Истинный феромон

Тишина здесь была не мирной, а угрожающей — она глушила далекие огни города, поглощала звук собственных шагов, превращая пространство между полуразрушенными цехами в звуконепроницаемую ловушку. И в эту ловушку, в это вакуумное безмолвие, голос вонзился с леденящей четкостью. — Сюда направляется один из про-героев. Слова повисли в воздухе, холодные и констатирующие. Бакуго даже не пошевелился. Он стоял, вцепившись взглядом в темный силуэт «Кто именно?» — пронеслось в его сознании молниеносно и четко. — Вроде… красный бунтарь, — голос отозвался снова, на этот раз с легкой, почти незаметной ноткой задумчивости. В нем слышалось что-то оценивающее, будто невидимый собеседник перебирал в уме досье на героев, взвешивая уровень угрозы. «И че ты не уходишь?» — прошипело в его сознании, наполненное презрением к этой игре. Эта тихая, психическая пытка была ему отвратительна. Насмешка в голосе стала явной, почти осязаемой. — Собирался. Думал, что ты попробуешь меня поймать, потому и остался. Граунд-Зеро, известен своей несдержанностью и импульсивностью в погоне за целью. Любопытно было посмотреть. Бакуго почувствовал, как жгучее пламя гордости и гневa вскипает у него в груди. Его пальцы сжались так, что костяшки хрустнули. «Не очень хотелось,» — бросил он мысленный ответ, стараясь вложить в него всю возможную презрительность. Не хотелось метаться по темным переулкам за силуэтом. — Ладно, бывай. Фраза прозвучала с внезапной, обескураживающей легкостью, словно они только что обсуждали погоду. И следом — тишина. Но не прежняя, плотная, а пустая, разряженная. Давление, висевшее в воздухе, рассеялось в одно мгновение. Тень у дальней стены дрогнула, поплыла и растворилась, будто ее и не было. И почти сразу, будто по сигналу, тишину разрезал на части гулкий, нарастающий рокот мотора. Из-за поворота на пустынную улицу ворвался, рыча двигателем, бронированный служебный автомобиль героев. Шины взвизгнули по щебню, осыпая искры, прежде чем машина резко замерла в десяти метрах от него, подняв облако пыли. Еще до полной остановки распахнулась водительская дверь, и оттуда, словно выпущенная из катапульты, выскочила ярко-алая, колючая фигура. Киришима Эйджиро. Его обычно растрепанные и заостренные волосы казались еще более взъерошенными от ветра и волнения. На лице, застывшем в маске искренней, почти панической тревоги, все еще пыталась удержаться его фирменная, широкая, добродушная улыбка — кривая, вымученная, но непоколебимая. Он мчался к Бакуго большими, неуклюжими шагами, его тяжелые ботинки гулко стучали по асфальту. Бакуго не сделал ни шага навстречу. Он стоял, как монолит, руки в карманах, взгляд, еще секунду назад режущий пустоту, теперь был прикован к бегущему другу. Он впитывал каждую деталь: растерянные глаза Киришимы, его сбитое дыхание, небрежно накинутая поверх не глаженной футболки мастерка. В этой стремительности, в этом нефильтрованном беспокойстве была такая знакомая, почти успокаивающая реальность после мертвящей стычки. — Баку-бро! — его голос, ставший за годы ниже и хриплее, прозвучал не криком, а сдавленным, тяжелым выдохом. — Зачем так пугать, а? Ты же… — он шагал быстро, его тяжелые сапоги глухо бухали по земле. — Ты поднял на ноги всю больницу, Бро. Деку сказал, что готов снять с дежурства всю свою команду. Даже Айзава… — Киришима на миг замолчал, глотнув воздух. — Айзава сказал «найдите этого идиота, пока он не взорвал пол-района в поисках другого идиота». Он не спрашивал разрешения. Привычным, мощным движением, от которого мог бы пошатнуться и небольшой автомобиль, Киришима обхватил Бакуго в объятия. Он похлопал Бакуго по спине ладонью, способной дробить бетон, но сейчас это было похоже на попытку успокоить вздрагивающего зверя. — Что ты здесь забыл, а? — спросил он, наконец слегка отстранившись, но не выпуская руки с плеча Бакуго. Его глаза, яркие и честные, сканировали лицо друга, выискивая признаки боли, усталости, безумия — чего угодно. Бакуго выдержал этот пристальный взгляд, его собственное лицо оставалось маской каменного спокойствия. Только легкая судорога возле левого глаза выдавала внутреннее напряжение. Объятия он терпел, но не отвечал на них. Его тело оставалось жестким, неприступным. — Да что тут не понятного? — фыркнул он наконец, отводя взгляд в сторону, к темным корпусам заводов. Голос его звучал хрипло и резко, как всегда, но если прислушаться, в нем можно было уловить тень усталости. — Тодороки ищу. Киришима не отпустил его плечо. Его улыбка стала мягче, ободряющей, но в глазах не исчезла тень тревоги. — Эй, бро, не стоит так переживать! — он попытался вложить в слова всю свою непоколебимую веру. — Про-герои уже заняты этим, лучшие трекеры в городе работают. Мы его найдем. Он сильный, ничего с ним не случится! Бакуго резко дернул плечом, высвобождаясь из хватки друга. Прикосновение, которое секунду назад было почти желанным якорем, теперь стало невыносимым. Ему нужно было движение. Действия, а не пустые утешения. — Забей, — отрезал он, коротко и ясно. И, не оглядываясь, уверенной, немного скованной походкой человек, направился к открытой двери машины. — Вези обратно. Он сел на пассажирское сиденье, и дверь закрылась за ним, отсекая промозглый воздух промзоны. В салоне пахло чистотой, пластиком и гранатовыми феромонами. Киришима, бросив последний оценивающий взгляд на темные очертания заводов, обошел машину и сел за руль. Свет, льющийся с панелей на потолке, был холодным, аналитическим, выявляющим малейшую бледность на лице Бакуго. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, перед ним лежали результаты пятого по счету углубленного обследования: графики гормонов, показатели давления, снимки УЗИ. — Отсутствие Тодороки-сан, — доктор Саито сделал паузу, выбирая слова, — не просто эмоциональная травма. Это физиологический кризис. Ваше омега-подсознание, ваша биология ждут его присутствия, его феромонов, его прикосновений для стабилизации состояния. Их отсутствие — это постоянный, фоновый стресс, который истощает вас и угрожает беременности. Поэтому, чтобы ты мог вернуться к работе и не подвергать себя большей опасности, тебе нужно будет являться на обследование каждые две недели. Бакуго молча взял папку. Его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Он кивнул, не в силах вымолвить и слово. Горечь поднималась к горлу — горечь от того, что его тело тосковало по тому, кого он сам не мог найти. На двадцатая неделя началась с панической атаки омеги в пустом гнезде. Никакой внешней причины. Просто волна такого всепоглощающего, животного ужаса, что он не мог дышать. Тело затряслось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Когда Киришима ворвался в квартиру по тревожному сигналу браслета, он застал Бакуго на полу, прислонившегося к стене, с лицом, мокрым от холодного пота и беззвучных слез, и лужей крови на полу под ним. В больнице — полный ад. Его сразу везут в реанимацию. Крики врачей отражают критическую ситуацию: — Давление падает! Плод в гипоксии! — Вводите экстренные гормоны! Останавливаем схватки! — Капельницу, сейчас же! Тело Быкуго пытается избавиться от ребенка. Оно считает, что раз альфы нет, чтобы защитить гнездо, то потомство не выживет, это инстинкт. Медики борются с его же природой. Ему вводят сильнейшие успокоительные, погружая в полузабытье. Подключают к аппаратам искусственно дыхания и отслеживают каждое движение малыша. Рядом гудит машина, фильтрующая его кровь от токсинов, которые накопились от стресса. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него бьется маленькое сердце. Впервые в жизни Кацуки испытывал абсолютную, всепоглощающую беспомощность. Его сила, его воля, его ярость — ничего не значило. Он мог только лежать и молиться, чтобы незнакомые люди в белых халатах спасли то, что было дороже ему собственной жизни. Именно в этом состоянии предельной уязвимости, спустя месяц его заключения в больничной палате. На закрытом заседании комиссии по чрезвычайным ситуациям, после исчерпания всех стандартных и нестандартных методов поиска, про-герой Шото Тодороки был официально объявлен погибшим при выполнении служебного долга. Решение скрыть правду от Бакуго было принято в тот же день, это был не моральный выбор, а медицинская необходимость. Они должны были создать новую реальность. Ради шанса, что его тело, не знающее правды, согласится жить дальше. Бакуго ежедневно проявлял настойчивый интерес к поискам Тодороки. Он не уставал задавать вопросы врачам, про-героям, которые участвовали в операциях, и близким, пытаясь выжать максимум информации. Однако каждый раз получал лишь разрозненные, расплывчатые ответы — о том, что поиски продолжаются, но новых следов пока нет. Эта неопределённость давила на Бакуго с каждой новой встречей, заставляла его нервничать и терзаться сомнениями. Несмотря на внутреннее напряжение и чувство безнадёжности, он упорно не сдавался, стараясь питать надежды ради будущего ребёнка. Наступил долгожданный момент родов, который оказался особенно сложным из-за физиологических особенностей мужчин-омег. В таких случаях естественные роды невозможны, и врачи приняли решение о проведении кесарева сечения. Благодаря слаженной работе медицинской команды операция прошла быстро, профессионально и без каких-либо осложнений. Когда Бакуго впервые взглянул на новорождённого, его охватило эмоциональное потрясение. Малыш поразительно напоминал Тодороки — не только в чертах лица, таких как выразительные глаза и цвет волос, но и в поведении, которое уже проявляло черты характера. Неделю спустя, дома, в гостиной, где теперь уютно стояла маленькая детская кроватка, состоялся важный разговор. Атмосфера была одновременно тёплой и немного напряжённой. Мидория и Киришима были похожи на приговорённых. — Кацуки, — начал Мидория, и его голос был тише шёпота. Он не смог выдержать взгляда. — Тебе нельзя волноваться. Твоё состояние… оно всё ещё хрупкое. Но мы не можем больше… Тодороки… официальный статус… «погиб». Это установили ещё до рождения Като. Он замолчал, ожидая катастрофы — крика, взрыва, падения в обморок от шока. Однако его реакция оказалась неожиданной. Он просто крепко прижал малыша к себе, тихо заплакал, произнеся: «я подозревал». Эти слёзы были не столько проявлением слабости, сколько выражением глубокой скорби и принятия. Всем стало ясно: Като — не просто новая жизнь. Для Бакуго это был источник силы и жизни, с помощью которого он сможет жить дальше.