Focus

Несколько дней слились в непрерывный процесс выздоровления и спокойной работы. Рёбра всё ещё болели, но дискомфорт был терпимым и служил постоянным напоминанием о пережитой опасности. Большую часть времени я проводила, лёжа на огромной удобной кровати Гекаты, и то, что должно было стать неделей восстановления, превратилось в неожиданный академический отпуск. К счастью, я усердно работала весь семестр, так что моя итоговая курсовая, которую нужно было сдать в конце недели, была почти готова. Оставалось только проверить источники, уточнить выводы и довести эссе до совершенства. Хетти была моей постоянной спутницей. Она закидывала на кровать несколько подушек и садилась рядом со мной, скрестив ноги, а её собственные конспекты лежали на одеяле. Мы работали в уютной тишине, изредка прерываясь, чтобы посоветоваться. — Как думаешь, мой теоретический катализатор для усовершенствованного зелья слишком нестабилен? — прошептала она, протягивая мне свои записи. — Только если вы хотите устроить взрыв, который затмит по масштабам последнее собрание преподавателей, — поддразнила я, прежде чем дать дельный совет. Мы то и дело переговаривались, дорабатывая наши проекты по зельеварению и заклинаниям, чтобы убедиться, что мы обе на верном пути. Это была прекрасная, привычная близость — две лучшие подруги, работающие над будущим, не замечающие, что рядом маячит заместитель директора. Это была чистейшая форма дружбы, и она была безопасной. Пока мы с Хетти готовились к выпускным экзаменам, Геката и Элеонора были заняты тем, что защищали наше будущее от внешней угрозы. Первые пару часов каждого утра они посвящали этому. Они уединялись за обеденным столом, переговариваясь тихими резкими голосами в окружении юридических документов и официальных печатей. Они тщательно прорабатывали свои заявления для Министерства, скрупулёзно описывая только нарушение протокола и проблемы с безопасностью, следя за тем, чтобы их истории были безупречными и строго профессиональными. Кроме того, они постоянно поддерживали связь с Торном, сотрудником Министерства, который занимался арестом Марка. Их цель была проста: они хотели, чтобы у Торна были все показания, все магические улики и все юридические документы, необходимые для того, чтобы Марк и его сообщники никогда не вышли из тюрьмы. Во время этих совещаний решимость в глазах Гекаты была сильнее любого заклинания. Она строила прочную магическую и юридическую клетку вокруг человека, который причинил нам вред. Спокойная напряжённость стратегической встречи внезапно сменилась суматохой. Резким взмахом руки Гекаты разбросанные пергаменты и книги исчезли, надёжно спрятанные от посторонних глаз. Элеонора коротко и профессионально кивнула Гекате и направилась на кухню. Лёгким движением руки она оживила кастрюли и ингредиенты. Ножи нарезали хлеб, чайник наполнился водой и начал закипать, а молоко перетекло в кастрюлю — всё это было частью приготовления обеда из сырных тостов и сливочного томатного супа. Однако Геката не последовала за ней. Она вошла в спальню и сразу же окинула взглядом кровать. Сначала она просмотрела мою курсовую, разложенную на одеяле, и одобрительно кивнула, оценив технические детали моего эссе о зельях. Затем она наклонилась и быстро поцеловала меня в макушку. Она подняла руку и провела ею над моей грудью, заставив её вспыхнуть слабым бледно‑голубым светом. Это было базовое диагностическое заклинание, и я знала, что она довольна результатами: её губы дрогнули в лёгкой улыбке облегчения. — Ты быстро поправляешься, любовь моя. Быстрее, чем я ожидала. Я вздохнула и беспокойно откинула одеяло. — Вот в чём проблема. — В чём? — спросила она, уже потянувшись, чтобы вернуть одеяло на место. — Я хочу сегодня поесть за столом, — твёрдо заявила я. — Мне надоело валяться в постели. Я закончила курсовую и уже достаточно насмотрелась, как ты пялишься в свои министерские папки. Геката тут же возмущённо взмахнула бровями. — Холли, нет. Твои рёбра… Я оборвала её, покачав головой и почувствовав прилив искреннего раздражения. Безопасность начинала казаться клеткой, а её постоянная тревога — удушающей. — Мне нужно двигаться, Геката. Это поможет мне исцелиться. Я не могу — и не буду — вечно прятаться за защитными чарами. Хетти, которая молча собирала свои записи, подняла глаза, заметив знакомый упрямый изгиб моих губ. Геката уставилась на меня, явно взвешивая риск в сравнении с очевидной потребностью. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понимать: держать меня взаперти будет хуже, чем позволить сделать несколько шагов. Она глубоко и тяжело вздохнула. — Хорошо, — тихо согласилась она. — Но ты будешь опираться на меня на каждом шагу и останешься сидеть, как только мы подойдём к столу. Поняла? — Поняла, — согласилась я, и на моём лице расплылась торжествующая улыбка. Геката подошла ко мне, и её прикосновение мгновенно успокоило меня. Я откинула одеяло, и она помогла мне свесить ноги с кровати. Движение было медленным и неловким, и в рёбрах снова заныло. Несколько шагов от спальни до обеденного стола показались мне марафонским забегом. Геката была рядом, поддерживала меня, обхватив рукой за талию и принимая на себя большую часть моего веса. Я прильнула к ней, понимая, что, хоть я и хочу быть независимой, мне нужна её поддержка. К счастью, в покоях Гекаты нет лестниц, так что путь не был таким мучительным. Наконец я устроилась в кресле за маленьким элегантным обеденным столом, откинувшись на подушки, которые уже положила Хетти. Я глубоко вздохнула и сразу почувствовала себя счастливее. На мне всё ещё была удобная чёрная кашемировая пижама, сшитая на заказ, но в свете, льющемся из гостиной, за пределами спальни, я ощущала себя гораздо более человечной — не хрупким созданием, а самой собой. Элеонора, расторопная и грациозная, с помощью едва заметных чар легко перенесла тарелки и миски к нашему столику. Каждый из нас получил по блюду: идеально хрустящий сырный тост и тарелку со сливочным томатным супом. Аромат был тёплым, пряным и невероятно уютным. Мы приступили к трапезе, и этот простой акт совместного приёма пищи стал для нас знаком того, что всё в порядке и мы в безопасности. Элеонора тут же нарушила молчание, взяв на себя роль радушной хозяйки. Она расспросила нас с Хетти о наших курсовых работах, обсудила сложность программы по чарам и экзамена по продвинутому зельеварению. Это было похоже на обычный обед с друзьями. Но за внешним спокойствием скрывалась ощутимая тревога Гекаты. Каждый раз, когда я ёрзала на стуле, пытаясь найти положение, при котором не будут болеть заживающие рёбра, Геката бросала на меня встревоженный взгляд. Когда я потянулась за ложкой и тихо зашипела от внезапной боли, она тут же пронзила меня пронзительным взглядом. Я безумно любила её за то, что она всегда меня защищала, но её постоянная манера обращаться со мной как с пациентом начинала меня раздражать. Дуэль закончилась, угроза миновала, и мне хотелось чувствовать себя партнёром, а не объектом нежной заботы. Я понимала, что она ничего не может с собой поделать — её страх был слишком силён, — но я намеренно игнорировала её взгляд, сосредоточившись на приятном тепле супа и привычном поддразнивании Хетти. Я доела тост и нарочито медленно потянулась за стаканом воды, который стоял чуть дальше по столу. От этого движения я слегка повернула корпус, и ушибленная мышца под заживающими рёбрами отозвалась резкой болью. С моих губ невольно сорвался тихий стон. Не успела я закончить движение, как Геката выбросила руку вперёд — не для того, чтобы физически помочь мне, а чтобы произнести безмолвное заклинание. Стакан с водой мгновенно поднялся со стола и с грациозной магической точностью завис прямо перед моим лицом. Я уставилась на парящее стекло, а потом на Гекату. Она бросила на меня суровый, совершенно не извиняющийся взгляд, ясно давая понять, что просто устраняет фактор боли и защищает меня от моего собственного упрямства. Моё терпение, и без того подорванное днями заточения и тревог, иссякло. Этот жест, хоть и продиктованный любовью, показался мне окончательным лишением меня самостоятельности. Я почувствовала, как напряглось моё лицо. Я резким движением отодвинула парящее в воздухе стекло, и