Искорки в сердце

Арсений раньше немного свысока считал, что вечером тридцать первого декабря по магазинам шастают только люди, которые совершенно не умеют планировать и распределять своё время. Ну объясните, как иначе можно дотянуть до последнего момента? Кто в здравом уме предпочтёт рыскать по переполненным такими же глупцами отделам и гонять ошалевших продавцов, пытаясь успеть купить то, без чего праздничный ужин окажется на грани катастрофы, а не дома медленно и со вкусом заканчивать последние приготовления, доставать особенную посуду и наряжаться? Мазохисты — вот кто, а Арсений себя к таковым не причислял даже в сексе, не то что в обычных делах, поэтому всегда начинал закупаться как минимум за месяц до предстоящего события. Это помогало сэкономить не только нервы, но и деньги, а последние лишними не бывают. Однако вот он, разумный и бережливый, стоит за семь часов до Нового года в забитом людьми магазине и с тоской взирает на голодные игры на подступах к кассам. Нет, он и в этот раз начал искать необходимые продукты сильно заранее — ещё в начале декабря. Просто купил не всё. А потом замотался, закрутился и опростоволосился, если выражаться конкретнее, не перепроверив наличие всего нужного дома хотя бы накануне. Он же буквально вчера забирал торт в пекарне, но в то же время не подумал хотя бы о багетах. Может, неосознанно оттягивал покупки в надежде на какое-то, мать его, чудо, может, и правда забыл впервые в жизни и теперь разгребал последствия, но смеяться над припозднившимися покупателями он точно больше не будет. Ярко-оранжевые мандарины с кокетливыми зелёными хвостиками смотрят на Арсения с осуждением, но он всё равно берёт с полки четвёртую бутылку светлого нефильтрованного и аккуратно укладывает рядом с ними в тележку. Он даже не планирует выпивать их все сегодня, но лучше купить лишнюю, чем внезапно войти во вкус и не иметь возможности продолжить, потому что все магазины уже не работают. Не пропадут. В отличие от тех же мандаринов, которые лучше не оставлять без внимания надолго, так что пусть лучше о себе переживают, чем намекать на то, что пить в одиночестве — это, как говорится, зашквар. Арсений не особенно дружит с современным сленгом, но ему нравится вставлять порой эти дурацкие словечки в свою речь. Даже если подбор оказывается не в тему — или, может, как раз по этой причине. Антон иногда хихикает с особенно неуместных попаданий, но и это, если честно, заставляет его лишь сильнее стараться. Так, что ещё ему было нужно? Багеты купил, мандарины есть, алкоголь имеется, красивые салфетки добыты, но пунктов в списке было пять, значит, что-то он упустил. Арсений пробегается глазами по ближайшим стеллажам в поисках подсказки, потом — по тележкам стоящих вокруг людей, и в одной из них замечает пачку бенгальских свечей. Бинго! Что за Новый год без разлетающихся во все стороны искорок на палочке? Арсению нужно несколько упаковок, не меньше, и вот их он точно сожжёт все до единой, тут и гадать не нужно. Но когда он подъезжает к зоне новогодних украшений и аксессуаров, то видит только жёлтый ценник, сообщающий стоимость одной пачки бенгальских огней, и ни намёка на сами свечи. Арсений роется во всех корзинах с праздничной атрибутикой, обходит магазин по кругу, но так и не находит искомое. Приходится вернуться в отдел и обратиться к пробегающему мимо продавцу, у которого единственного из всех сотрудников на голове шапка с пером, а не красный колпак. — Подскажите, пожалуйста, есть ли ещё бенгальские свечи на складе? Продавец закатывает глаза так активно, что перо на его шляпе дрожит. — Вы бы ещё в полночь за ними пришли. Вот это заявочки! — Если мне будет нужно, я приду в двадцать три пятьдесят девять и попрошу лично вас меня проконсультировать. Так они есть или нет? — Нет, конечно! Кто-нибудь, сообщите этому кретину, что