Покаяние

Дом встретил его так, словно в нём выкачали весь воздух. Ин Хо не зажигал свет. В темноте коридора его движения были механическими. Он прошёл в гостиную и сел на диван, не снимая обуви. В панорамных окнах отражалось тёмное беспокойное море, но Ин Хо не смотрел на него. Его взгляд был расфокусирован. Янмаль бесшумной тенью скользнул к его ногам и коротко, требовательно мяукнул. Кот не понимал, почему в доме пахнет страхом и почему тот второй, чей голос был теплее, не зашёл следом. — Его здесь нет, — глухо произнёс Ин Хо. Собственный голос показался ему чужим. Хван откинул голову на спинку дивана, и тишина дома тут же заполнилась голосом доктора Кима. Чан Кён вышел из реанимации и поставил Ин Хо перед фактом. «Я ввёл его в медикаментозный сон». Ки Хуна нужно было «выключить». Не из-за того, что мозг сдался, а чтобы дать его израненному сердцу шанс биться без нагрузки, которую навязывало сознание с его страхами, болью и вечным беспокойством. «Две клинические смерти бесследно не проходят, Ин Хо. Его сердце — это часовой механизм, который начал давать сбои». «У него сердечно-сосудистая недостаточность», — продолжал Ким, не давая Хвану вставить ни слова. — «Тот ресурс, который он выгрыз у смерти в прошлый раз, почти исчерпан». «Семьдесят два часа тишины, Ин Хо. Я не пущу тебя к нему». Ким не подбирал слов и не пытался смягчить удар, как сделал бы любой другой врач, столкнувшись с ледяным взглядом. Чан Кён знал Ин Хо слишком долго, ещё с тех времен, когда на лице Хвана не было маски, а в его жизни не было власти, способной купить чьё-то молчание. И именно поэтому он сейчас имел право на безапелляционный тон. А Ин Хо позволял ему это. Ким был единственным, чья прямолинейность не вызывала у него желания уничтожить собеседника. «Твоё присутствие — это лишний шум». Ин Хо тогда ничего не ответил. Он просто развернулся и ушёл. Теперь в пустой гостиной, он попытался сделать глубокий вдох. Воздух послушно прошёл через лёгкие, но он не почувствовал облегчения, не почувствовал, что кислород насыщает кровь. В груди всё ещё стоял плотный неподвижный ком. Мужчина заставил себя выпрямиться. Медленно расправил плечи и положил руки на колени. Он внушал себе, что хаос отступит. Что сейчас он встанет, примет душ и будет ждать звонка из клиники. Он почти поверил, что взял себя в руки. Но в тишине сознание, лишённое внешних раздражителей, вдруг выдернуло из памяти обрывок сегодняшнего утра. Слишком яркий, слишком детальный, чтобы от него можно было отмахнуться. Ин Хо почти физически почувствовал, как Ки Хун перехватывает его запястье. Как прижимает его дрожащие пальцы к своей груди. «Чувствуешь? Я здесь и со мной всё в порядке». Ложь. Оказалось, что ничего не в порядке. Ин Хо замер, глядя в пустоту перед собой. Ему хотелось вытравить это воспоминание из памяти. Он вдруг понял, что задыхается. Как Ки Хун мог говорить о том, что всё в порядке, когда ритм его сердца был лишь предсмертным тиканьем сломанных часов? Ин Хо почувствовал резь в глазах. Это ощущение вызвало у него приступ яростного отвращения к самому себе. Ему не нравилось это физическое предательство, не нравилось, как реальность выбивает почву из-под ног. Он зажмурился до пульсирующих пятен перед веками и повёл шеей в сторону. Ком в горле мешал не то что дышать, даже глотать. Ин Хо резко встал. Движение было настолько порывистым, что Янмаль с перепугу скрылся где-то в тени. Хван не заметил этого. Ему нужно было движение, нужно было