Покаяние

Обратный путь казался Ки Хуну бесконечным. Остров в вечерних сумерках за окном машины превратился в размытую линию, от которой нестерпимо резало глаза. Всё началось с едва заметной пульсации в висках. Сначала Ки Хун пытался убедить себя, что это просто усталость, но с каждым километром боль становилась всё более навязчивой. Она медленно сжимала основание черепа, отдаваясь ударами в такт сердцебиению. — Ки Хун? Голос Ин Хо, раздавшийся в замкнутом пространстве салона, заставил Сона вздрогнуть. — М? — Ки Хун не повернул головы. Он боялся, что если шевельнёт шеей, то мозг просто расколется надвое. — Ты притих. Нога как? — Ин Хо то и дело бросал на него короткие взгляды. — Нормально, — соврал Ки Хун, зажмуриваясь. Противная боль теперь обосновалась под веками. К ней добавилась тошнота, подступающая к горлу при каждом повороте машины на извилистой дороге острова. Ки Хун попытался сделать глубокий вдох, но воздух в салоне вдруг стал тяжёлым, лишённым всякого кислорода. Внутри нарастало странное ощущение неправильности. Это была не просто усталость после долгого дня. Это было чувство, будто в его теле разом перегорели все предохранители, и сейчас он движется по инерции. Когда машина наконец, остановилась у дома, Ки Хун почувствовал не облегчение, а настоящий ужас. Ему сейчас нужно было найти в себе силы выйти, дойти до двери и самое главное — не выдать своего состояния. Сон разозлился на себя. Он вёл себя как мальчишка, который скрывает разбитую коленку, лишь бы его не загнали домой раньше времени. Он знал, что стоит ему хоть раз поморщиться чуть дольше обычного, как во взгляде Ин Хо поселится беспокойство. Хван и так слишком много на себя взял. Он опекал Сона так, что порой становилось не по себе от собственной беспомощности. Ки Хун просто хотел, чтобы этот вечер остался обычным. Чтобы они просто зашли в дом, покормили кота и вместе приготовили чёртов улов. В наступившей тишине шум крови в ушах стал оглушительным. Ки Хун попытался встать, стараясь двигаться как можно естественнее, но колено отозвалось резкой болью, а земля под ногами внезапно стала мягкой и ненадёжной. Весь его план не выдать себя начал рушиться в ту самую секунду, когда он попытался сделать первый шаг. Мужчина сжал зубы так, что челюсть свело судорогой. Собственное тело казалось ему предателем. Он сделал глубокий вдох, стараясь подавить тошноту, и с усилием выпрямился. — Ки Хун? — Всё в порядке, — бросил он через плечо, не глядя на Ин Хо. Голос прозвучал на удивление ровно, хотя в голове в этот момент что-то противно щёлкнуло. Ки Хун заставил себя сделать шаг, затем другой. Сейчас им двигало только одно желание: добраться до своей комнаты. Закрыться. Упасть на кровать и провалиться в темноту, где не нужно будет делать вид, что ты не рассыпаешься на части. Ему нужно было всего несколько минут тишины, чтобы переждать приступ, как он сделал это в прошлый раз. Дом встретил привычным гудением осушителей. Из гостиной с мяуканьем выскочил Янмаль, бросившись к ногам и преграждая путь. Ки Хун едва не споткнулся, и сердце тут же отозвалось болезненными толчками. Ин Хо зашёл следом, неся ведро с рыбой. Он двигался спокойно, но Сон кожей чувствовал его взгляд, затылком ощущая, как Хван сканирует каждое его движение. «Только не здесь. Пожалуйста, не на глазах у него», — взмолился Ки Хун про себя, чувствуя, как по лбу скатывается капля холодного пота. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. — Я просто устал, Ин Хо, — перебил Сон, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он не стал дожидаться ответа, боясь, что если увидит в глазах Хвана понимание или, того хуже, жалость, то окончательно потеряет остатки воли. Ки Хун двинулся в сторону комнаты. Стены слегка покачивались, и ему пришлось опираться, чтобы не потерять ориентацию. Мужчина буквально завалился внутрь, едва не придавив Янмаля, который успел проскочить следом в узкую щель. Ки Хун прислонился спиной к прохладному дереву, чувствуя, как по позвоночнику стекает холодный пот. Сил на то, чтобы сделать ещё шаг, не осталось. Сон зажмурился, сжав руки в кулаки, больно впиваясь в кожу. Один. Сердце ударило в рёбра с такой силой, что в ушах отозвалось болезненным звоном. Два. Оно замерло, пропуская такт и заставляя