сейчас Новый год, не Хэллоуин, а вежливо взаимодействовать с людьми — его прямая обязанность. Арсений невоспитанному фанату мушкетёров не верит, поэтому находит другого продавца — этот паренёк выглядит бесконечно уставшим, и его немного совестно дёргать, но на что не пойдёшь ради любимых огней. Тот обречённо топает с ним до ценника, считывает штрихкод каким-то аппаратом, похожим на рацию, и сообщает, что на остатке числится ровно ноль штук — даже показывает Арсению экран, видимо, догадавшись, что проще сразу доказать, чем бороться с возможными сомнениями. Арсений благодарит его не от всего сердца, осматривает блестящие ряды мишуры, масок и игрушек, не находит достойной замены свечам и грустно плетётся к кассам. Уже встав в конец одной из очередей, он внезапно понимает: можно ведь было заказать доставку! Может, не вечером, потому что неизвестно, до какого времени она работает в праздничные дни, но утром или даже вчера — точно. Почему эта мысль не настигла его раньше? Не пришлось бы сейчас со скоростью сонной улитки передвигаться в толпе таких же забывашек и мечтать о конфетах с ликёром, которые ждут его дома. Ладно, Арсений учится на своих ошибках, поэтому в следующий раз будет умнее, а сегодня остаётся только терпеливо ждать, когда очередь дойдёт и до него. Вот только в момент, когда от расчёта его отделяют лишь три человека, сбоку раздаётся очень удивлённое: — Арсений? Он мгновенно узнаёт голос и про себя матерится, но натягивает на лицо улыбку и поворачивается. — Серёжа! Пока они обнимаются, Арсений судорожно пытается вспомнить, что именно говорил Серёже про тридцать первое. Кажется, ему он скормил версию про коллег. Или всё-таки про соседей? — А ты чего тут? Разве не должен уже в ресторане сидеть? Значит, всё-таки про коллег. Называл ли он ему конкретное время или Серёжа просто так спросил? Ну да, наверное, немного странно заходить в магазин за пивом и мандаринами, когда тебя ждёт накрытый стол в ресторане. Впрочем, почему бы не объяснить это продуманностью и заботой о завтрашнем себе? — Да решил на завтра закупиться, чтобы никуда идти не пришлось, а то неизвестно, во сколько вернусь и захочу ли куда-то выходить. — Ясно, — тянет Серёжа с каким-то сомнением, и Арсений напрягается, готовый к новым расспросам, но тот сам меняет тему: — Антошка где? У мамы? — Да, объедается праздничным борщом. А ты сам-то что тут забыл? Он бы нашёл ответ в Серёжиной корзинке, но её у него нет. В руках тоже пусто, но в очереди в соседнюю кассу он по-прежнему стоит. — Да там, по мелочи… Он мнётся так красочно, что у Арсения тут же возникает вполне конкретная догадка. — Презики, что ли? Серёжа кивает с таким комичным видом, как будто ему шестнадцать, а за покупкой первых в жизни презервативов его застукала классная руководительница и тут же повела за руку к маме, чтобы опозорить на весь Армавир. — Почему в аптеке не купил? — Там закончились большие размеры. Арсений смеётся и подкалывает его дальше, а сам немножко завидует — ему в новогоднюю ночь презервативы точно не понадобятся. А, между прочим, очень хотелось. Изначально Арсений надеялся провести эту ночь с Антоном. Думал, посмотрят что-нибудь весёлое, вкусно поедят, может, займутся любовью под бой курантов или просто будут долго целоваться и так и встретят свою первую годовщину отношений. Они перешагнули границу дружбы ровно год назад, и эти двенадцать месяцев с Антоном в качестве парня стали лучшими в жизни Арсения. Естественно, он надеялся на каноничное «как встретишь, так и проведёшь» — варианта отметить лучше просто не существовало. Но прежде, чем он завёл тему Нового года, чтобы окольными путями подвести Антона к идее отмечать вместе, Шаст сообщил, что мама звала его к себе. Арсений не решился навязываться и тут же озвучил кучу мест, в которых его якобы ждали, но он пока не определился, какое