Focus

Утро понедельника. Вот и настал момент расплаты. Я стояла перед зеркалом в полный рост в своей спальне и тщательно разглаживала мантию. Каждая складочка чёрной ткани должна была быть идеальной, каждая линия — свидетельством дисциплины, которую я собиралась отстаивать. Профессиональная экипировка казалась тяжелее обычного и не могла скрыть острый, холодный страх, сжимавший моё сердце. Тревога нарастала, сдавливая грудь. Я подняла руку и щёлкнула массивными серебряными часами, висевшими на цепочке на шее. Изящный циферблат подтвердил неизбежное: было без четверти семь утра. Встреча была назначена на семь в кабинете Ады. У меня оставалось ровно пять минут до того, как я должна была покинуть своё убежище, встретиться с Элеонорой в коридоре и столкнуться с последствиями своего личного выбора. Мне стало не по себе. Я и раньше выступала перед советом директоров и, конечно, нарушала протоколы — это неизбежное проклятие работы в Академии Кэкл. Но никогда не до такой степени и никогда из‑за чего‑то настолько личного. Дело было не в неудачном заклинании и не в неправильно оформленном документе, а в том, что я перешла черту между профессиональным долгом и любовью. Я оглянулась на своё отражение и заметила какое-то движение на заднем плане. Я вздрогнула и увидела, что Холли проснулась и смотрит на меня. Она удобно устроилась на подушках, её широко раскрытые глаза были ясными, а утренний свет играл на мягком кашемировом халате. Она улыбалась, и эта едва заметная понимающеая улыбка мгновенно вернула меня из профессионального ступора в реальность прошедшей недели. Я резко обернулась, и от неожиданности тревога на мгновение отступила. Холли просто усмехнулась и протянула мне руку. Я подошла к ней, и сердце мое сжалось от холодного ужаса при мысли о дознании Министерства. Я подошла к кровати и машинально протянула руку. Как только мои пальцы коснулись руки Холли, меня с неожиданной силой потянуло вперёд. Я не была к этому готова. Холли приподнялась и поцеловала меня так страстно, что у меня перехватило дыхание. Мое чопорное профессиональное самообладание мгновенно улетучилось, и я утонула в её объятиях, сжимая в руке её шелковый халат. В этом поцелуе растворились страх и надвигающаяся угроза моей карьере. Её тепло, её жизнь, её страстная любовь — всё это придало мне сил и с абсолютной ясностью напомнило, почему я нарушила все возможные правила. Наконец я отстранилась, тяжело дыша и остро осознавая, который час. Я покачала головой, стараясь не улыбнуться от наглости и необходимости её вмешательства. Мне нужно было идти, немедленно. Холли обхватила мою щёку ладонью, нежно поглаживая большим пальцем. Она посмотрела на меня, и её глаза сияли уверенностью. — Я люблю тебя, Геката Хардбрум, — прошептала она. У меня болезненно сжалось сердце. Она сказала это так легко, так уверенно, вложив всю свою преданность в моё полное, без прикрас, имя. Тревога, вызванная предстоящей встречей, внезапно показалась ничтожной по сравнению с тем, что произошло между нами. Мне пришлось сделать глубокий прерывистый вдох, чтобы подавить страх, сжимавший сердце. — Я тоже тебя люблю, — выдавила я. Эти слова были серьёзным обещанием, которое превосходило все клятвы, что я когда-либо давала. Холли улыбнулась, снова нежно поцеловала меня и на прощание решительно подбодрила. — Я верю в тебя. — Она дерзко подмигнула и прошептала — Увидимся на занятиях. Я мягко улыбнулась, и надежда в её словах причинила мне боль. — Надеюсь, что так, любовь моя. Холли тут же покачала головой, её уверенность не поколебалась ни на секунду. — Тебя не уволят. Вас допросят, и всё закончится через час. А потом вы вернётесь к обычной жизни с занятиями и предстоящими экзаменами. Я отпустила её руку, и на сердце у меня стало тяжело от сомнений. — Надеюсь, ты права. Холли ухмыльнулась с явным вызовом. — Я всегда права. Я кивнула, бросила на неё последний взгляд и вышла. Как только я закрыла дверь, тепло спальни мгновенно исчезло, уступив место холодному камню. Я нашла Элеонору там, где и рассчитывала, — на пересечении пустых коридоров. Она окинула