Ки Хуна испуганно распахнуть глаза. Три... Четыре. Ритм путался, сбивался. Сону хотелось надеяться, что это просто паническая атака. Он оттолкнулся от двери, заставляя себя дойти до ванной. В зеркале на него в ответ смотрел чужой человек: бледная кожа, вернувшиеся тёмные круги под глазами. Звук бегущей воды показался оглушительным. Ки Хун зачерпнул её в ладони и плеснул себе в лицо. Один раз, второй, третий. Холод должен был привести в чувство, должен был разогнать серую муть, но вместо этого он почувствовал, как немеют кончики пальцев. Он замер. Ледяные капли стекали за шиворот, но он их почти не чувствовал. Всё его внимание было приковано к отражению в зеркале, которое внезапно начало плыть. В глазах предательски защипало. Это не было жалостью к себе, это был ужас. Онемение, начавшееся с кончиков пальцев, теперь поднималось выше. «Опять», — пронеслось в голове. — «Это происходит опять». Липкая паника сдавила горло. — Нет... — выдохнул он, и собственный голос показался чужим. Ки Хун снова взглянул в зеркало. Из-за влаги, щипавшей глаза, его лицо превратилось в белое пятно с двумя чёрными провалами вместо глаз. Его накрыло осознание: если он сейчас ляжет в кровать, как планировал, то может больше не встать. Просто исчезнет в этой тишине, и Ин Хо найдёт его слишком поздно. Эта мысль ударила наотмашь, заставляя сердце сделать болезненный судорожный толчок. Страх показаться слабым, желание быть «нормальным» — всё это в одночасье вылетело из головы, оставив место только отчаянному желанию жить. Ки Хун судорожно вдохнул, и этот вдох отозвался в груди хриплым свистом. Перед глазами, застилая отражение, вдруг вспыхнуло лицо Ка Ён. Он не слышал её смеха целую вечность. Он обещал ей прилететь, хотел исправить всё то, что причинил ей своими долгами и вечным отсутствием. Он выжил оба раза на играх, выкарабкался из комы — и всё ради того, чтобы уйти вот так? В пустой ванной на отдалённом острове, так и не сказав ей, как сильно её любит? Так и не попросив прощения за то, что не был тем отцом, которого она заслуживала? Горло перехватило невидимыми тисками. Если он сейчас сдастся, если позволит этой темноте забрать себя из гордости, то он не просто умрёт, он предаст её снова. Окончательно. — Не сейчас... — прохрипел он, впиваясь ногтями в края раковины. — Только не сейчас. Мысль о дочери стала последним рывком, который заставил тело двигаться. Ки Хуну было плевать, как он выглядит, плевать на контроль Ин Хо и на то, что завтра всё может измениться. Он просто хотел, чтобы его сердце не останавливалось. Шатаясь, он оттолкнулся от раковины. Дверь ванной поддалась не сразу — пальцы, ставшие чужими, беспомощно соскальзывали с гладкой ручки. Он почти не чувствовал своих ног, когда вышел в комнату, пошатываясь и задевая плечом косяк. Направился к выходу, хватаясь за шею, словно пытался нащупать там жизнь или разогнать удушье, сжимающее горло. Пальцы беспорядочно скребли по коже, но он почти не чувствовал их касаний. Дверь комнаты казалась непреодолимой преградой: он дважды ударил по ручке ладонью, прежде чем замок, наконец, щёлкнул. Дверь распахнулась, и Ки Хун буквально вывалился в коридор, едва не сбив с ног Ин Хо. Тот стоял, занеся руку для стука. Хван выглядел встревоженным: плечи напряжены, во взгляде подозрение. Очевидно, он был там всё это время, прислушиваясь. Увидев Ки Хуна, Ин Хо инстинктивно сделал шаг назад, но тут же подался вперёд, хватая Сона за плечи и не давая рухнуть. Тот вцепился в рубашку Ин Хо на груди, сминая ткань онемевшими пальцами. — Ин Хо, — Ки Хун заставил себя позвать мужчину, хотя челюсть сводило судорогой. Взгляд, лихорадочный и молящий, впился в лицо Хвана. — Мне... Помоги мне. Ин Хо не стал задавать лишних вопросов. Осторожно помог Ки Хуну осесть на пол, одной рукой прижимая его к себе и не давая завалиться на бок, а другой уже тянулся к телефону, одновременно пытаясь нащупать пульс на ледяном запястье. Ки Хун уткнулся лбом в чужое плечо, тяжело и рвано дыша. Тепло человеческого тела рядом казалось сейчас единственным якорем. — Пожалуйста... — прохрипел он, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. — Ка Ён... я должен... — Тише, — перебил Ин Хо, сжав его ладонь. — Сейчас ты ничего не должен, кроме одного — дышать.