выбрать. В одни его и правда приглашали, а другие он добавил для эффектности — не хотел, чтобы Антон переживал, что ему будет не с кем отпраздновать, или позвал с собой из жалости. Хотя Шаст всё равно уточнил, действительно ли Арсений не хочет поехать с ним, но у Арсения внутри вдруг забурлила такая ядовитая смесь из обманутых ожиданий (сам придумал — сам расстроился), желания доказать, что он самостоятельный, и страха, что в бережных руках Антона он совсем разучился быть твёрдым, что сомнений в ответе не было — он уверен. Сейчас же, распрощавшись с Серёжей у касс, он идёт в одиночестве домой и думает, что зря. Какой смысл в попытке что-то самому себе доказать, если в любом из альтернативных вариантов ты мог быть гораздо счастливее? Вопрос, конечно, риторический. В магазине людей было много, как и рядом с ним, но чем ближе Арсений подходит к дому, тем больше кажется, что снаружи сейчас находится только он один. Все остальные как будто уже разбрелись по тёплым домам и заняты всякими важными делами — кто-то доделывает закуски, кто-то открывает подарки, другие, возможно, уже сидят за накрытыми столами, решив начать отмечать пораньше. Огоньки ярко сияют в окнах, не опровергая ни одну из его теорий, и, прежде чем привычно посчитать, Арсений загадывает, что если их будет больше тридцати, то в следующем году ему очень повезёт. Окон оказывается двадцать девять. Иррационально становится грустно. Как будто дурацкие окна и впрямь способны на что-то повлиять. Арсений останавливается возле своего подъезда, ставит пакет на покрытую свежим снежком лавочку и осматривает ближайшие окна в надежде, что в одном из них сейчас загорится гирлянда, но этого не происходит, и он вздыхает. Сейчас бы драматично закурить, но он не курит и Антона надеется от этой вредной привычки отучить. Мимо проходит компания Снегурочек, и на секунду ему хочется крикнуть им: «Возьмите меня с собой!», но Арсений давит этот порыв. Всё хорошо. Никакие отсутствующие бенгальские свечи и в недостаточном количестве присутствующие гирлянды не испортят ему праздник. Квартира встречает темнотой, и до Арсения тут же доходит, что если бы он оставил включёнными собственные огоньки на окне, то нужная тридцатка как раз бы и набралась. С другой стороны, потенциальный пожар в его планы точно не входил, поэтому он всё сделал правильно. Арсений разувается, оставляет пакет с призывно звякнувшими бутылками на полу и идёт в гостиную. Включает штепсель гирлянды в розетку и вслух произносит: — Тридцать. Потом раздевается, ставит пиво на балкон, чтобы охладилось, моет мандарины и раскладывает их сохнуть на бумажном полотенце. Оливье уже нарезан и перемешан, осталось только заправить его майонезом, любимый «Наполеон» стоит в холодильнике (торт, не коньяк), бутерброды и тарталетки нужно делать непосредственно перед подачей, детский подарок с алкогольными конфетами, который он купил сам себе, но как будто родители принесли с работы, вскрыт и активно поглощается. Хотя, конечно, не совсем он и детский из-за содержания высокоградусных напитков, но «взрослый подарок» звучит как подборка из секс-шопа или направление на МРТ, так что лучше знакомое обозначение. Главное, что вкусно. Арсений не спеша принимает ванну с пеной под музыку из новогоднего плейлиста, делает увлажняющую маску для лица, которую купил год назад и ни разу не использовал, надевает нарядную пижаму, новые блестящие носки и красные рожки. Брызгается любимыми духами, делает кокетливое селфи и едва по привычке не отправляет его Антону, но в последний момент вспоминает, что по официальной версии он уже должен быть в ресторане, поэтому просто в сообщении спрашивает, как у них там дела и готов ли Антон к фирменным маминым рулетикам, которых так ждал. Шаст не онлайн, поэтому Арсений не ждёт ответа и шагает на кухню, чтобы заправить салат