меня оценивающим взглядом, заметив лёгкую дрожь в руках и напряжённое выражение лица. — Готова? — спросила она спокойным и ровным голосом. — Как никогда, — ответила я, вернувшись к профессиональному тону. Мы молча обменялись взглядами, окончательно подтвердив нашу общую версию событий. Марк сидел в тюрьме, а наши действия, хоть и безрассудные, в конечном счёте были оправданными, поскольку это был единственный способ обеспечить безопасность учениц. Мы шли бок о бок к кабинету Ады — два профессионала, готовые отстаивать свой выбор. Мы с Элеонорой вошли в кабинет директрисы. Ада сидела за столом, но не одна. За длинным столом, который появился по мановению волшебной палочки, напротив наших кресел сидели трое суровых на вид представителей Департамента магического образования и Совета Министерства магии. Это было не просто дисциплинарное собрание, а настоящая инквизиция. Я обменялась с Элеонорой быстрым ободряющим взглядом. Представители Министерства были внушительны: суровая пожилая ведьма из Совета, молодой, безупречно одетый мужчина из Департамента образования и мрачный на вид юрист‑волшебник. Ада, хоть и присутствовала при допросе, передала ему ведение дела. Она просто сидела и наблюдала, и на её лице была маска официального нейтралитета, за которой, как я знала, скрывался внутренний конфликт. Представитель Министерства образования начал с того, что потребовал от нас заявлений. Мы с Элеонорой тщательно отрепетировали их. Мы по очереди зачитывали свои отчёты чётким, размеренным голосом. Я сосредоточилась на немедленном переносе Холли из теплицы и оценке рисков, подробно описав явную и непосредственную угрозу, исходящую от Марка. Я подчеркнула, что приняла инстинктивное решение вывести Холли с территории школы в обход протокола из‑за острой нехватки времени. Элеонора подтвердила мой отчёт. Она отметила профессиональную координацию между двумя опытными заместителями директора и слаженную организацию экстренного спасения учащихся. Она обратила внимание на то, что Министерство не отреагировало должным образом, и подчеркнула, что необходимо ставить благополучие учащихся выше бюрократических процедур. Затем начались вопросы с упрёками. Они были быстрыми и резкими, призванными нарушить наше спокойствие и раскрыть личные мотивы, которые мы так яростно защищали. — Мисс Хардбрум, вы признаёте, что использовали несанкционированный магический перенос через несколько оберегов? Вы учитывали потенциальный сопутствующий ущерб? — Мы были полностью сосредоточены на том, чтобы обеспечить безопасность студентки и нейтрализовать угрозу. Риск был оправдан, учитывая альтернативный вариант — риск для жизни, — ответила я резким и непоколебимым тоном. — Мисс Рид, вы нарушили субординацию. Как вы это объясните? — Моя ответственность за жизнь студентки — это моя высшая власть. Я доверяла оценке мисс Хардбрум на месте и действовала как её коллега, — заявила Элеонора, уверенно и властно глядя в глаза чиновнику. Мы неукоснительно придерживались наших принципов: инстинкт, безопасность, профессиональная оценка и благополучие учащихся превыше всего. Да, мы, два уважаемых заместителя, принимали необдуманные решения, но эти решения были продиктованы обоснованными соображениями безопасности и привели к задержанию известного преступника. Они настойчиво расспрашивали нас о том, как долго мы хранили молчание, почему не связались с ними сразу и насколько серьёзны травмы у девочек, пытаясь посеять сомнения и вызвать чувство стыда. Мы уклонялись от любых вопросов, которые затрагивали личные темы. Мы защищали девочек, а заодно и свои рабочие места. Наконец главный чиновник Министерства откинулся на спинку стула и поправил очки. Он посмотрел на Аду, потом снова на нас. Допрос подошёл к концу. Последовавшая за этим мучительная тишина говорила о том, что они услышали всё, что хотели: и сказанную правду, и невысказанную причину нашего безрассудства. Глава Министерства откашлялся и решительным движением собрал бумаги. — Мы изучили заявления и доказательства, предоставленные ведомством мистера Торна, — сухо начал