Focus

Я опустилась в своё любимое кресло, и его грубая, потёртая кожа тут же приняла форму моего тела. Напряжение, накопившееся за три дня возобновления учёбы, начало растворяться в насыщенном аромате торфа и дуба, исходившем от бокала с односолодовым виски, который я держала в руке. Было ровно 21:00 четверга, и тишина в моей комнате была тяжёлой, но такой желанной. Я позволила себе одну маленькую слабость: распустила волосы. Шпильки были разбросаны по столу, и густая чёрная масса наконец‑то высвободилась, ниспадая мне на спину — физическое избавление от жёсткого контроля, который я испытывала весь день. Я всё ещё была одета в строгое чёрное преподавательское платье из плотной и приятной на ощупь ткани, но свобода, которую обрели мои волосы, казалась мне достаточным компромиссом на данный момент. По другую сторону комнаты, свернувшись калачиком на бархатном диване, лежала причина этого драгоценного молчания. Холли была воплощением безмятежного спокойствия. Она сразу же переоделась в просторную футболку, от которой слегка пахло старой магией, и надела короткие шорты. Она поджала под себя ноги и потягивала красное вино, которое предпочитала. Я наблюдала за ней, наслаждаясь контрастом между этой мягкой, расслабленной девушкой и безупречной, напряжённой студенткой, которая сидела в моём классе на этой неделе. Притворство, связанное с соблюдением дистанции, утомительно, хотя и необходимо, — признала я со знакомой усталостью. То короткое, безрассудное прикосновение к её спине во время экзамена по зельеварению было моментом непростительной слабости — нарушением моего собственного кодекса, которое не принесло ничего, кроме сиюминутной собственнической потребности заявить на неё права в самой опасной ситуации. Я подняла бокал с виски, позволив жжению на языке напомнить мне о том, что я должна сохранять контроль. — Ты очень тихая, — заметила я, понизив голос. Холли подняла взгляд — её глаза были мягкими и слегка сонными. — Я просто наслаждаюсь тишиной. И тем, что мне не придётся называть тебя «мисс Хардбрум» в течение следующих двенадцати часов. — Действительно, — ответила я, позволив себе едва заметную улыбку — такую, которую видела только она. — Расскажи мне, как прошла твоя неделя, дорогая. Сосредоточься на чём‑нибудь, что не связано с Гоблинскими войнами или моей административной некомпетентностью. Она сделала глоток вина, и её глаза заблестели. — Ну, у нас была гербология... с мисс Рид. Я приподняла тёмную бровь и медленно сделала глоток виски. — Ах да. Восхитительная Элеонора. Полагаю, её методы преподавания столь же эффективны, как и её выходы в свет. — Они очень эффективны, — подтвердила она, но её взгляд был озорным. — Но что ещё важнее, у них с Хетти было несколько встреч, после которых Хетти была вся на взводе. Я позволила себе испытать глубокое, спокойное удовлетворение. Лицемерие было очевидным, но мне было всё равно; я просто осознала, что — когда ведьма достигает определенного возраста, невозможно контролировать, к кому она испытывает влечение. Холли, всегда отличавшаяся наблюдательностью, рассказывала именно те сплетни, которые я обязана была собирать по долгу службы. — Интересно, — пробормотала я, и слабая ухмылка тронула мои губы. — Хетти нужно чем‑то занять, а Элеоноре нужен успешный студент‑герболог. Холли рассмеялась, качая головой: — С тобой невозможно. Ты просто хочешь, чтобы Хетти кто‑то смутил, и тогда она не будет уделять нам слишком много внимания. — Совершенно верно, — согласилась я, не потрудившись отрицать это. Затем я с явным отвращением поставила бокал на стол: — Ну же. Ты абсолютно уверена, что тебя не удастся уговорить вернуться ко мне после этой ужасной вечеринки в субботу? Холли усмехнулась и покачала головой: — Нет, я же тебе сказала. Мы снова будем ночевать в комнате Эллы и Бет. Я планирую выпить столько, что не смогу перенестись, даже если попытаюсь. От этой мысли меня мгновенно затошнило. Моя маленькая ведьма, без защиты, в переполненной комнате с алкоголем. Мой