Питер Пэн и Венди

      Крокодил не знал, сколько прошло времени. Проклятые бестии! Больше их голые тела его не смущали. Теперь вьющиеся перед мордой белёсые тени с длинными хвостами казались воплощением зла. Смеющиеся лица мелькали, даже если на глаза опускалась мутная плёнка. Когда первый шок отступил, Крокодилу показалось, что выход найден: нужно только обратиться, и он в два счёта распугает этих полурыб.       Но всё вышло иначе. Стоило ему снова стать зверем, как русалки с визгом отпрянули, вот только визг этот оказался не испуганным, а восторженным. Сперва он пытался огрызаться, но одна из них живо взобралась на него верхом, умоляя покатать, и вцепилась когтями в шею. В таком положении он не мог ни достать её зубами, ни скинуть с себя. Крокодил чувствовал себя до предела беспомощным, как упавший на спину жук, которого раз за разом атаковали юркие и кусачие муравьи. У русалок оказались удивительно острые зубки, оставлявшие небольшие, но болезненные раны даже на его прочной шкуре.       Это он понял, когда, прекратив попытки отвязаться, замер неподвижно, надеясь, что им вскоре надоест, если не реагировать на их вопли и дёрганья. Положение усугублял ключ, который он всё ещё зажимал во рту: стоило раскрыть пасть — и он его выронит. Тогда все страдания окажутся напрасными.       Он пытался нырять, но в воде эти твари стали только активнее. Они всё время старались его перевернуть, так что Крокодил вскоре перестал осознавать, где верх, где низ и когда закончится эта пытка. Давно спустилась ночь, но дно моря в лагуне светилось, как и весь остров, а хозяйки лагуны как будто не выказывали признаков усталости. К ним присоединились назойливые рыбы, которые тоже пытались оторвать от него кусочки там, где шкура уже была повреждена. Устав бороться, Крокодил выполз на край пляжа, уже не обращая внимания ни на боль, ни на русалок, тянущихся следом. Сбежать от них он явно не мог, но и они заметно устали. Видимо, столь выносливая и непотопляемая игрушка доставалась им впервые.       Утомлённое сознание почти провалилось в отрывистый сон, состоявший из смутных кошмарных видений о том, как его пожирают заживо, когда над ухом раздался очень отчётливый, звенящий голос.       — Бедняжка. Тебе больно? — сочувствия в нём не было ни на грош, скорее откровенная издёвка, даже не пытающаяся прятаться. — Я могла бы сказать им отпустить тебя. Если бы… если бы захотела. Но ты не оставил мне выбора.       В этот момент Крокодил осознал, что его больше никто не дёргает. Всё вокруг замерло, и он сам не мог издать ни звука. Тело одеревенело не только из-за усталости: он буквально не мог пошевелиться. Всё, что он видел краем глаза, — чуть светящийся в темноте небольшой ореол. А голос продолжил:       — Думал, что я не обращаю на тебя внимания? Нееет, глупенький Крокодил. Каждый из вас — мой. И каждый ваш шаг — у меня как на ладони. Ушло одиннадцать лет, чтобы собрать вас. Думаешь, это было просто? Можете гордиться, вы — самая интересная труппа, которую мне удавалось найти. Хочешь, открою секрет? Отсюда нельзя сбежать. Поэтому делай, что тебе велено. Разве ты не понял, что быть Крокодилом — твоё призвание? Даже это приходится объяснять. Стоило мне решить, что наказанье пошло тебе впрок, как ты полез к русалкам. Или так понравилось за ними подглядывать? Негодник!       Голос захихикал, но тут же вновь сменился притворно-ласковым.       — Ладно, так и быть. Прощу тебя ещё раз. А чтобы ты убедился, что со мной лучше дружить, даже помогу тебе. Соберись! Это такая игра. Ты устал, но придётся ещё немного побегать. Давай, на счёт три: … три!       Не прошло и мгновения, как он почувствовал себя человеком, лежащим на влажном песке. И вокруг слышалось шуршание и бормотание: русалки приходили в себя. Он вскочил, чувствуя, как в глазах сверкают вспышки от боли. Противоположный край пляжа был так далеко! Перетруженные мышцы едва не взрывались, но он упрямо поднялся. Сделал шаг, второй, и сорвался на неровный, ковыляющий бег.       Позади слышались крики:       — Стой! Вернись к нам! Мы же так весело играли!       Но остановился Крокодил только тогда, когда перевалил за гребень и Русалочья лагуна скрылась из виду. После он упал на траву, чувствуя, как саднит горло, всё тело щиплет, покрытое морской солью и песком. Голову до сих пор сжимало как обручем, и в ней звучали слова. Он хотел поговорить с Ней? Что-то выведать? Идиот. Когда говорила Она, её послушные марионетки могли только слушать. Однако, уже почти проваливаясь в беспамятство, Крокодил подтянул к груди руку, плотнее прижимая кулак. В котором снова был зажат ключ. О котором хозяйка острова даже не упомянула. Значит, слова о всеведении — не более, чем блеф?..       Об остальном он подумает позже. Крокодил заснул, а может, потерял сознание. Очертания поплыли, и крокодилья туша растянулась на траве. Тело само знало, как ему будет проще пережить эту ночь.

