. По телу Джареда побежали мурашки, за ними сразу волна жара. Он зажмурился, мир за окном мотеля, тусклый и серый, перестал существовать. Осталось только прерывистое дыхание и этот рот, этот язык, творящий с ним что-то невообразимое. — Ты хотел кончить тогда? — продолжал допрашивать Шеннон, его пальцы нежно легли на его поясницу, удерживая, но не сковывая. — Когда был один? Терпел? Ждал меня? Джаред вздрогнул всем телом, его бедра задрожали, предательски выдавая его возбуждение, которое, казалось, никогда полностью не уходило. — Боже, да, — голос сорвался на высокий, протяжный стон, когда язык Шеннона нашел особенно чувствительное место. — Я… я думал о тебе. О том, как ты войдешь в меня. Как будешь смотреть на меня. Я еле сдержался… это была пытка. Признание, вырвавшееся наружу, было горьким и сладким одновременно. Он выставил напоказ свою слабость, свою нужду, и Шеннон не отверг её. Наоборот, он снова прильнул к нему губами, как будто выпивая его стыд и превращая его в нечто прекрасное. Его руки скользнули ниже, приподняли бедра, и тогда язык наконец вошел в него. Неглубоко, всего на сантиметр, но для Джареда это было как удар током. Он взвыл, спина выгнулась дугой, ноги затряслись. Это было слишком. Слишком интимно, слишком откровенно, слишком много. Слезы, горячие и соленые, выступили на глазах и впитались в подушку. Шеннон почувствовал это, возможно, по дрожи в теле под ним, и снова замер. Он поднял голову, его глаза были темными, почти черными от желания, но в них читалась тревога. — Джей, что, больно? — Нет! — выдохнул Джаред, почти крича, хватая его за руку, боясь, что тот отдалится. — Нет… не останавливайся. Шеннон не стал настаивать. Он кивнул, опустил голову, но теперь его движения стали увереннее, настойчивее. Язык глубже проникал в него, губы сжимались, посасывали и Джаред терял связь с реальностью. Он слышал только влажные звуки, собственные прерывистые стоны и тяжелое дыхание брата. Шеннон, все еще лаская его языком, добавил палец. Все то же, знакомое до боли место, было теперь нежным и податливым, и он вошел без сопротивления, сразу скользнув глубоко. Джаред издал сдавленный звук, когда палец, безошибочно нашел свою цель и острое, яркое удовольствие, похожее на удар тока, пронзило его с головы до ног. Его тело вздрогнуло и выгнулось, буквально подбросив его на матрасе. Нежная ласка мгновенно превратилась в нечто иное. Что-то жгучее, немедленное и требовательное. — А-ах! — его крик был коротким и обрывистым. Вся та мучительная напряженность, которую он испытывал раньше, когда сидел на бедрах брата, вся та борьба за контроль — всё это вернулось в один миг, сжавшись в тугой, горячий узел внизу живота. Его член, снова напрягся, мазнув по простыне, ударив по животу с почти болезненной силой, и новая капля смазки выступила на кончике. Шеннон не убирал палец. Он мягко, но настойчиво продолжал нажимать на ту самую точку, выбивая из Джареда прерывистые, хриплые стоны. — Шенн… — его голос был слабым, разбитым, полным мольбы. — Я не могу… я сейчас… Шеннон почувствовал, как все тело Джареда напряглось, как тетива, готовясь кончить. Но вместо того, чтобы довести его до края, он медленно, почти с сожалением, извлек палец. Воздух с шипением вырвался из легких Джареда, и он тихо застонал от разочарования и недоумения. Его бедра инстинктивно двинулись назад, пытаясь вернуть утраченное наполнение, но Шеннон мягко, но твердо удержал его. — Как ты хочешь? — тихо спросил он, голос был хриплым, но ясным. — Скажи мне. У Джареда не было сил на слова. Воздух с шипением вышел из его легких, и ответ родился как беззвучный шепот, едва различимый шевелением губ: — Всё равно как… Тебя… Я хочу тебя. Это была не просьба, а