разум мгновенно представил волшебника, который подошел к ней слишком близко и отказался понимать слово "нет". — Я не могу этого допустить. Я приеду за тобой, заберу тебя домой, когда ты будешь готова. Она тут же покачала головой: — Геката, нет. Я останусь у своих подруг. Я вздохнула, и внезапная волна искреннего собственничества взяла верх над здравым смыслом. Я снова взяла свой бокал с виски. — Мне это не нравится, Холли. — Тебе и не должно нравиться, — возразила она твёрдым голосом. Внезапная сильная вспышка разочарования пробежала по моим венам. Я крепче сжала стакан с виски — прохлада стекла стала для меня маленьким отвлечением в борьбе с внезапной, непрошеной тревогой. Дело было не в предпочтениях, а в безопасности. — Дело не в моём личном комфорте, Холли, — настаивала я, понизив голос и говоря низким, властным тоном, который обычно использовала в дисциплинарных вопросах. — Ты будешь в незнакомом месте, в окружении незнакомых мне студентов, и ты собираешься… лишиться дееспособности. Я просто хочу быть уверенной, что ты вернёшься в целости и сохранности. Я наложу едва заметное, неотслеживаемое заклинание, буду ждать на разумном расстоянии и заберу тебя, когда ты закончишь. Холли поставила бокал с вином на кофейный столик и посмотрела мне в глаза с упорством, которое одновременно раздражало и притягивало. — Геката, нет, — решительно повторила она. — Я собираюсь провести весь день рождения Хетти с ней и нашими друзьями. Это значит, что в конце вечера мы в пьяном угаре окажемся в одной кровати. Я прищурилась, услышав это вопиющее и ненужное слово «кровать». Перед моим мысленным взором тут же возникла картина: она, беззащитная и пьяная, в чужом общежитии. Во мне вспыхнул защитный инстинкт, острый и собственнический. Холли заметила этот взгляд и залилась звонким искренним смехом, который эхом разнёсся по тихой комнате. — Не так, — усмехнулась она, вставая с дивана и преодолевая небольшое расстояние между нами. Она опустилась на колени рядом с моим креслом и положила руки мне на колени, весело сверкая глазами. — Мы будем спать на двух односпальных кроватях Эллы и Бет, как сардины в банке. Это будет полное погружение в атмосферу вечеринки с ночевкой. Ты не будешь стоять снаружи и ждать, когда я захочу уйти, как какая-нибудь ревнивая компаньонка. Мне нужно побыть нормальной хотя бы одну ночь. Она наклонилась ближе, и её голос зазвучал мягче, но решимость осталась непоколебимой: — Это всего на одну ночь, Геката. У меня есть здравый смысл и друзья. Доверься мне. Я вгляделась в её лицо, и желание спорить покинуло меня. Я поняла, что ей нужно личное пространство, что она хочет жить вне моей защитной орбиты, и я знала, что не могу ей этого запретить. Образ «ревнивой компаньонки», к сожалению, был абсолютно точным. Я вздохнула, позволив напряжению в плечах немного спасть: — Хорошо, — неохотно согласилась я. — Но ты сообщишь мне, как только благополучно доберёшься до места, и ещё раз, когда будешь готова уйти. А если тебе понадобится немедленная помощь, ты сразу же напишешь мне. Я буду на месте в мгновение ока. Холли улыбнулась, и в её глазах читалась победа. Она сняла мою руку с подлокотника, поднесла к губам и запечатлела на костяшках пальцев долгий благодарный поцелуй. — Поняла, госпожа, — пробормотала она. Формальное обращение было личным, поощрительным знаком того, что она подчиняется даже в момент своего триумфа. — А теперь иди сюда и отвлеки меня от мыслей о первой неделе после возвращения в школу и о чрезмерно опекающем меня заместителе директора. Затем она пошевелилась. Я обнаружила, что всё ещё сидела, а Холли тут же забралась ко мне на колени, оседлав мои бёдра. Её тёплое, мягкое тело прочно устроилось поверх моего жёсткого чёрного платья. Мои руки тут же опустились на её бёдра, сжимая их через тонкий хлопок шорт — рефлекторный жест. Её губы коснулись моих прежде, чем я успела вдохнуть. Она целовала меня с яростным, собственническим жаром, который соответствовал моей подавленной потребности. Она