оно с тихим звоном опустилось на стол. Я посмотрела ей прямо в глаза, и мои слова прозвучали немного резковато, с нотками раздражения: — Я сама могу это сделать, Геката. Перестань. От неожиданной резкости моего тона и категорического отказа от её помощи за столом воцарилась тишина. Хетти застыла с ложкой супа на полпути ко рту, а Элеонора перестала вытирать руки салфеткой. Обе мгновенно поняли, что игривый тон сменился настоящим конфликтом. Я тут же пожалела о резкости своего тона, но раздражение было неподдельным. Тёмные глаза Гекаты сузились, её рука крепко сжала край стола. Она не отступила, услышав мой внезапный выпад, а продолжала стоять на своём, не повышая голоса: — Холли, ты должна позволить мне помочь тебе. — Настойчивость в её голосе говорила о том, что это не вопрос, а необходимость. — Ты ещё не до конца восстановилась. Ты ещё не совсем здорова. Я вздохнула, проведя рукой по лбу, и почувствовала, как стыд смешивается с разочарованием. Я знала, что она права, но чувство полной беспомощности раздражало. Я прикусила губу и отвела взгляд. Едва слышно я пробормотала то, что на самом деле думала: — Я не ребёнок. Как только с моих губ слетел последний слог, я почувствовала знакомое холодное дуновение. Геката бросила на меня такой грозный взгляд, что кровь отхлынула от моего лица. Это был ледяной взгляд заместителя директора, способный броситься бегством первокурсников. Я тут же пожалела о своих словах. Я нарушила одно из самых главных и священных правил Гекаты — бормотать что‑то себе под нос. Для неё это было проявлением неуважения, уклончивости и трусости. Она не собиралась ничего говорить. Она не собиралась ничего произносить вслух в присутствии Элеоноры и Хетти. Её стоическая маска была слишком надёжна, чтобы она могла публично отчитать меня. Но её взгляд говорил достаточно: Мы обсудим это позже, и для тебя это добром не кончится. Но я всё ещё злилась. Я не отвела взгляд от Гекаты, не собираясь уступать. Между нами искрило напряжение. Геката требовала контроля, я требовала свободы. Вид Элеоноры и Хетти, изо всех сил старающихся быть незаметными за столом, только подстегнул моё упрямство. Хетти сосредоточенно разглядывала конденсат на своей кружке, а Элеонора с интересом изучала потолок. Я не могла позволить Гекате выиграть эту маленькую битву, ведь она была сродни войне за мою независимость. Я отвела взгляд. Глаза начало щипать, и неприятное покалывание в них предвещало скорые слёзы. Меня расстроила не только власть Гекаты, но и унизительная реальность моего положения — слабость, боль, ощущение полной беспомощности, ведь я привыкла быть независимой. Я злилась на себя за то, что мне причинили боль, и за то, что не могу справиться с обычным стаканом воды. Я с трудом поднялась, полная решимости положить конец этому противостоянию и покинуть поле боя. Я собиралась вернуться в спальню сама. Самообладание Гекаты дало трещину. Весь гнев испарился с её лица, и оно выражало лишь беспокойство и тревогу. Она тут же встала и подошла ко мне, протянув руку, чтобы поддержать меня. Но я резко отдёрнула руку — детский жест, который причинил боль нам обеим. — Я в порядке, — пробормотала я, хотя дрожь в голосе выдавала мою ложь. Напряжённую тишину нарушили мягкие нотки в голосе Хетти. — Да ладно тебе, Холли, — нарочито легкомысленным тоном сказала Хетти, как будто мы только что не выясняли отношения. — Давай доделаем эссе по чарам. Нам нужно проработать последние детали заклинания невербального восстановления, чтобы мы могли спокойно провести эту удивительную неделю без надвигающейся на нас работы. Хетти мягко положила руку мне на локоть — это была мягкая, ободряющая поддержка, совсем не похожая на жест Гекаты. Она многозначительно посмотрела на меня, словно говоря: «Поговорим позже. Давай уйдём отсюда». Я благодарно кивнула, позволив Хетти взять на себя часть моего веса. Вместе мы медленно двинулись обратно в спальню. Позади нас раздался тихий звук: Геката опустилась на стул, который я только что освободила. Элеонора осталась с Гекатой. Я не оглядывалась, но знала, что увижу: Геката выглядела обиженной