и заняться багетом и тарталетками. Ничего такого в том, что он празднует один, нет. Ему всегда было интересно, как это может ощущаться. Да, он не планировал проводить такой эксперимент в этом году, но, с другой стороны, когда ещё, если не сейчас? Да и страшись он перспективы остаться наедине с собой по-настоящему, принял бы одно из приглашений, никто не заставлял его отказывать всем. Закончив с закусками, Арсений накрывает журнальный столик в гостиной чёрной скатертью, расшитой золотыми звёздами, расставляет на нём приборы и салфетки, приносит бутылку пива и все свои блюда, ставит телефон на зарядку, приглушает свет и устраивается перед телевизором. Актуальные «Голубые огоньки» и прочие концерты он включать не будет — там наверняка отстой. У него запланировано другое — пересмотр старого телемюзикла «Старые песни о главном», о существовании первой части которого он вспомнил благодаря тиктоку. Местами, конечно, кринж и древность, но и ностальгия тоже, хотя он смотрел её во сколько — в пять? В шесть лет? Но ему показалось прикольной идеей встретить Новый год под что-то максимально непривычное. Правда, хватает его только на три песни — дальше становится скучно. Он отвлекается на еду и пиво, потом — на телефон. Антон так и не ответил, даже не прочитал его сообщение, а вся лента в инсте завалена однотипными фотографиями, так что интереса не представляет. Мюзикл тем временем начинает уже раздражать, поэтому Арсений с долей сожаления его выключает. Ладно, есть банальный, но беспроигрышный вариант — Кевин и его приключения всегда поднимают Арсению настроение, поэтому он запускает первую часть «Один дома» и чистит мандарины. Этот фильм каждый раз одновременно возвращает его в детство и дарит ощущение важности происходящего здесь и сейчас. Невероятно, что спустя несколько десятков просмотров кино не приелось и даже продолжает удивлять: например, в прошлом году Арсений впервые заметил, что билет Кевина выбрасывается в мусорную корзину вместе с мокрыми салфетками, которыми вытирали разлитое молоко. До этого ему и в голову не приходило, что в противном случае лишний билет всплыл бы в аэропорту и наверняка повернул всю историю в другую сторону. Арсений всегда любил Новый год больше, чем собственный День рождения. Что-то было слишком особенное в атмосфере, в сияющих огнях и наряженных ёлках, в подарках под ними и праздничных салютах. Взрослый он тоже сохранил такое отношение, но в детстве празднование и вовсе превращалось в какие-то ритуалы. Сейчас бы снова засыпать вечером на час-другой под шелесты и шорохи из гостиной, а потом просыпаться и бежать к ёлке, чтобы если не получить подарки, то хотя бы увидеть их под ней и гадать, та ли это книжка, которую он так хотел, тот ли долгожданный конструктор. После поразмахивать бенгальским огоньком и вместе со всеми отсчитать удары часов, сжечь бумажку с желанием, утопить пепел в стакане с соком и выпить этот коктейль, не кривясь. Собираться высидеть всю ночь вместе со взрослыми, но вырубиться и не помнить, сам ушёл в спальню или папа отнёс. А утром проснуться раньше всех, наложить в одну тарелку по чуть-чуть от каждого заинтересовавшего его блюда в холодильнике и усесться с этим богатством перед телевизором на кухне, чтобы смотреть какие-нибудь мультфильмы или вообще что угодно. Утром первого января, в тишине спящей квартиры, в ощущении праздника абсолютно всё смотрелось по-особенному. А дальше — каникулы, много снега и игр с друзьями, лесная горка, с которой так весело скатываться на куске линолеума, гости и подарки, чтение новых книг до поздней ночи и ощущение, что в мире больше не существует зла. Дело не в том, что он хотел бы вернуться в детство — когда ты маленький, ты слишком зависишь от других и почти ничего не решаешь. Но именно тогда, кажется, так мало нужно было для того, чтобы почувствовать