целовала меня с уверенностью женщины, которая только что выиграла тяжёлую битву и теперь требует свою награду. Стойкий привкус красного вина в сочетании со свежим, чистым вкусом её губ опьянял. Я закрыла глаза, позволяя тяжести её тела, прикосновению её губ и ощущению её рук, прижимающих меня к её плечам, наконец-то успокоить меня. Здесь, в этой тишине, на этом кресле, в моих надёжных объятиях, все заботы мира — экзамены, вечеринки, правила — отошли на второй план. Она была здесь. Она была моей. И в течение следующих двенадцати часов никакая внешняя сила не могла её коснуться. Я углубила поцелуй, позволяя напряжению покинуть моё тело. Жёсткие линии моего преподавательского платья словно расступились, как клетка, которую открыли. Это было единственное место, где контроль был гибким, а капитуляция — высшей наградой. Страстный поцелуй был именно тем, что мне было нужно, — быстрым физическим стиранием разочаровывающих границ последних нескольких дней. Я наслаждалась ощущением того, что она сидит у меня на коленях, и тем, как мой поцелуй подтверждает мое право собственности. Холли прервала поцелуй, но лишь для того, чтобы коснуться губами моего уха. Её горячее дыхание обжигало мою кожу. Внезапное изменение тона с страстного на озорной шёпот мгновенно насторожило меня. — Знаешь, — пробормотала она, и в её голосе слышались вино и уверенность. — Хетти до сих пор иногда называет меня своей «девушкой». На этой неделе она делала это, рассказывая о вечеринке. И она даже намекнула, что я отчаянно хочу её поцеловать. Я почувствовала, как у меня мгновенно напряглась мышца на челюсти. Мои руки, которые гладили её спину, замерли. Слова, произнесённые легкомысленным тоном, прозвучали с неожиданной резкостью. — И что же ты ей сказала, дорогая? — спросила я, и мой голос стал тише и холоднее. Холли тихо и нежно рассмеялась прямо у меня над ухом: — Ну, я уж точно не стала её отговаривать. Я даже сказала: «Если бы ты только дала мне шанс». Жажда обладания, охватившая меня, была мгновенной и ослепляющей. Я знала — рационально, логически — что это была просто шутка между двумя подругами, продолжение их личной, нежной игры. И всё же мысль о том, что Холли бросает вызов, что она целует кого-то ещё, была невыносима. Это было полным нарушением моего молчаливого, абсолютного права на неё. Рациональные мысли испарились, уступив место яркому, хаотичному воспоминанию: последняя университетская вечеринка, на которой Холли танцевала с Хетти — близко, призывно, с безрассудным блеском в глазах. Шум, музыка, как она пела, стоя в паре сантиметров от её лица, бросая ей вызов каждым своим движением. Мысли о том, что сейчас она на моих коленях, и воспоминание о том, как бесстыдно она вела себя с кем-то другим — пусть даже в шутку, — пробудили во мне что-то холодное и собственническое. Она моя. Игривый тон исчез, мгновенно сменившись холодным, напряжённым молчанием. Мои руки, которые ласкали её бёдра, превратились в железные тиски, удерживающие её на месте. — Ты не сделаешь этого — пригрозила я низким, мрачным голосом, который эхом отдавался у меня в груди. Это была не просьба, а обещание боли. — Ты не предложишь то, что принадлежит мне, никому другому, даже в шутку. Ты понимаешь, что я сказала, Холли? Я не стала дожидаться её ответа. Внезапная безрассудная дерзость её комментария — случайная угроза нашему тщательно выстроенному миру — требовала немедленной физической расправы. Мне нужно было пометить её, чтобы обозначить границы. Я схватила её за затылок и повернула её голову в сторону, обнажая гладкую бледную шею прямо над воротником рубашки. Я опустила голову, и мои губы на мгновение коснулись нежной кожи в пугающем, мучительном предупреждении. Затем я укусила. Это было жёстко, резко и властно — внезапное, глубокое давление, от которого Холли ахнула, издав сдавленный крик боли и шока. Я задержала укус на долю секунды, а затем заменила давление намеренным, медленным и мощным посасыванием. Мои губы скользили по нежной коже, а вакуум