и расстроенной, её руки, скорее всего, сжимали край стола. Она не пыталась помешать мне уединиться, позволив мне одержать эту маленькую временную победу. Я откинулась на кровать и тихо вздохнула, ощутив под собой знакомые подушки. Как только мои мышцы расслабились и необходимость в немедленном сопротивлении отпала, контроль, за который я боролась, рухнул. Мои глаза, и без того щипавшие от напряжения, наконец не выдержали. Слёзы хлынули ручьём, подогреваемые потоком самобичевания и затянувшейся тревогой. Я закрыла лицо руками. Эмоциональный выплеск был болезненным и беспорядочным. Дело было не только в стакане с водой, а во всём. Сначала пришли стыд и сожаление. Почему я на неё накричала? Геката всего лишь пыталась помочь, а мои резкие слова стали жестокой расплатой за её бессонные ночи и риск для карьеры. Потом пришло разочарование из‑за собственной слабости. Я хотела быть здоровой. Хотела снова двигаться, ходить, доказать, что жертва того стоила. Но вместо этого я всё ещё была прикована к постели и не могла даже заварить чай. Мне хотелось выздороветь быстрее. Затем нахлынули ещё более глубокие и тревожные чувства. До собрания в Министерстве оставалось несколько дней. Что, если лазейки в политике Ады окажется недостаточно? Я ужасно переживала за работу и репутацию Гекаты и Элеоноры. Они рисковали всем ради нас. И самый страшный страх — тот, что я держала в себе, — вырвался наружу. Что, если Марка не отправят в тюрьму? Я знала, что в мире юриспруденции, даже в магическом, не всё так однозначно. Я достаточно изучила историю, чтобы знать, что могущественные манипуляторы иногда избегают наказания из‑за какой‑нибудь глупой формальности или юридической оплошности. Я настаивала, что это может произойти, хотя все мои логические доводы говорили, что Геката и Элеонора держат ситуацию под контролем. Хетти не пыталась меня утешить. Она просто забралась на кровать рядом со мной и обняла меня за плечи. Я ощутила успокаивающее тепло её объятий, а потом почувствовала, как её слёзы капают мне на шею. Её тихие всхлипы были отголоском общей травмы. Её собственные эмоции, вызванные напряжённой обстановкой за столом, копились несколько дней. Мы обе были напуганы, измотаны и отчаянно пытались казаться сильными перед грозными ведьмами, которые нас защищали. Эмоциональный срыв — избавление от многодневного страха, чувства вины и изнеможения — наконец случился из‑за простой и досадной потребности в стакане воды. Именно абсурдность этого маленького конфликта в конце концов разрушила стену, возведённую перед лицом огромной травмы. Мы просто прижались друг к другу, две выздоравливающие жертвы, и нашли утешение в нашем общем страхе и невероятном облегчении. Я услышала тихий ритмичный стук шагов, когда Геката и Элеонора вошли в комнату. Они не торопились, шли медленно, и, как только они увидели нас, гнев и раздражение мгновенно сменились глубоким, мучительным сочувствием. Геката подошла прямо к кровати. Её голос звучал низко и тяжело, в нём не было и следа прежнего резкого неодобрения: — Холли, любовь моя, посмотри на меня. Я неохотно оторвала лицо от плеча Хетти. Геката осторожно присела на край матраса и тут же обхватила руками мои мокрые от слёз щёки. — Мне жаль, — прошептала она, её глаза потемнели от искренности. — Мне жаль, что я заставила тебя чувствовать себя обузой или ребёнком. Я боюсь за тебя… Это глубокая рана, и я плохо с ней справилась. Но ты для меня не просто пациент; ты для меня всё. Это признание — её страх, проявляющийся в стремлении всё контролировать, — было тем извинением, которое мне действительно было нужно. Элеонора перебралась на другую сторону кровати и полностью сосредоточилась на Хетти. Она не сказала ни слова ни о собрании, ни о Министерстве. Вместо этого она нежно погладила Хетти по волосам и позволила ей уткнуться лицом в своё плечо. — Страх — самое страшное проклятие, милая, — тихо сказала Элеонора Хетти. — Он остаётся надолго после того, как чары рассеиваются. Тебе не нужно сейчас быть сильной. Я подняла глаза на Гекату. Слёзы всё ещё текли по щекам, но острота разочарования притупилась. — Я