чиновник. — Совет согласен с тем, что безопасность учащихся была главным и первоочередным приоритетом. Мои плечи слегка расслабились. — Однако, — продолжил он, пристально глядя на меня, — безрассудное пренебрежение стандартными рабочими процедурами и непредоставление отчёта директрисе в течение длительного времени не могут быть оправданы. Решение директрисы отстранить вас от работы на неделю считается необходимой и уместной дисциплинарной мерой. У меня слегка упало сердце. Затем он смягчился, осознав нашу ценность. — Тем не менее мисс Хардбрум и мисс Рид сыграли ключевую роль в поимке четырёх магических преступников. Кроме того, Совет признаёт ваш вклад не только как заместителей, но и как высококвалифицированных зельеваров и гербологов. В заключение он дал небольшую отсрочку: — Совет единогласно постановил, что, учитывая смягчающие обстоятельства в виде успешного задержания и вашу неоценимую пользу для системы магического образования, вы понесли достаточное наказание. Однако предупреждаем, что, если вы снова столь грубо нарушите протоколы, Совет может быть не столь снисходителен. Сотрудники Министерства начали собирать вещи, давая понять, что встреча окончена. Ада наконец вернула себе власть. — Спасибо, члены Совета, — сказала Ада, и в её голосе снова зазвучала привычная профессиональная теплота. Она встала и любезно улыбнулась уходящим чиновникам. Затем она посмотрела прямо на нас с Элеонорой. Она не упомянула ни о лазейке в правилах, ни о боли, которую мы ей причинили, придерживаясь исключительно официальной версии. Она посмотрела на свои массивные золотые часы. — Профессора, — сказала она с суровым выражением лица, но с едва заметным облегчением в глазах, — ваша неделя отстранения официально завершена. Предлагаю вам обоим вернуться в свои аудитории. Сейчас ещё сезон экзаменов, и мне нужно, чтобы вы оба были в отличной форме. Мы встали и вместе с Элеонорой в последний раз по‑деловому кивнули Аде и Совету. Мы вышли из кабинета бок о бок, и напряжение последнего часа испарилось, как только за нами закрылась дверь. Мы выжили. Мы прошли половину каменного коридора, когда облегчение наконец вырвалось наружу. Не говоря ни слова, Элеонора остановилась, развернулась и обняла меня. Это были крепкие, страстные объятия, в которых мы выплеснули весь ужас, ложь и профессиональный риск, которые нам только что пришлось пережить. Я мгновенно напряглась. Физические проявления нежности, особенно на публике, противоречили всей моей сущности и моим давним правилам поведения. Но сейчас всё было по‑другому. Это была не студентка, и это был не случайный жест, а объятия союзницы и друга, которая только что столкнулась с профессиональным крахом вместе со мной. Я почувствовала глубокую, отчаянную потребность, стоявшую за этим жестом, и, хотя не ответила на объятие, не оттолкнула её. После напряжённой паузы Элеонора отстранилась, и её лицо озарила искренняя улыбка облегчения. — Увидимся за обедом, Геката, — прошептала она и направилась в своё крыло школы, чтобы вернуться к рутинной работе — преподаванию гербологии. Я смотрела ей вслед. В груди всё ещё было тяжело от неожиданного прикосновения, но страх прошёл. Холли была права. Мы в безопасности. Теперь оставалось только вернуться в класс и ждать появления моей совершенно отвлекающей, но такой любимой ученицы. Я вошла в свой класс, и знакомый запах антисептика и старого пергамента мгновенно успокоил меня сильнее, чем последнее слово Ады. Я вернулась туда, где моё место. Я быстро оглядела класс, и меня слегка передёрнуло от раздражения, когда я увидела беспорядок. Временный замещающий учитель — без сомнения, какой‑то чересчур жизнерадостный и недостаточно квалифицированный специалист — переставил мой стол, загромоздив центр ненужными инструментами. У меня было мало времени: первый урок уже начался, и я слышала знакомый приглушённый гул голосов. Это был выпускной класс Холли. Я подняла руку и привычным взмахом волшебной палочки убрала беспорядок. Мел заскрипел по грифельной поверхности, чётко выведя заголовок: «Подготовка к экзаменам». Я не планировала