обеспечивал максимально глубокий синяк. Всё тело Холли содрогнулось. С её губ сорвался долгий, красивый стон, высокий и прерывистый. Её бёдра мгновенно опустились, и она резко и сильно прижалась тазом к моим коленям, повинуясь чистому животному инстинкту. Я почувствовала прилив её возбуждения — отчаянное, влажное тепло, которое проникало сквозь тонкую ткань ее шорт. Вкус её кожи, звук её капитуляции и ощущение того, как её тело инстинктивно тянется к самому источнику дисциплины — это был самый мощный афродизиак, какой только можно себе представить. Я хорошо знала её предпочтения: боль, абсолютная, неоспоримая метка, только усиливающая её возбуждение и укрепляющая покорность. Когда я наконец отстранилась, то оценила свою работу: на её шее, прямо над воротником футболки, красовался глубокий, багровый след. Это было неосмотрительно, бесспорно и в высшей степени удовлетворительно. Я откинулась на спинку стула, не сводя с неё пристального взгляда. — Ты моя — заявила я с абсолютной уверенностью. Угроза провести выходные с Хетти, подшучивания над ней — всё это теперь не имело значения. Она всхлипнула, звук был едва слышен. — Чёрт. Я довольно ухмыльнулась и прошептала ей на ухо: — Грязный ротик. Холли не стала возражать против этого эпитета. Она была слишком занята тем, что прижалась к моему плечу, дрожа всем телом от смеси шока, желания и всё ещё ощущаемого жжения от метки. — Госпожа — это слово прозвучало приглушённо из-за шёлка моего платья. Её руки соскользнули с моих плеч, проникли под мои распущенные тёмные волосы и обхватили меня за шею, притягивая ближе в порыве отчаянной близости. Я чувствовала, как бешено колотится её сердце рядом с моим — этот ритм совпадал с гулким, собственническим пульсом, который теперь бился в моих венах. Я провела пальцами по её волосам, и моё недавнее разочарование полностью уступило место непреодолимому желанию закрепить это притяжение. — Ты будешь вести себя хорошо, Холли — заявила я, и в моём голосе больше не было жёсткости, он стал низким и проникновенным. — Ты будешь помнить об этой метке, когда будешь с друзьями, и будешь помнить, кому принадлежит твоё внимание. Она отчаянно закивала, уткнувшись мне в шею, не в силах произнести ни слова. Она полностью сдалась. Её бёдра снова начали двигаться — медленно и настойчиво прижимаясь к моим коленям. Я позволила этому случиться, позволив трению разжечь огонь между нами и притянув её ещё крепче к своему возбуждённому телу. Я прижалась губами к её губам — и этот поцелуй был уже не дисциплинарным, а глубоко страстным, молчаливым подтверждением примирения и намерений. Затем, когда жара стала невыносимой, а кресло — слишком тесным, я приняла резкое решение, не раздумывая ни секунды. Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, и приказала: — Встань. Это был приказ — отданный не деканом факультета зельеварения, а той доминирующей силой, которую во мне пробудили неповиновение Холли и её последующая капитуляция. Холли мгновенно подчинилась и, напрягая ноги, поднялась с моих колен. Она стояла передо мной — её тело уже дрожало от желания, а видимый тёмный след на шее свидетельствовал о моих правах. Она была прекрасна в своей абсолютной готовности подчиниться. Я одним плавным движением поднялась, оттолкнувшись от кресла. Запах её мгновенного, страстного возбуждения притягивал меня физически. Я в два шага преодолела небольшое расстояние между нами. Я схватила её за волосы — крепко, без возможности вырваться — и развернула. — Пойдём — скомандовала я, таща её через комнату к открытой двери в спальню. Холли ахнула, и в этом звуке смешались шок и отчаянное возбуждение. Она с трудом поспевала за моим неумолимым шагом. Звук её отчаяния стал мощным катализатором. Я отпустила её только тогда, когда мы подошли к краю большой кровати — и мягко, но уверенно толкнула её на шёлковое одеяло. Она тяжело приземлилась, растянувшись на подушках. Её глаза встретились с моими — зрачки расширились от желания, губы приоткрылись и стали