себя полностью счастливым, а сейчас всё обставлено кучей условностей и борьбой со своими мыслями. Вот Арсений сегодня, например, посвятил время себе, вкусно ест и пьёт, смотрит любимый фильм, на окне мигают фиолетовые огоньки, которые он сам выбирал и вешал, в углу стоит маленькая ёлка, которую именно он наряжал, и носок на её верхушке — прямое тому подтверждение. Ему хорошо, у него всё хорошо, но — недостаточно. Антона ли не хватает, чужого тепла, собственного полноценного принятия ситуации — он не знает. Наверное, ему хочется разделить эти мгновения, словно любимую историю, с кем-то ещё, чтобы чувствовать не только свою реакцию, но и ловить её в другом человеке, разделять особенные кусочки жизни на двоих и на их основе создавать что-то близкое и тёплое. Хотя Кевин на экране старается и заставляет Арсения улыбаться, так что не сказать, что ему совсем уж тоскливо. Правда, когда он начинает скучать по семье, которую, как он думает, сам заставил исчезнуть, Арсений ловит неожиданное узнавание, и схожесть с собственной ситуацией опять заставляет его загрустить. Когда раздаётся звонок в дверь, Арсений удивлённо переводит взгляд с телевизора на экран телефона. Соседи за солью пришли? В одиннадцать часов в новогоднюю ночь? Сомнительно. Наверное, чьи-то гости перепутали этаж, а, значит, сами уйдут, когда им не откроют. Однако вместо того, чтобы затихнуть, трель, кажется, лишь усиливается. Может, всё-таки открыть, чтобы зря не долбились? Он выходит в прихожую, размышляя, как лучше поступить, и морщится от пронзительной мелодии. Почему до сих пор не изобрели дверные звонки, звук которых можно выключать или приглушать изнутри квартиры? Он бы купил как раз для таких случаев. Когда музыка наконец прекращается, он готовится с облегчением вернуться в гостиную, но не успевает — из-за двери доносится уверенное: — Арс, я знаю, что ты там. Голос говорящего похож на голос Антона. Но Антон сейчас в другом месте! Однако кто бы там ни был, он знает его имя, поэтому вариант с перепутанной квартирой терпит крах. Жалко, что у него глазок без крышки, незаметно не подойдёшь, чтобы проверить. Что за упущение — звонок без глушилки, глазок без шторки, никаких условий для тех, кто скрывается в собственной квартире. Может, там Серёжа? Хотя зачем бы он сюда приходил, если они виделись несколько часов назад. Тогда Слава? Пришёл, чтобы в последний раз предложить отмечать с ними? Тоже вряд ли, он наверняка уже вовсю празднует, а не думает о запутавшихся в решениях соседях. В любом случае это не может быть Антон. Во-первых, он сейчас даже не в городе, во-вторых, он ведь думает, что Арс не дома, так что зачем бы ему было приходить к пустой квартире? Голос тем временем продолжает: — Арс, я посмотрел со стороны двора — у тебя горят окна. И если это не воры проникли в твою квартиру, то лучше открывай. Очень удивлённый, Арсений отпирает дверь и действительно видит на пороге Антона — уставшего, припорошенного снегом, с красными щеками. Шаст бросает на него укоризненный взгляд и, встряхнувшись, заходит в квартиру. — Так я и думал. Вот ты пиздун, конечно. Арсений пропускает оскорбление мимо ушей, потому что сейчас у него есть вопрос поважнее. — Ты как здесь? — А ты? — поднимает брови Антон. Справедливо. Когда Арсений плёл свою врушку-паутину, он не думал о том, как это может выглядеть со стороны, если всё откроется. В его представлении все должны были быть довольны и ни о чём не подозревать, а ведь, по сути, он действительно обманул не только друзей, но и Антона. Арсений тут же чувствует себя провинившимся. Поэтому когда Антон подходит, чтобы оставить быстрый поцелуй на его губах, Арсений оплетает его руками, не давая отойти или хотя бы снять куртку. Просто действует на опережение — чтобы не оттолкнули. Антон обнимает его крепче, прижимая к пропахшему сигаретами