***

Хван чувствовал, как под его ладонями рушится всё то, что он выстраивал последние месяцы. Вес Ки Хуна, навалившегося на него, казался неестественно тяжёлым, словно из него уходила сама жизнь, оставляя лишь пустую оболочку. Мужчина стоял под дверью последние пять минут, и каждая секунда тишины била по нервам. Когда замок щёлкнул, и Ки Хун буквально выпал ему в руки, Ин Хо на мгновение оцепенел. Лицо Сона было не просто бледным, оно казалось прозрачным. В глазах плескался ужас, а пальцы, сжавшие ткань рубашки, были ледяными. Ин Хо осторожно опустился на пол, увлекая Ки Хуна за собой и сжимая его запястье. Пульс был едва уловимым. Ин Хо набрал Кима, описал ситуацию. Врач приказал немедленно везти Сона в центр, запретив ждать скорую, которая потеряла бы слишком много времени на дорогу до острова и обратно. Он продиктовал чёткий алгоритм: как уложить Ки Хуна в машине, как стимулировать его сознание, если тот начнёт отключаться, и на какие симптомы реагировать для оказания первой помощи. Ин Хо слушал, запоминая каждое слово. Ему казалось, что секунды ускользают, как песок сквозь пальцы, и каждое мгновение, проведённое в неподвижности на полу, отдаляет их от спасения. Нужно было надавить на Ки Хуна и заставить остаться под наблюдением врачей в клинике, когда Ким хмурился над результатами анализов. Ин Хо чувствовал себя эгоистом: он так дорожил их общим покоем на острове, так хотел верить, что всё уже позади, что позволил себе проявить слабость там, где нужно было проявить жёсткость. Но сейчас об этом думать было уже поздно. Ему было страшно. Страшно не успеть, страшно снова остаться в той пучине одиночества, из которой Ки Хун вытащил его одним своим присутствием. Позже, пытаясь восстановить в памяти путь, он видел лишь прерывистые кадры: неоновые вывески, сливающиеся в одно, свет фар встречных машин и стрелку спидометра, которая, казалось, замерла в красной зоне. Он гнал так, словно за ним гналась сама смерть. Ему было плевать на правила: он пролетал перекрёстки на запрещающий сигнал, срезал углы и, вероятно, собрал все возможные штрафы. Всё его внимание было сосредоточено на звуках с заднего сиденья. На каждом хрипе, на каждом вдохе. Когда машина, наконец, влетела на территорию центра, Ки Хуну стало совсем плохо. Он почти перестал реагировать на голос, его сознание затягивало мутной пеленой, но он держался, насколько это вообще было возможно в его состоянии. Когда дверь реанимации закрылась, Ин Хо почувствовал, как его выдержка начинает осыпаться. Он остался стоять в пустом коридоре. Тишина, которая воцарилась вокруг, была оглушительной. Мужчина смотрел на свои руки, и видел как они дрожат. Это злило его, вызывая вспышку ненависти к собственной слабости, но остановить он её не мог. Он сжал кулаки так, что ногти больно впились в кожу, но это не помогло. Ин Хо попытался сделать глубокий вдох, но грудная клетка словно была стянута стальными обручами. Это не было физическим препятствием — лёгкие были в порядке, но мозг отказывался принимать кислород. Он знал, что чувствует. Он уже проживал это. Тот же самый запах антисептика, тот же холод, то же парализующее бессилие, которое когда-то уже ломало его жизнь в подобных коридорах. Он узнал этот липкий ужас с первого вдоха. Это было дежавю, та же невозможность что-то исправить. Но в этот раз всё было иначе. Глубоко внутри пульсировала мысль, которая пугала его так же сильно, как и призраки прошлого. «...всё светлое, к чему я прикасаюсь, непременно гублю». «Ты не губишь всё, к чему прикасаешься», — эхом отозвался в голове голос Ки Хуна. Следом в памяти всплыло другое: ощущение чужого тепла, неловкое, но искреннее. Ин Хо дёрнул плечом, словно пытаясь стряхнуть этот фантомный жест. Внутри поднялось резкое болезненное отторжение. Это тепло было опасным. Оно сделало его уязвимым, мягким, оно заставило его потерять бдительность. Он не должен был позволять Ки Хуну подходить так близко. Он не должен был чувствовать к мужчине то, что сейчас разрывало его на части. Это было неправильно, это ломало всё, что Ин Хо знал о себе самом. Но как бы он ни пытался убедить себя в том, что это лишь «ответственность» или «вина», голая правда жгла сильнее: он любил Ки Хуна. Осознание сплелось в один удушающий узел. Сердце сорвалось в бешеный неритмичный бег, ударяя в рёбра так сильно, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Ин Хо резко вдохнул, мёртвой хваткой вцепившись рукой в ворот рубашки на горле, словно пытаясь разорвать невидимую удавку. Другой рукой он тяжело упёрся в холодную стену коридора и согнулся пополам, хватая ртом воздух. Тело больше не слушалось его. — Лжец, — прошептал Ин Хо в пустой коридор. — Какой же ты лжец, Ки Хун-а.