влажными. Внешне она выглядела как женщина, готовая умолять. Я не стала тратить время на обыденные детали. Одним движением руки — и тяжёлое чёрное платье само расстегнулось и сползло с моих плеч, аккуратно сложившись на кушетке в углу. Я стояла перед ней — в одном лишь строгом чёрном шёлковом пеньюаре. Тонкая ткань почти не скрывала меня, облегая фигуру и подчёркивая чёткие линии тела. Холли тихо и жалобно всхлипнула, окинув меня взглядом. Этот звук был моим разрешением. Я взялась за бретельки и потянула их вниз, сбрасывая шёлк на пол. Затем с нарочитой медлительностью, предназначенной именно для неё, я сняла последний слой чёрного кружева. Я была полностью обнажена. Холли тяжело дышала, её грудь быстро вздымалась и опускалась, пока она пожирала меня взглядом. Контроль был в моих руках, а желание — в её. Это было идеально. Я стояла над кроватью, полностью обнажённая, и смотрела, как тело Холли предаёт её. Она была воплощением необузданной страсти — дрожащая и полностью сосредоточенная. Желание в её расширенных зрачках было моей абсолютной властью, и я намеревалась использовать её в полной мере. Прежнее нарушение дисциплины, случайное упоминание Хетти требовали урока, который физически запечатлелся бы в её памяти. — Ты прекрасна в своём предвкушении, Холли — пробормотала я, с трудом сдерживаясь. Я залезла на матрас и медленно приблизилась, пока не оказалась на коленях между ее ног, которые инстинктивно раздвинулись для меня. Я положила руку ей на лоб и слегка надавила. — Посмотри на меня, — скомандовала я, убедившись, что она полностью сосредоточена. — Ты забываешь о себе, когда находишься с друзьями. Ты забываешь о своих приоритетах. Сегодня вечером ты будешь полностью сосредоточена на мне. Я наклонилась вперёд, положила руки ей на плечи и прижала её к подушкам. — Ты доставишь удовольствие своей Госпоже именно так, как она пожелает, — скомандовала я низким, властным голосом. — Каждый звук, каждое движение будет для моего удовлетворения. Ты будешь хорошей маленькой ведьмой и заставишь меня кончить. Я легла на матрас и притянула её к себе. Продолжила инструктаж, подробно описав, где и как хочу, чтобы она прикасалась ко мне, где хочу её рот и внимание. — Ты начнёшь с низа, — приказала я низким, ровным голосом. — Не торопись. Сначала используй язык, медленно, пока я не разрешу тебе прикоснуться рукой. Ласкай мои бёдра, задерживайся там, где кожа наиболее чувствительна. Я хочу, чтобы ты была предельно сосредоточена, Холли. Никакого отчаяния. Только преданность. В её глазах читалось мучительное ожидание; она дрожала, но не двигалась. Ждала моего финального приказа. — Сейчас, — скомандовала я. Когда она подчинилась, опустив голову и приступив к работе, её движения были лихорадочными, продиктованными отчаянной энергией её неудовлетворённой потребности. Но я была дирижёром. Я направляла её — прикосновение моей руки, мягко упирающейся в ее голову, резкий вдох, тихое требовательное слово. — Помедленнее, Холли. Контролируй себя, — скомандовала я, запуская пальцы в её волосы и слегка оттягивая их, чтобы задать темп. — Используй зубы, совсем чуть-чуть... вот так. Она быстро адаптировалась. Её действия стали тщательными, сосредоточенными и невероятно эффективными. Грубые проявления её потребности сгладились, уступив место точному и мощному стремлению доставить мне удовольствие. Она стала идеальным инструментом для исполнения моих желаний, внимательной к каждому моему вздоху, к каждому изгибу моей спины, предугадывая мои потребности ещё до того, как я их озвучу. Напряжение нарастало, оно было резким и сосредоточенным, концентрировалось в едином, мучительном требовании. Я чувствовала точный, идеальный ритм, в который вошла Холли, её абсолютную отдачу, и близость к краю возбуждала. Пришло время избавиться от последних остатков молчаливого контроля. — Сильнее, дорогая. Используй и рот, и руку, вместе, — скомандовала я, и слова прозвучали как низкий, сдавленный выдох. Мои бёдра выгнулись, инстинктивно подаваясь вниз, в