***

      У вигвамов, накрытых сшитыми шкурами, дымились небольшие костры, возле них суетились женщины. Несколько стариков собрались, что-то чинно обсуждая и передавая друг другу трубку, от которой тянулся резкий табачный запах. Взрослые индейцы ещё не вернулись с охоты, но Питер знал, где проще всего найти Тигровую Лилию. Иногда он ходил со всеми, но чаще бездельничал, обустроив себе отдельный дом на дереве. Хотя назвать это домом было явным преувеличением — всего лишь палатка из тех же шкур, натянутая над настилом из жердей между двумя толстыми ветвями старого дерева.       Питеру нравилась идея такого дома. Ему часто хотелось иметь какое-то своё место, в котором бывал бы только он. Или не только. Ведь был ещё Венди. Он бы разрешил ему приходить. Точно! Они могли бы проводить там время вдвоём и… Но тут Питер тряхнул головой. Некогда было забивать себе голову, отвлекаясь от главного. Сегодня он явился в деревню затем, чтобы узнать всё, что только сможет. И заодно выяснить, что думает Тигровая Лилия. Парень всегда казался странным. С самого начала.       Питер припомнил, что какое-то время был совсем один, если не считать Динь-Динь, которая сопровождала его везде и помогала обустроиться. Они путешествовали по Нетландии и играли вдвоём. Потом появился Майкл. Майкл никогда не унывал, и сразу стало веселее. А ещё спустя какое-то время к ним присоединился Джон. И они стали уже почти настоящей бандой. Правда, от их проказ страдали в основном те же индейцы, пока Питер не заметил в первый раз у берегов лагуны галеон Капитана Крюка. Может, он был там и раньше, но сейчас Питер помнил события именно в этой последовательности.       Потом он вспомнил ещё одного… как же его звали тогда? В общем, худого, нескладного парня примерно его возраста, с невыразительно-серыми растрёпанными волосами, вечно падавшими на глаза. Вот глаза у него были запоминающиеся — желтоватого оттенка. И смотрели с вечным вызовом. Так что по первости они с Питером даже не раз дрались. Не то, чтобы будущий индеец впрямую оспаривал его лидерство. Но у него всегда находился ехидный комментарий на каждое слово и действие. И это невероятно бесило.       Майк и Джон в их стычках соблюдали нейтралитет — они быстро стали лучшими друзьями и вообще не отлипали друг от друга. А Динь-Динь, как теперь понимал Питер, делала всё, чтобы их конфликт с Лилией не угасал.              Так и вышло, что с появлением Брайана, смешного и немного рассеянного рыжего недотёпы, Тигровая Лилия всё реже проводил ночи в Убежище. Питер сначала радовался, потом забеспокоился и в итоге узнал, что Лилия остаётся у индейцев. До невыносимого язвительный и противный с ним, к индейцам Лилия проявлял чудеса уважения. Особенно к тамошнему вождю, Большому Медведю. А потом Лилия и вовсе покинул Убежище навсегда, оставшись в индейской деревне в качестве приёмного сына Вождя и его старшей жены — Быстрой Сойки.       Как ему жилось одному, без людей, только с «этими»? Питер склонялся к тому, что Лилии люди никогда-то не были особо нужны. Со временем их отношения понемногу выровнялись. А когда Питер, рискуя тоже оказаться утянутым на дно, буквально в последний момент выволок Лилию из вод Русалочьей Лагуны, тот впервые взглянул с уважением. И вроде бы искренне поблагодарил. После устроенного вождём праздника в честь спасения даже пригласил их к себе всей компанией, «вспомнить старые времена и пострелять из лука». Насколько теперь хватит его благодарности? Предстояло проверить опытным путём.       Индейский принц действительно оказался в своём доме на дереве — даже искать не пришлось. Питер подкрался было, чтобы ухватить его за голую мозолистую пятку, торчащую из-под полога палатки. Но нога моментально исчезла, а через мгновение в лицо ему уже смотрела стрела. Руки Тигровой Лилии крепко держали натянутый лук.       — Лилия! Не стреляй, пожалуйста. Я пришёл поговорить.       