молитва. Последнее, что у него оставалось. И брат, услышав ее, не заставил себя ждать. Джаред почувствовал, как головка члена Шеннона прижалась к его входу, все еще влажному и расслабленному. Давление было интенсивным, но не резким. Джаред задержал дыхание, чувствуя, как его тело, уже второй раз за этот вечер, растягивается, принимая. Когда Шеннон полностью вошел в него, они оба замерли на мгновение, и Джаред почувствовал, как дрожит не только его собственное тело, но и тело Шеннона. — Боже, Джей, — прошептал тот, его голос был полон изумления, словно он каждый раз открывал это заново. И тогда он начал двигаться. Медленно, сначала, каждый толчок точный и глубокий. Джаред вцепился в подушку и довольно застонал. Он понимал, что долго не протянет ни он ни брат и от этого внутри все сжималось в сладком предвкушении. Ритм ускорялся. Шеннон терял контроль, его движения становились более резкими, более требовательными. Джаред поддавался каждому толчку, встречая его, поощряя тихими, прерывистыми мольбами. — Да… вот так… Шенн, пожалуйста… ещё… Его собственное возбуждение давно достигло пика. Он чувствовал, что накопленному внизу живота напряжению не хватает буквально пары движений, чтобы взорваться. И Шеннон, словно чувствуя это, опустил руку вниз, обхватив его член, сжав в такт своим толчкам. Этого было достаточно. Оргазм накатил на Джареда с сокрушительной силой. Он закричал, его тело напряглось как струна, а затем расслабилось в серии судорожных спазмов. Мир на мгновение побелел, и он ничего не чувствовал, кроме волн удовольствия, катящихся через него. Шеннон продолжал двигаться, его ритм стал хаотичным, и через несколько толчков он тоже замер, с тихим стоном выдохнув его имя. Джаред почувствовал, как его заполняет тепло, и это ощущение, такое интимное, заставило его снова вздрогнуть. Затем тишина. Знакомая тяжесть и горячее дыхание на своей шее. И медленное, неохотное отделение. Шеннон вышел из него, и Джаред почувствовал пустоту, физическую, осязаемую. Но прежде, чем успел зародиться страх, брат рухнул рядом, тяжело дыша, и притянул его к себе, обвив руками так крепко, что ему стало трудно дышать. Джаред прижался лицом к потной груди, слушая бешеный стук его сердца. Мир остался маленьким и теплым. В нем по-прежнему был только Шеннон. Его запах, его тепло, его руки и никаких лишних мыслей. Только тихая, безоговорочная уверенность. Я твой. Ты мой. Пальцы брата, медленные и ленивые, запутались в его мокрых от пота волосах, откидывая пряди со лба. Это прикосновение, такое нежное, должно было вызвать волну счастья, но вместо этого в горле у Джареда защемило. Он прижался губами к ключице Шеннона, чувствуя на языке солоноватый вкус его кожи, и выдохнул слова, которые внезапно обожгли его изнутри стыдом. — Это, вообще-то… — голос прозвучал хрипло, простужено. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Это у тебя сегодня день рождения. А не у меня. Он не поднимал головы, говоря это в его кожу. Весь его план, тщательно продуманный, но такой наивный, рассыпался в прах. Он ведь правда хотел сделать подарок. Хотел, чтобы все было идеально, по-взрослому. Он растянул себя, терпя неловкость и жжение, представляя, как удивит брата, как перехватит инициативу, как подарит ему наслаждение, без необходимости контролировать. Он начал первым, оседлал его, глядя в эти глаза, полные изумления и чего-то еще, чего Джаред не смог распознать. И это был прекрасный первый оргазм, его триумф. Но потом… Потом все перевернулось. И началось другое. То, что выжгло из него все разумные мысли, превратило в стонущее, требующее животное. Второй оргазм, оглушительный, постыдный в своей интенсивности, вывернул его наизнанку. И теперь, лежа в луже спермы и стыда, он