пуховику, и обычно Арсений кривит нос на этот запах, но сейчас даже он кажется родным. — Ну, чего ты, лис? — Ничего. А сам вжимается сильнее, словно пытаясь проникнуть под ткань куртки, а после — Антону под кожу, и остаться там навсегда. — Так и встретим Новый год посреди прихожей? — Да, — бурчит Арсений, но неохотно отходит. Правда, не далеко. Антон скидывает пуховик на банкетку, а потом коварно обнимает Арсения со спины и укладывает подбородок на плечо. Злой человек. Знает, как его сложенные на животе ладони на Арсения действуют. Как и кудряшки, щекотно касающиеся щеки. Да и мягкая ткань его свитера так приятно ощущается, что хочется мурлыкать и ластиться, словно кот. В общем, всего Антона нужно запретить на законодательном уровне, ясно вам? Арсений — скала, твердыня, кремень, он не вот это вот всё, он не поддастся! Но правда в том, что уже поддался — Арсений растекается от знакомой нежности и даже находит в себе смелость спросить, предварительно захватив в плен коварные ладони: — Как ты понял? — Серёжа позвонил. Сказал, что спросил у тебя про ресторан, а потом вспомнил, что ты рассказывал, что будешь отмечать со Славой и его семьёй, мол, удобно, всего в соседнюю дверь на площадке войти, никуда ехать не нужно. Вот не зря Арсений не любит врать. Не умеешь — не берись, это ведь для таких случаев и придумано. — И ты решил… — Приехать и спасти твой одинокий праздник. — А как же мама? — Вместе к ней завтра съездим. Арсений закрывает глаза, когда чувствует в них подозрительное покалывание. Антон сорвался к нему, не думая, только чтобы Арсений не был в новогоднюю ночь один. Внутри скребётся вина, и, потакая ей, Арсений тянет одну ладонь Антона к губам и целует, а потом шепчет: — Прости. — Арс, не за что извиняться. Но почему ты собрался праздновать один? Отвечать не хочется, особенно правду, но Арсений делает над собой усилие и признаётся: — Не хотел встречать ни с кем, кроме тебя. Он не видит лица Антона, но чувствует, как тот смягчается будто бы всем телом. — Почему мне тогда не сказал об этом? — Тебя мама к себе звала, я не хотел мешать или ставить перед выбором. — Вообще-то она звала нас, я же говорил. — Не говорил! — Говорил, Арс. Но даже если бы нет, почему ты не поделился со мной своими желаниями? Мы бы вместе подумали, как сделать лучше. Я тоже хотел встречать с тобой, но ты так самозабвенно рассказывал обо всех приглашениях, что я решил не давить и не ограничивать тебя в выборе. Арсений не знает. Он, получается, сам себе создал проблемы, а о возможности просто и честно рассказать Антону о переживаниях даже не подумал. Антон разворачивает его лицом к себе, и Арсений по-детски жмурится. — Арс. Посмотри на меня? Арсений отрицательно машет головой и тут же чувствует, как его закрытых век касаются губы. — Ты важен. Твои желания важны. И ты нужен мне. — Всегда-всегда? — спрашивает он, пытаясь перевести всё в шутку, но Антон отвечает серьёзно. — Всегда-всегда. Арсений всё-таки смотрит в яркие зелёные глаза, в которых видит лишь любовь и принятие, потом встаёт на носочки и целует Антона. Прохладные с мороза губы согреваются под его лаской, а руки вжимают в себя теснее, и Арсению вдруг становится так хорошо и правильно, что он целует глубже, касается откровеннее, и когда его прижимают к стене, лишь довольно вздыхает. Губы Антона тут же перебираются на его шею, а пальцы ныряют под пижамную резинку и оглаживают ягодицы. — Арс, если мы продолжим, то мне бы хоть руки помыть и разуться. Звучит логично, хотя отлипать от Антона совсем не хочется. Но Арсений ведь в первую очередь гостеприимный (лишь к некоторым) хозяин, а уже во вторую — озабоченный (исключительно по отношению к Антону), так что дорогого гостя сначала следует обласкать фигурально и только потом — буквально. Поэтому Арсений с сожалением убирает свои руки с плеч Антона и позволяет