Пришлось выжидать момент, пока Динь-Динь не исчезла куда-то по своим загадочным делам. Это происходило периодически, и никто в Убежище не обращал внимания. Для остальных Динь-Динь казалась столь же привычным элементом, как джунгли и солёный морской воздух на берегу. Но не для Питера. Чем дальше, тем сложнее ему было выносить её постоянно преследующий взгляд. Если же она исчезала, то проследить за ней было невозможно — фея будто растворялась в воздухе.       — Говори, — голос мальчишки был ровным и безразличным. Он давно перенял характерные для индейцев паузы и короткие фразы. Раньше его было не заткнуть, а теперь бывало, что и слова не вытянешь. Многие индейцы разговаривали таким образом, словно каждое слово им чего-то стоило. Питеру иногда казалось, что это от заносчивости, если такое сложное чувство вообще могло у них быть. А может быть, они просто с трудом подбирали слова?       — Тогда… поговорим внутри? — Питеру стало любопытно, он указал на палатку. Лилия никогда не приглашал его в своё жилище, а ему хотелось посмотреть, как там всё внутри устроено. А потом по его примеру сделать что-то похожее рядом с Убежищем. Но плану не суждено было сбыться.       — Нет.       Вот и всё. Если Лилия говорил: нет, это значило «нет». И крайне редко можно было заставить его поменять мнение. Упрямства парню было не занимать.       — Ладно! — Питер тут же пристроился на узком краю помоста. Лилия выбрался из-под полога целиком. Он ослабил тетиву, но стрелу не снял и лук не отложил, словно предупреждал, что не расположен к долгим разговорам. Значит, некогда рассуждать о погоде, и Питер задал вопрос в лоб: — Скажи, тебе правда нравится здесь? Ты никогда не хотел вернуться туда, откуда мы все пришли?       Пусть это и звучало странновато, но Лилия всегда быстро соображал. И наверняка поймёт его и сейчас. Индеец взглянул из-под чёлки, глаза сузились, как у змеи. Надо было назвать его Желтоглазой Гадюкой, а не Лилией. Было бы больше похоже.       — Неинтересно, — ответил он наконец, прикрывая глаза, как будто разговор его утомил. — Это всё?       — Я понял тебя. Но буду благодарен, если расскажешь что-то, чего я ещё не знаю. Об этом месте. И о ней. Всё, чем захочешь поделиться.       Лилия склонил голову, словно прислушивался к чему-то. «Пытается услышать, нет ли поблизости феи», — понял Питер. Он тоже внимательно вслушивался в окружающий мир. Динь-Динь не производила шума, если не хотела, чтобы её обнаружили. И всё же, если она была рядом, чаще всего её присутствие можно было ощутить. Наконец Тигровая Лилия плавно повёл плечами, чуть ослабил тетиву и заговорил:       — Большой Медведь говорит: прежде чем охотиться на зверя, надо изучить его повадки. Что он любит, чего боится. Где его тропа.       Питер начал злиться. Он пришёл не великие «мудрости» игрушечного вождя игрушечного племени слушать! Но сдержался, понимая, что раздражать Тигровую Лилию сейчас не в его интересах. А тот продолжал вещать, как накурившийся дурных трав шаман:       — Индейцы рассказывают своим детям сказки. Поют песни. Но в этих сказках — мудрость. Вот и тебе нужно слушать сказки. Иногда они ближе, чем ты думаешь. Достаточно протянуть руку — и сможешь потрогать.       Лилия замолчал, и на его до этого отстранённом лице мелькнула тень прошлого ехидства.       — Главное, чтобы тебе хватило мозгов понять, о чём я говорю.       Да он же просто издевается! Несёт чушь с этим своим важным и загадочным видом, как будто и впрямь великие истины изрекает. Думает, если Питер пришёл за советом, можно ему голову дурить, а он будет слушать, развесив уши? Питер вскочил.       — Я к тебе по-человечески пришёл поговорить! А ты… кормишь меня какими-то бреднями! Это у тебя мозгов не хватает, раз решил вместо живых людей жить с этими… куклами!       От этих слов лицо Лилии потемнело. Он поднялся, отшвырнул лук в сторону. Его кулаки сжимались, и казалось, ещё секунда, и он ударит. Но в итоге только процедил, глядя Питеру в глаза — они были практически одного роста.       — Может, и куклы. Но, по крайней мере, они меня обнимают. И не предадут. А кто обнимает тебя, Питер Пэн?       Питеру показалось, что в глазах потемнело. Он сморгнул раз, другой… и выдохнул. Есть. Теперь у него есть человек, который его обнимает. Но говорить об этом Тигровой Лилии он не собирался. Одновременно пришло понимание, насколько же одиноким себя чувствовал этот мальчишка, если предпочёл общество тех, кто, может, и не понимал его, но рядом с кем можно было ощутить хотя бы призрак тепла. Индейцы не были людьми в обычном смысле слова, но назвались его родителями. А других у Лилии, может быть, никогда и не было. Злость осела, словно её сдуло ветром, и её место заняла совесть, настойчиво шептавшая, что он наговорил лишнего.       — Извини. Я не должен был так говорить. Большой Медведь и Быстрая Сойка — теперь твоя… семья. Но всё же подумай. Если мы найдём способ, я спрошу у тебя снова. Тогда и дашь окончательный ответ.       Глаза Лилии удивлённо расширились. Наверное, он не ждал этих слов. Да Питер и сам не был уверен, что ещё недавно смог бы сказать такое. Не глядя больше на Питера, индеец ловко сполз на землю по выемкам в широченном стволе дерева, где находился его домик. Подобрал лук и стрелу. Но возвращаться не спешил. Видя, как он бесцельно ходит туда-сюда внизу, Питер понял: больше Лилия с ним разговаривать не будет. Он вздохнул и шагнул с края настила, направляясь назад, к Убежищу.       Пока во всём разговоре не было видно никакого смысла. Питер нахмурился. Что ещё за сказки? При чём тут охота на зверей? Но, может быть, это он чего-то не понимает? Надо было рассказать Венди, а ещё лучше — напрямую Крокодилу, который, судя по всему, был мастером по загадкам. Да Питеру и самому было любопытно познакомиться наконец с таким необычным существом. До этого он иногда замечал Крокодила на берегу той самой бухты, но даже не думал, что с ним можно о чём-то разговаривать.       Стоило пересмотреть своё мнение. В Нетландии многое было не тем, чем кажется. За долгие годы, проведённые здесь, Питер думал, что знает об острове всё. А оказалось, что был просто слишком самонадеян, и тайны только начали приоткрываться. Чем дальше, тем темнее и мрачнее они становились. А может быть, изменился сам Питер.       Когда-то он мечтал подрасти. И даже сделал зарубку на дереве, чтобы понять, насколько стал выше. Потом он позабыл об этом и вернулся в то же место долгое время спустя. Зарубка теперь была едва ли не на ладонь выше его макушки. Тогда он чуть не взвыл от досады: это что же, он не растёт, а, наоборот, становится ниже? Эдак вскоре и вовсе станет как коротышка, как гном какой-то?! Услышав его вопли, Динь-Динь долго хохотала, держась за животик. А потом объяснила, что это не Питер стал короче, просто дерево за это время подросло. В отличие от растений, люди в сказочной Нетландии не росли. Тогда он впервые понял: ему теперь всегда будет ровно столько лет, во сколько он сюда попал. Пятнадцать. И ни днём больше.       Это тогда не только успокоило Питера, но даже обрадовало. В самом деле, кому охота становиться дурацким скучным взрослым, которые целый день только и делают, что читают какие-то бумаги. А если попросить их поиграть или заняться чем-нибудь ещё интересным, сразу говорят: «Не мешай, я очень занят». Вот и он так говорил. Кто этот «он», Питер не мог вспомнить, как ни старался. Просто при этой мысли становилось как-то грустно.       Он помотал головой. Грустить и отчаиваться было некогда. Его ждали Венди, мальчишки и, пускай и опасное, но от этого ещё более захватывающее приключение. Он был обязан сделать всё, чтобы его семья была в безопасности и счастлива. Потому что он уже давно не одинок. Питер улыбнулся и ускорился так, что в ушах засвистел ветер. Так спешить можно только в одно место. Туда, где ждут те, кто тебя обнимает.