понимал: он все испортил. — Я хотел… — его голос дрогнул. — Это же твой день. А получилось… опять все для меня. Он замолчал и зажмурился, в попытке удержать внезапно накатившие глупые, жгучие слезы. Он хотел быть сильным, соблазнительным, желанным. А стал неконтролируемой игрушкой, которая снова требовала, чтобы ее собрали и утешили. Шеннон замер на секунду, его пальцы застыли в волосах. Затем раздался тихий, грудной звук, нечто среднее между смешком и вздохом. — Дурак, — произнес он мягко, и его голос был низким и хриплым. — Ты подарил мне себя. Всего. Без остатка. Ты думаешь, есть что-то, что может сравниться с этим? Он потянулся и его губы легко коснулись виска Джареда. — Ты позволил мне видеть себя таким. — Шеннон выдохнул, и его дыхание обожгло кожу. — Это лучший подарок, который кто-либо мог мне сделать. Поверь. А то, что было после… Это уже был мой подарок. Тебе. За твою смелость. И за твое доверие. Я не мог оставить такое без ответа. Джаред лежал, прислушиваясь к стуку сердца Шеннона, и слова брата медленно просачивались в его сознание, растворяя острые углы стыда и неуверенности. Он все еще чувствовал легкую дрожь в ногах и призрачное эхо прикосновений на коже — следы той бури, что пронеслась над ними. — Но я хотел… — снова начал он и замолчал, понимая, что все его «хотел» были фантазиями, красивыми и нежизнеспособными в их суровой реальности. Шеннон, не отпуская его, провел ладонью по его спине, медленно, от лопаток до поясницы. Жест был не сексуальным, а успокаивающим, утверждающим. — Ты подарил мне то, чего я не просил, потому что боялся, что это слишком, — тихо проговорил Шеннон, его губы шевелились у виска Джареда. — Ты подарил мне правду. Без прикрас. — Он слабо усмехнулся. — Ты и представить не можешь, как это… видеть тебя таким. Он медленно поднял голову, встречая его взгляд. В тусклом свете, пробивающемся сквозь жалюзи, глаза Шеннона казались бездонными, полными такой нежности, что у Джареда снова перехватило дыхание. — Я испугался, — наконец признался Джаред, и его голос прозвучал по-детски хрупко. — Когда ты… когда ты начал это делать. Я подумал, что ты сейчас увидишь, какой я на самом деле ненасытный, жадный и… оттолкнешь. Шеннон смотрел на него не моргая. — Ну, во-первых, мы не первый раз это делаем, а во-вторых, как я тебя оттолкну? — Его рука снова поднялась к его лицу, большой палец провел по влажным ресницам. — Эта ненасытность… эта жадность… она вся моя. И только моя. И я никогда не откажусь от того, что принадлежит мне по праву. В его голосе прозвучала та самая, редкая нота собственника, от которой по спине Джареда пробежали мурашки. Не та, что давит и ограничивает, а та, что защищает и дает право быть собой. Быть таким — сломанным, жадным, безрассудным в своей любви. Джаред наклонился и прижался к его груди, закрыв глаза. Физическая усталость накрывала его тяжелой, теплой волной, но ум наконец затихал. — С днем рождения, Шенн, — прошептал он, и в этих словах теперь не было досады, а лишь тихое смирение и принятие. — Это был лучший подарок, спасибо, — так же тихо ответил Шеннон. Он потянулся к выключателю, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь мерцанием неоновой вывески мотеля сквозь щели в шторах и ровным шумом дождя. Шеннон устроился поудобнее, притянув Джареда к себе повыше, так, чтобы голова лежала на его плече, их ноги переплелись. Джаред слушал его дыхание, чувствовал, как грудь брата плавно поднимается и опускается под его щекой. Здесь, в этой темноте, пахнущей сексом и дешевым мылом, он был дома. Он был целым. И под мерный стук дождя, под ровное дыхание Шеннона, он наконец позволил себе уснуть, зная, что проснется в тех же руках, которые его не отпустят. Никогда