проводить сложное занятие. Поскольку приближалась сдача курсовых работ, я хотела дать ученикам возможность определить, в каких областях им нужна дополнительная помощь для подготовки к предстоящим экзаменам — как практическим, так и письменным. С вновь обретённой уверенностью — и, как я призналась бы только самой себе, с предвкушением возвращения к преподаванию — я скомандовала: — Входите. Дверь открылась, и в класс вошли ученики. Я стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и доминировала над пространством. Как только ученики увидели меня вместо дежурного преподавателя, атмосфера в классе изменилась. Напряжение спало. Кто‑то, казалось, был рад возвращению строгой дисциплины, а кто‑то явно испугался внезапного возвращения к строгости. Это был идеальный баланс, подумала я про себя. Дисциплина и благоговейный трепет необходимы для продуктивной учебной среды. Я окинула взглядом класс, рассматривая учеников. Затем Хетти поймала мой взгляд, когда шла к своей обычной парте в конце класса. Она кусала губы, изо всех сил стараясь не улыбаться слишком широко. Я бы не стала признаваться в этом вслух, но была рада видеть, что она выглядит счастливой, и испытывала огромное облегчение от того, что она в безопасности и вернулась к привычному образу жизни. Я едва заметно кивнула ей в ответ на немой вопрос, который, как я предполагала, она задавала: Элеонора тоже вернулась. Я быстро перевела взгляд на студентку в малиновой рубашке и сшитых на заказ чёрных брюках. Холли. Казалось, что весь груз мира свалился с её плеч. Она шла легче, выпрямив спину. Она ничего не сказала, а сразу прошла в конец класса, к своей парте рядом с Хетти. Проходя мимо подруги, она быстро сжала её руку. Сев за стол, она наконец посмотрела мне в глаза и улыбнулась. Звуки урока, запах мела, события дисциплинарного собрания — всё исчезло в этот момент. Осталась только её улыбка, простое и искреннее заверение в том, что риск был оправдан и наша новая жизнь теперь под защитой. Момент был нарушен голосом, раздавшимся в начале класса. — Рада, что вы вернулись, мисс Хардбрум, — Белинда Аткин искренне и уважительно мне улыбнулась. Я кивнула в ответ, признавая её любезность, и тут же переключилась на доску. — Спасибо, мисс Аткин, — сказала я, вернувшись к своему профессиональному, резкому тону. — Давайте начнём. У вас есть час на то, чтобы просмотреть материалы. Мне нужен список из пяти вопросов, на которые, по вашему мнению, вы не сможете ответить на письменном экзамене. Давайте устраним эти недостатки прямо сейчас. Я сделала паузу, обвела взглядом класс и задержалась на толстых папках, которые сжимали в руках некоторые ученики. Мой голос прозвучал решительно: — Кроме того, поскольку сегодня заканчивается приём заявок на выпускные проекты, я ожидаю, что все итоговые работы будут у меня на столе к концу этого урока. Никаких исключений, никаких оправданий. Тишина в комнате стала продуктивной — в ней слышалось и облегчение, и сосредоточенная паника. Я без сомнений поняла, что нахожусь именно там, где и должна быть. Прозвенел последний звонок, возвещая об окончании урока. Ученики с облегчением принялись собирать вещи. Мне не нужно было и пальцем пошевелить, чтобы собрать работы. Я взмахнула рукой, и внушительная стопка курсовых на моём столе поднялась в воздух, аккуратно сложилась в стопки и плавно переместилась в ящик стола, чтобы я могла вернуться к ним позже. Студенты начали расходиться, и тут же в классе зазвучали разговоры. Когда последние ученицы выходили за дверь, я, не оборачиваясь, низким и властным голосом произнесла: — Мисс Дрейвен, задержитесь на минутку. Последние шаги стихли, и дверь с щелчком захлопнулась. Внезапно воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом за окном. Я медленно выдохнула, давая Холли время осознать, что она из заместителя превратилась в её партера. Я медленно повернулась, прислонившись спиной к столу, и посмотрела на неё. Холли стояла передо мной. На её лице читалась смесь сосредоточенности и беспокойства. Я заметила знакомую нервозную привычку, которую не видела уже несколько