тоже прошу прощения, — прошептала я. — Я просто так устала от того, что меня ломают. И я боюсь, Геката. Что, если Марк… что, если он освободится? Руки Гекаты крепко сжали моё лицо. Её взгляд был непреклонен, он служил мощным щитом от моего нарастающего страха. — Он не выйдет на свободу, — заявила она непререкаемым тоном. — Мы с Элеонорой создали целую систему доказательств, политики и юридических прецедентов. Мы не для того рисковали жизнью, чтобы он вышел на свободу. Он исчез, Холли. Ты в безопасности. Теперь твоя единственная задача — исцелиться — и телом, и душой. Элеонора кивнула с другой стороны. — Она права. Сражения закончились. Мы займёмся бумажной работой. А вы двое сосредоточьтесь на том, чтобы перестать бояться и поскорее поправиться. Вид этих двух грозных женщин, Гекаты и Элеоноры, которые отбросили все профессиональные притворства, чтобы поддержать нас в трудную минуту, подорвал мою эмоциональную стойкость. Страх и тревога, которые заставляли меня сопротивляться, наконец взяли верх. Они перестали быть просто профессиональным или грозным союзом. Они стали семьёй, сплотившейся в кризисной ситуации — женщинами, готовыми рискнуть своей репутацией, карьерой и собственной безопасностью, чтобы защитить нас. Масштаб их самопожертвования придавал происходящему ощущение абсолютной безопасности. Я прильнула к утешающим объятиям Гекаты, уткнулась лицом ей в плечо и наконец‑то полностью расслабилась.

***

Тихий щелчок двери означал, что Элеонора и Хетти ушли. Они ушли, пообещав вернуться и хорошенько выспаться. Суматоха этого дня наконец улеглась, и мы погрузились в долгожданную тишину. Геката не стала терять времени. Она сняла с себя платье и переоделась в тёмный халат в пол. Теперь я лежала, прижавшись к Гекате, положив голову ей на грудь. Под моей щекой был мягкий шёлк — роскошный контраст с грубым хлопком больничных простыней, на которых я лежала все эти дни. Я чувствовала под ухом ровный, успокаивающий ритм её сердца — глубокий, размеренный стук, который помогал справиться с тревогой. Я нарушила звенящую тишину, произнеся необходимые слова: — Прости меня, — тихо пробормотала я, уткнувшись ей в грудь. В ответ Геката лишь слегка крепче сжала мои плечи. Это было непроизвольное проявление заботы, но оно задело одно из больных мест. Я поморщилась. Геката мгновенно напряглась, и её объятия ослабли. — Я сделала тебе больно? Тебе больно? — Паника охватила её мгновенно, страх причинить мне боль затмил все остальные мысли. Я не смогла сдержать смех — тихий, искренний смешок, от которого не так сильно болели рёбра. — Всё в порядке, Геката. Я слегка приподнялась и уперлась подбородком ей в грудь, чтобы посмотреть ей в лицо. — Мне правда очень жаль, — настаивала я. — Я знаю, что ты хочешь только защитить меня и позаботиться обо мне. Прости, что вела себя как идиотка. Геката тихо рассмеялась — с придыханием, в котором слышались веселье и прощение. Уголок её губ тронула лёгкая улыбка. Она наклонилась и тепло поцеловала меня в лоб. — Всё в порядке, любовь моя, — сказала она с нежностью в голосе. Она поиграла с прядью моих волос, а затем добавила, шутливо насупившись: — Но когда ты полностью поправишься, тебя ждёт наказание. Мои глаза заблестели. — С нетерпением жду этого, — ответила я, не менее ухмыльнувшись. Геката раздражённо закатила глаза. — Холли, наказание так не работает. Я тихо рассмеялась. — Ещё как работает. Ты меня слишком хорошо знаешь. Я протянула руку и провела пальцами по чёткой, изящной линии её подбородка, нежно поглаживая щёку. Шутка сошла на нет, и между нами воцарилась глубокая, непреклонная правда. — Я так сильно тебя люблю, — тихо сказала я, вкладывая в эти слова больше смысла, чем когда-либо прежде. Геката опустила голову и нежно прижалась губами к моим. Её объятия стали совсем мягкими и осторожными. — Я тоже тебя люблю. Спи, моё сердце. Последнее, что я почувствовала, — это как пальцы Гекаты нежно рисуют узоры на моей руке, ритмично и бережно касаясь её. Я погрузилась в сон, чувствуя себя в полной безопасности в объятиях ведьмы, которая рискнула всем, чтобы спасти меня.