поисках большего. — Я хочу чувствовать, как ты работаешь для меня. Глубже. Не стесняйся, милая. Я вцепилась в шёлковые простыни, запрокинув голову, когда удовольствие накрыло меня с головой. Мне нужно было, чтобы она была настойчивой, чтобы она соответствовала той интенсивности, которую я ощущала внутри себя. — Быстрее, — сказала я. — Быстрее! Не останавливайся. — приказала я жёстким и властным тоном. — Посмотри на меня, Холли. Посмотри, что ты со мной делаешь. Доведи меня до предела. Не смей сейчас останавливаться! Звук, который она издала — отчаянный, сдавленный стон, свидетельствующий об усилиях и покорности, — был самым прекрасным звуком, который только можно себе представить. Она не сводила с меня глаз, её прерывистое дыхание касалось моей кожи, пока она подчинялась нарастающей скорости и силе. Мир сузился до одной-единственной точки — её внимания. Я приподнялась над кроватью, и из моей груди вырвался последний гортанный стон, когда наступила кульминация. Это было яростное, властное освобождение, от которого у меня перехватило дыхание, и я задрожала, удерживаемая лишь упорной, самоотверженной работой её рук и губ. Я прижалась к ней, и последние отголоски удовольствия пробежали по моему телу. — Хорошая девочка, — выдохнула я. — Ты отлично справилась, маленькая ведьма Я посмотрела на Холли. Она тут же опустила голову и, не дожидаясь указаний, приступила к последнему акту подчинения. Её язык двигался медленно, тщательно и очень аккуратно, очищая меня с такой преданностью, что от этой интимности захватывало дух. Она закончила, а затем с непринуждённой элегантностью села на матрас, откинувшись на пятки. Холли ждала, выпрямив спину и спокойно положив руки на колени. Она не двигалась ни ко мне, ни от меня. Она была само послушание и воплощала собой молчаливое терпение. И всё же её самообладание было лишь хрупкой оболочкой. Я видела, как на её лбу выступили капельки пота, а на шее отчётливо бился пульс — прямо под тёмным, воспалённым пятном, которое я оставила. Всё её тело пылало, а глаза, всё ещё тёмные и широко раскрытые от неудовлетворённого желания, смотрели на меня с напряжённым, немигающим ожиданием. Она всё ещё была возбуждена, напряжена до предела и едва не сорвалась снова, сдерживаемая лишь обещанием моей следующей команды. Контраст между её абсолютной физической потребностью и полным добровольным подчинением был разительным. Я сломила её только для того, чтобы снова возвысить, подтвердив для нас обоих, где именно находятся её преданность и желания. Мои губы медленно изогнулись в улыбке. Урок был усвоен. — Хватит, маленькая ведьма, — пробормотала я. В моём голосе больше не было строгости, только глубокая, бархатистая нежность. — Иди сюда. Холли тут же перестала изображать невозмутимость. Абсолютное подчинение приводило в восторг. Она наклонилась вперёд, но я остановила её, прежде чем она упала в мои объятия. Мне нужно было увидеть, как с неё сползают последние остатки одежды. — Нет, пока нет, — скомандовала я, всё ещё низким и властным голосом. — Дай мне закончить. Встань. Она снова встала, слегка пошатываясь, и её тело излучало жар. Я взяла на себя задачу раздеть её, провела холодными руками по тонкому хлопку её футболки и медленно сняла её через голову. От лёгкого трения она ахнула, а от едва заметного прикосновения по её спине пробежала заметная дрожь. Теперь малейший контакт был для неё настоящей пыткой, её чувства были обострены из-за постоянного возбуждения. Я сняла остальную одежду с помощью тихого заклинания и отправила её к своему платью. Она предстала передо мной обнажённой — беззащитная, дрожащая и невероятно прекрасная в своей беспомощности. Я шагнула ближе, окутав её своим теплом. Прижала ладонь к её бешено колотящемуся сердцу, а затем провела рукой по её животу, двигаясь с мучительной медлительностью. Каждый сантиметр кожи, который я покрывала, вызывал у неё резкий непроизвольный толчок. Я наклонилась, и мои губы коснулись мочки её уха. — Видишь, как ты