недель: она теребила ремень рюкзака — этот жест она использовала в начале наших отношений. Она быстро оглянулась на закрытую дверь, проверяя, что мы одни. — Министерство решило не предпринимать никаких дальнейших действий ни в отношении меня, ни в отношении Элеоноры, — сказала я, отбросив формальности. Мой тон был спокойным, профессиональным, но в глазах читалась безграничная любовь. Холли словно обрела второе дыхание. С её плеч спало напряжение, и рука тут же перестала теребить ремень сумки. — О, Геката, — выдохнула она, и от облегчения у неё перехватило дыхание. — Слава богам. Я так волновалась… Она не договорила и несколькими быстрыми шагами преодолела оставшееся расстояние между нами. Она остановилась прямо перед моим столом, так близко, что я чувствовала исходящее от неё тепло. — Они поверили в версию о «безопасности студентов», — подтвердила я, протянув руку, чтобы нежно убрать прядь волос с её щеки. — Ада была… эффективной. Отстранение стало ценой за нарушение протокола, но наша карьера в безопасности. Холли улыбнулась — полной, сияющей и совершенно искренней улыбкой, по которой я скучала всё утро. — Я же говорила, что тебя не уволят. Я всегда права. Она наклонилась и быстро, но страстно поцеловала меня. Это было короткое, интимное празднование в честь нашего выживания и победы над бюрократией. Я откинулась назад, наслаждаясь коротким, страстным поцелуем в честь победы. От Холли исходило такое облегчение, что я едва держалась на ногах. Но реальность в Кэкл была безжалостна, а я по‑прежнему оставалась заместителем директора. Я посмотрела на потолок, на мгновение сдерживая нахлынувшие эмоции — любовь, усталость, облегчение, — но быстро взяла себя в руки. Я крепко сжала руки Холли, переводя взгляд с её радостного лица на тело. — Как ты себя чувствуешь? — спросила я низким, полным беспокойства голосом. — Не болит ли ещё? Не испытываешь ли дискомфорт, когда носишь сумку? Холли улыбнулась, полностью развеяв мои опасения. — Да, у меня немного болит, но обезболивающее, которое ты дала мне сегодня утром, делает своё дело. Перестань смотреть на меня так, будто я вот‑вот рассыплюсь на куски. Затем она сделала знакомое мне дерзкое движение. Она подняла руку, обхватила пальцами серебряные часы, висевшие у меня на шее, и открыла их. Она взглянула на часы, и её глаза озорно блеснули. — Знаешь, я опаздываю на гербологию, — поддразнила она меня, подражая моему строгому тону. — Мисс Рид точно не обрадуется. Я не смогла сдержать улыбку. Быстро поцеловала её ещё раз, в последний раз прильнув губами к её губам. — Увидимся позже, как обычно, на нашей личной встрече, — прошептала я, отстраняясь. Лицо Холли мгновенно озарилось, озорство сменилось предвкушением. Но затем я продолжила, придав своему голосу профессиональную строгость: — Однако на наших занятиях до конца семестра мы не будем заниматься зельеварением. Холли в замешательстве посмотрела на меня. — Не будем? Я покачала головой, и выражение моего лица слегка смягчилось, когда я стала объяснять изменения в расписании. — Холли, ты более чем готова. Пока ты сдаёшь экзамены в течение следующих нескольких недель, ты можешь использовать занятия по понедельникам и четвергам для самостоятельной подготовки. Я добавила, чтобы подкрепить уверенность: — Мисс Рид будет делать то же самое с Хэтти на их обычных индивидуальных занятиях. Считайте, что это время под присмотром, когда вы можете полностью сосредоточиться на оставшихся экзаменах. На лице Холли сменилось выражение: от недоумения к пониманию, а затем к искренней благодарности. Это было профессиональное оправдание нашего дальнейшего общения, признанная академическая цель, которая не вызвала бы подозрений. — Иди — подбодрила я её, крепко сжав её плечо. — Иди! Элеонора тебе задаст, если ты не побежишь! Холли ухмыльнулась, схватила свою сумку и в последний раз игриво изобразила виноватый вид. — Ну, это ты виновата, что я опоздала! Я с притворным возмущением посмотрела на неё и, прежде чем она успела сказать что‑то ещё, подняла руку и резким, контролируемым хлопком перенесла её в оранжерею.