физически разрушить эту удушающую тишину. Мужчина дошёл до панорамного окна и упёрся лбом в холодное стекло. Море вдали продолжало бесноваться, разбиваясь о берег. Всё навалилось разом, лишая способности здраво мыслить. Ин Хо разрывало на части. Он всю жизнь прожил с чётким пониманием того, кто он и как устроен его мир. Он был мужем, он любил свою жену, он был мужчиной, чьи интересы и желания всегда имели конкретный, понятный вектор. В его «настройках» никогда не было даже намёка на то, что он может почувствовать такое к другому мужчине. Это казалось не просто неправильным, это казалось невозможным. А сейчас ещё и до ужаса неуместным. Ин Хо резко отпрянул от окна, шумно выдохнул и с силой растёр лицо ладонями, будто надеясь физически содрать с себя это новое, мешающее дышать осознание. «Прекрати», — приказал он себе. — «Сейчас не об этом. Сейчас это не имеет значения». Ему нужно было вернуться в ту версию себя, где всё было под контролем. И тут же горько усмехнулся. Кому он лжёт? Какой контроль? От него ничего не осталось ещё в тот момент, когда он позволил себе спуститься вниз в роли игрока. Ин Хо посмотрел на свои подрагивающие руки и сжал их в кулаки, больно впиваясь ногтями в кожу. Нужно было переместиться, сменить декорации. Ноги сами несли его по коридору. Он искал тишины, но в его голове стоял гул. Замер, обнаружив себя стоящим перед закрытой дверью комнаты Ки Хуна. Мужчина помедлил секунду, чувствуя, как бешено колотится пульс в кончиках пальцев. Разум кричал, что входить туда сейчас — значит окончательно капитулировать перед собственной болью. Но тело не слушалось приказов. Замок щёлкнул негромко, но в тишине дома этот звук показался выстрелом. Ин Хо вошёл и прикрыл за собой дверь, прислонившись к ней спиной. В комнате было темно, только полоска лунного света лежала на полу. Но Ин Хо не нужен был свет. Он кожей чувствовал, что здесь всё ещё витает едва уловимое присутствие Сона. Каждая вещь в этой комнате кричала о том, что её хозяин ушёл, не собираясь исчезать надолго. Хван медленно прошёл вглубь комнаты, сел на край постели и замер, уставившись в одну точку. Прошло пять минут или час — в этом пространстве время потеряло свои свойства. Глаза начало жечь от сухости, мужчина словно боялся, что если закроет веки хоть на мгновение, то окончательно провалится в темноту. Но мысли, от которых Ин Хо бежал по коридорам дома, настигли его и здесь. Он вспомнил хриплое «Помоги мне». Вспомнил, как Ки Хун вцепился в его рубашку и как в тот момент Ин Хо готов был отдать всё, что у него есть. Осознание собственного бессилия снова начало подниматься к горлу липкой тошной волной. «Люблю», — это слово теперь не просто звучало в голове, оно пульсировало в такт его собственному сердцу, превращаясь в приговор. Грудную клетку сдавило так, что Ин Хо непроизвольно согнулся, упираясь локтями в колени. Ему нужно было что-то сделать. Прямо сейчас. Иначе этот вакуум просто раздавил бы его. Он медленно протянул руку и коснулся покрывала. Ткань была прохладной, а его любовь была несвоевременной. И всё же единственной причиной, по которой он всё ещё дышал в этом доме, который внезапно стал слишком тихим. Медленно, словно преодолевая физическое сопротивление самого пространства, Ин Хо лёг на бок и прижался щекой к подушке, туда, где ещё утром покоилась голова Ки Хуна. Ему было плевать, как он сейчас выглядит со стороны. В этой пустой комнате некому было выносить приговор его слабости, кроме него самого.