реагируешь, дорогая? — прошептала я низким, бархатным голосом. — Малейшее прикосновение моей руки, один лишь звук моего голоса. Это я заставляю тебя так дрожать, Холли. Никто другой не имеет над тобой такой власти. Я опустила руку ниже и наконец коснулась пульсирующего центра её желания. Влажное, отчаянное тепло под моими пальцами было последним, неоспоримым доказательством моего превосходства. Я встретила её взгляд — широко раскрытые, умоляющие глаза — и улыбнулась, медленно и хищно изогнув губы. — Урок окончен, — заключила я. — Теперь ты можешь получить то, что тебе нужно. Я наблюдала, как последние остатки её самообладания рушатся под натиском моих прикосновений. Её зрачки превратились в чёрные лужицы отчаянного желания. Быстрым и плавным движением я опустила её на кровать и устроилась сверху. Её бедра уже двигались вверх, стремясь к контакту, который я им предоставила. Я не дала ей времени на размышления или слова — сейчас ей нужна была только разрядка. Я прижалась губами к её губам, не из нежности, а чтобы поглотить вздохи и стоны, которые рвались из её горла. Поцелуй был глубоким, заглушающим и яростно собственническим — он физически заявлял о своих правах на её дыхание. Моя рука нашла скользкую, горячую сердцевину её желания, и пальцы вошли в неё мощным, размеренным толчком. Движение было быстрым и эффективным, без всяких притворных медленных ласк. Холли прервала поцелуй, чтобы издать приглушённый крик от шока и ослепительного удовольствия. Мгновенный, глубокий контакт мгновенно довёл её до предела. Она обхватила меня ногами за талию, и всё её тело содрогнулось в резкой, прекрасной дрожи. Это был быстрый, мощный оргазм, интенсивный и всепоглощающий — финальный, необходимый взрыв напряжения, которое я создала. Я держала её в своих объятиях, не ослабляя давления, пока не утихли последние сильные толчки, и я ощутила всю тяжесть её капитуляции. Я подняла голову, наконец позволив себе увидеть неприкосновенную, удовлетворённую красоту её лица — глаза затуманены, губы распухли, на шее под тёмной отметиной ровно пульсирует жилка. Воздух был пропитан жаром и стойким запахом секса, виски и вина. Я полностью опустилась на кровать, плавно меняя наше положение, и сразу же притянула её к себе. Я укрыла нас обоих тяжёлым одеялом, и шёлк приятно охладил нашу влажную кожу. Холли прильнула ко мне, безвольная и совершенно покорная. Её голова идеально устроилась у меня под подбородком, и она медленно и глубоко вздыхала, уткнувшись мне в грудь. Её рука нашла мою и легонько сжала — последнее, маленькое проявление собственничества, которое изменило динамику и установило мир. Она была моей, а я — её — неоспоримая реальность, которая стёрла дневной стресс и тревоги, связанные с приближающимися выходными. Я слегка пошевелилась, поправляя тяжёлое одеяло, чтобы Холли было удобнее лежать у меня на груди. Тишина была глубокой, успокаивающей и совершенно интимной. Я наклонилась и прижалась губами к её мягким волосам. — Я люблю тебя, — прошептала я. В темноте эти слова прозвучали как глубокая, искренняя правда. Холли довольно вздохнула и на мгновение крепче сжала мою руку. Это признание стало необходимым завершением напряжённой ночи, напоминанием о том, что доминирование основано на преданности. Я чувствовала нашу влажную кожу, а в комнате, где огонь начал угасать, стало немного прохладнее. — Не хочешь принять ванну, дорогая? — спросила я тихим и спокойным голосом. — Уже поздно, но хорошая ванна поможет снять напряжение, прежде чем мы окончательно успокоимся. Холли пошевелилась, оторвала голову от моей груди и посмотрела мне в глаза. Её веки были тяжелыми от сна и удовольствия, но в глазах читалась глубочайшая привязанность. — Да, пожалуйста, — пробормотала она тихо и с придыханием. Она приподнялась ровно настолько, чтобы поцеловать меня. Это был мягкий, простой поцелуй — не требовательный, как в кресле, и не отчаянный, как в постели, — а наполненный тихим, неизбывным чувством. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она.