тому отойти, чтобы снять и поставить на коврик ботинки. Потом следует за ним в ванную и, наблюдая за омовением рук, вспоминает ещё об одном правиле хорошего хозяина. — Ты, наверное, голодный? Антон щурится и смахивает кудри со лба. Потом игриво двигает бровями — Арсений уже предчувствует, каким будет ответ, и не ошибается: — Только до тебя. Щёки теплеют, и он словно случайно двигает плечом, чтобы большая ему рубашка оголила ключицы. Вытирающий руки Антон предсказуемо, но не менее приятно от этого залипает и кажется полностью уверенным в своих желаниях, однако Арсений всё равно спрашивает: — А как же куранты? — Отсчитаю твоими стонами. Антон подхватывает его под бёдра и несёт в спальню. Тут горит только ночник-проектор, и под фиолетовым светом с зелёными звёздами Шаст кажется неземным и нереальным. Он аккуратно укладывает Арсения на кровать и тут же нависает сверху, улыбающийся и дьявольски прекрасный. Через секунду его язык уже у Арсения во рту, а руки — под одеждой, и это именно то, чего ему не хватало. Арсений отвечает на жадные поцелуи, выгибается, подчиняясь властно управляющим его телом ладоням, и совсем не отслеживает, как остаётся полностью обнажённым. Зато сомкнувшиеся на головке губы ощущает так отчётливо, что стонет, и Антон тут же на секунду отстраняется, бормочет: «Один!» и сразу же насаживается снова. Арсений не уверен, что из этого убивает его сильнее, и второй стон неконтролируемо вылетает вслед за первым. Антон, конечно же, фиксирует и его. Дальше всё смазывается в жаре влажного рта, закинутой на плечо ноге, на колене которой чужая ладонь рисует символы, кудрях между пальцами и удовольствием, пронзающим Арсения целиком. Он немного приходит в себя, когда губы Антона снова накрывают его собственные, и тянется рукой к его твёрдому члену, упирающемуся в живот, и Шаст тоже стонет, и толкается, и находит член Арсения, чтобы прижать их друг к другу и, приноровившись и соединив ладони, задать общий ритм. Двигаться навстречу друг другу кажется невероятно правильным. Медленно, скользко, хорошо до поджимающихся на ногах пальцах и прорывающихся сквозь поцелуи всхлипах. Арсений словно плывёт в горячей воде, и голова кружится, и сердце бьётся так быстро, что стало бы страшно, если бы навстречу не стучало такое же родное и важное. Антон одновременно прячет его от мира и открывает для себя, обнажает каждую искреннюю реакцию и залечивает не заметные глазу трещины, и Арсений чувствует так много счастья и благодарности, что они заполняют его до краёв и выливаются наружу шёпотом и признаниями, на каждое из которых Антон целует его, словно запечатывая сказанное, и усиливает напор. Шаст в итоге изливается первым, но не прекращает движения руки, пока Арсений, застонав, не кончает тоже. — Двенадцать. С Новым годом, любовь моя. Потом наклоняется и целует его во вздымающуюся грудь, пока Арсений пытается отдышаться. Невозможный. — В самое сердце? — На пораженье, — кивает Антон, широко улыбаясь. Арсений вытирает руки о простынь и обхватывает его щёки пальцами. — Я так сильно тебя люблю. С годовщиной! — С первой из бесконечности. — Только так, да. Арсений притягивает его ближе и целует губы, потом щёки, глаза и, наконец, нос с любимой родинкой. Антон улыбается без остановки, и Арсений, не выдержав, обнимает его руками и ногами, чтобы точно никуда не делся, такой волшебный. Спать, против ожиданий, не хочется, и он уточняет у Антона: — Сон или еда? — Еда, конечно. — У меня, кстати, и «Наполеон» есть. — Ты волшебник, Гарри, — восторженно декламирует Антон. Потом поднимает голову и серьёзно спрашивает: — Арс, что делал слон, когда пришёл на поле он? — Травку кушал? — Арсения любил. Внутри снова взрывается сверхновая и заливает Арсения светом. Оказывается, искорки на палочке могут быть не так и важны, если такие же искорки горят в сердце.