***

Рассвет над Канхвадо не принёс прохлады. Июльское солнце поднялось над горизонтом, мгновенно превращая влажный туман в душное марево. Ин Хо открыл глаза. Он не помнил, как уснул и спал ли вообще. Он всё ещё лежал на боку, пальцы по-прежнему сжимали край подушки. В комнате стало светлее, в отличие от головы. Мужчина медленно сел на кровати, спустив ноги на пол. Виски отозвались пульсирующей болью. Взглянул на часы. Прошло всего шесть часов из семидесяти двух. Хван заставил себя подняться и вернуться в свою спальню, лишённую того хаоса, который Сон привносил в каждое помещение, где находился дольше пяти минут. Душ не принёс облегчения. Ледяная вода лишь на мгновение обожгла кожу, но не смогла смыть ощущение беспомощности. Переодевшись, мужчина вышел в коридор. На кухне его ждал Янмаль. Кот сидел у пустой миски, нетерпеливо постукивая хвостом по полу. Ин Хо принёс его в этот дом всего три дня назад, спихнув заботу о животном на Ки Хуна. Он хотел дать Сону якорь. Что-то, что заставило бы его просыпаться по утрам, кроме чувства вины и страха перед прошлым. А теперь этот живой комок шерсти был единственным, что связывало Ин Хо с ускользающей реальностью. Вместо того, чтобы стать якорем для Сона, кот стал обязанностью для самого Ин Хо. Ранее вся его забота была сосредоточена на одном человеке: он контролировал приём лекарств Ки Хуна, следил за его питанием, за тем, чтобы тот не застужался и чтобы его кошмары не становились слишком громкими. Весь его мир вращался вокруг этой хрупкой изломанной оси. А теперь, когда эта ось была вырвана, Ин Хо остался один на один с существом, которому сейчас было нужно только одно — чтобы его накормили. Выдохнув, Хван насыпал корм в миску. Он смотрел, как кот ест, и чувствовал странную, почти болезненную потребность делать это. Словно забота о Янмале была единственным способом продолжать заботиться о самом Ки Хуне. Если кот будет сыт, если в доме будет порядок, если всё останется так, как оставил Ки Хун, значит, ему будет куда возвращаться. Ин хо на автомате развернулся к плите. Руки двигались сами собой, выполняя заученный до автоматизма алгоритм. Достать сковороду. Разбить яйца. Щелчок конфорки. Шум масла. Он действовал как заведённый механизм, пока сознание было занято бесконечным прокручиванием вчерашних событий. И только когда он поставил на стол вторую тарелку и положил рядом вилку, рука замерла. Яичница на две порции. Идеально прожаренная и абсолютно бессмысленная. Мышечная память предала разум, выставив напоказ всю глубину его зависимости и привычку существования в ритме двоих. Янмаль на полу закончил есть и, запрыгнув на свободный стул, принялся внимательно наблюдать за Ин Хо. Кот не шипел. Он словно ждал, что Хван сейчас снова что-то сухо прокомментирует или хотя бы уберёт эту лишнюю тарелку, которая в этой тишине выглядела как открытая рана. Ин Хо замер, глядя на кота, занявшего место Ки Хуна. Тишина на кухне стала осязаемой, а остывающий завтрак на двоих лишь подчёркивал абсурдность происходящего. Мужчина медленно, почти неуверенно поднял руку. Пальцы зависли в нескольких сантиметрах от головы животного, позволяя Янмалю самому решить, нужно ли ему это прикосновение. Кот изучающе склонил голову вбок, а затем подался вперёд, уткнувшись лбом в ладонь Ин Хо и издав мурчание. Хван почувствовал, как пальцы непроизвольно дрогнули. В груди, там, где всю ночь стоял ледяной неподвижный ком, вдруг что-то сжалось. Короткое ощущение тепла начало медленно разливаться по венам, заполняя пустоту, оставленную страхом. Ин Хо не стал его подавлять, как сделал вчера.

***

Весь оставшийся день превратился в попытку сбежать от оглушительной тишины. Ин Хо заперся в кабинете и принялся за уборку с какой-то яростной тщательностью. Выбрасывал из ящиков всё, что копилось годами. Резал бумаги в шредер, слушая его монотонный гул, и на мгновение ему казалось, что вместе с этим мусором он уничтожает и собственное бессилие. Но когда стол опустел, а мешки с мусором были выставлены за дверь, занятие закончилось. А время — нет. Ин Хо вышел в гостиную. На улице стоял июльский зной, и воздух за окном был душным и влажным. Хван включил телевизор, просто чтобы в доме появился хоть какой-то звук. На экране мелькали кадры какой-то дорамы: яркие цвета, чьи-то фальшивые слёзы, надуманные конфликты. Ин Хо смотрел в экран полчаса, прежде чем осознал, что не понимает ни слова и не помнит лиц героев. Выключил телевизор и взял книгу, которую начал читать ещё неделю назад. Перечитывал одну и ту же страницу трижды. Глаза механически пробегали по строчкам, узнавали буквы, но смысл ускользал. На душе было тошно. Это было не то, что душило его ночью, а тяжёлая серая муть, которая пропитывала каждое движение. День тянулся бесконечно долго, словно время решило застыть. Когда солнце, наконец, скрылось за горизонтом, дом погрузился в тяжёлые сумерки. Ин Хо не зажигал свет. Он вернулся в спальню и лёг в постель, но сон не шёл. Мужчина просто лежал на спине и невидящим взглядом уставился в потолок. Тишина Канхвадо, которую он когда-то искал ради покоя, теперь превратилась в его личную камеру пыток. Каждый шорох за окном лишь подчёркивал отсутствие того, кто должен был быть здесь. Ин Хо вдруг остро, до физической тошноты понял: он больше не может здесь находиться. Этот дом был пропитан Ки Хуном. Каждая вещь в этих стенах напоминала Ин Хо о том, что он не справился, что «якорь» сорвался, и его снова уносит в открытое холодное море. Ему нужно было уйти. Сбежать. Он дождётся утра. Соберёт только самое необходимое. Закроет дом на все замки, заберёт кота и уедет. Подальше от этого издевательски красивого вида на море и горы, подальше от пустых комнат. Сеул. Квартира в Тобон-доне. Там, среди безликих бетонных стен и городского шума было проще затеряться. Там не было воспоминаний о совместных завтраках и запаха морской соли на коже. Там он снова сможет стать тем Хван Ин Хо, который умеет ждать, не сходя с ума от тишины. Мужчина прикрыл глаза, считая удары сердца. До рассвета оставалось несколько часов. Прошло двадцать четыре часа из семидесяти двух.