Чёрный вечер, белый снег

Как от проказницы Зимы,

Запремся также от Чумы!

Зажжем огни, нальем бокалы,

Утопим весело умы

И, заварив пиры да балы,

Восславим царствие Чумы.

А.С. Пушкин, «Маленькие трагедии»

Весемир вернулся только под вечер следующего дня, и это было ожидаемо – с утра разыгрался буран, который утих только вместе с приходом сумерек. Старик ворвался в кухню злой, раздраженный, будто сама дорога вытряхнула из него остатки терпения. Через порог он протащил два объёмных мешка и шваркнул их о стол так, что столешница, знававшая обращение и получше, затрещала. – Ну? – Эскель тут же засунул нос в седельные сумки, которые последовали за мешками. – Скажи, что там не только крупа. – Там всё, что вы просили, и даже больше, – буркнул Весемир, стягивая рукавицы. – Деревня живёт, как может. Топят навозом, жрут солёную репу, но выживают. Я обменял некоторые зелья на еду. И, – он поморщился, – по дороге встретил кладбищенскую бабу. Здоровую. Гадина явно давно охотилась. Теперь не охотится. Плату взял натурой в кои-то веки. По лицу Ламберта было видно, что в его мозгах назревает гаденькая шуточка, и Геральт поспешил отвлечь внимание на себя: – А вампир? – спросил он напряжённо. Весемир только покачал головой. – Ни следа, ни запаха, ни лежки в лесу. Будьте настороже, но, кажется, он либо ушёл, либо отвлекся на что-то более вкусное. Вздох облегчения прошёл по комнате, хотя никто не признался бы в этом чувстве вслух. Позже, за ужином, ведьмаки и Эмгыр допивали остатки вина из плетеной бутылки, поэтому атмосфера была более, чем благоприятная. – Недурное питие, хотя, конечно, с винами Туссента не сравнить. И уж тем более с нильфгаардскими, – пробормотал Эмгыр, делая глоток из своей кружки. Лицо его выражало крайнюю степень благодушия. Весемир, приговоривший половину бутылки один, уже собирался идти спать, бормоча что-то про «деградацию дисциплины» и «бездарное поколение». Эскель с Ламбертом спорили о том, кто быстрее очистит стол от ненужного хлама. Оба делали это, разумеется, сидя и не порываясь встать. – А откуда тебе знать, какие в Туссенте вина? Ты же там кучу лет не был. – Репутация, ведьмак, нарабатывается годами, – Эмгыр освободил из мехового рукава руку и отогнул один палец, – это во-первых. Во-вторых, я из Нильфгаарда, а там детей приучают к вину еще с восьми лет, и вкус сорокалетнего Гислейнского я не забуду никогда в жизни. Некоторое время они беседовали и даже спорили о свойствах, вкусах и качествах южных вин, потом переключились на травы и специи, а после речь сама собой стала заплетаться, и Ламберта, как и всегда, когда он допивался, потянуло на карты и веселье. Разделились попарно, и Ламберт с Эмгыром принялись играть в покер на костях, правил которого Эмгыр не знал – или забыл, – а Геральт с Эскелем начали прибирать со стола под строгим взглядом Весемира. – Я не могу с ним играть! – взвыл Ламберт через полчаса, опрокидывая игровое поле. Эмгыр выглядел до крайности самодовольно. – Жульничает? – уточнил Эскель. – Умничает! Сыграй со мной ты! Или давайте вчетвером, давненько не разминались. – Играйте без меня, – Эмгыр так и лучился улыбкой, – не хочу никого расстраивать. Закипела групповая партия, во время которой Весемир, решивший присоединиться к игре, ворчал и жаловался громче всех. Эмгыр прошелся по кухне, поглядел на то, как азартно ведьмаки кидают кости, и от скуки полез в большой ларь, откуда Геральт доставал игры. Колоды гвинта его не заинтересовали, пропустил он мимо и большую книгу с рецептами, но спустя несколько минут возни и рытья в старом барахле из ларя была извлечена лютня. Эмгыр потряс инструмент, проверяя его на предмет отколотых щепок или разошедшихся дек, пробежался пальцами по грифу, убеждаясь в том, что целы струны, и выражение лица у него стало такое, будто он нашёл в сундуке не лютню, а тщательно спрятанное сокровище. Весемир хотел было разворчаться, пока омега тихо крутил калки, настраивая инструмент, но Геральт бросил кости особо удачно, и старику стало настолько всё равно, что он только махнул рукой, продолжая ругаться на игру и собственное невезение. Геральт уже собирался сделать вид, что его абсолютно не волнует, зачем Эмгыру понадобилась лютня, но звук тихой, неловкой первой ноты заставил его прислушаться. Эмгыр, пьяный и похожий на живое воплощение счастья, сидел на краю длинной скамьи, сдвинув меховой ворот на плечо в какой-то неприлично небрежной и слишком свободной для себя самого позе. Он провёл пальцами в переборе по струнам ещё раз – осторожно, будто боясь спугнуть дух зарождающейся внутри инструмента музыки. – Ты что, играть умеешь? – недоверчиво спросил Ламберт, чья способность удивляться очевидному не пропадала даже во хмелю. Эмгыр мягко улыбнулся: – От нильфгаардского наследника ожидают не только умения держаться в седле и сносно обращаться с мечом. Меня мучили музыкой и математикой. И поэзией. И этикетом. И… – Он взял робкий аккорд, сфальшивил, переставил пальцы иначе. – Старшей Речью. Но все же это было очень полезно. Он снова ударил по струнам, на этот раз куда чище и потому увереннее. Мелодия полилась сама собой, незамысловатая, живая. Это было далеко от тех удивительных пассажей, что мог извлекать из инструмента Лютик, но все равно приятно. Весемир, который ворчал уже по инерции, продув партию, поскреб щёку, не дойдя до конца фразы. Ламберт застыл с приподнятой бровью. Эскель мечтательно уткнулся подбородком в ладонь. А Геральт поймал себя на том, что смотрит на Эмгыра слишком долго и пристально. Точнее будет сказать, что пялится без всякого стеснения. В лёгком наклоне головы, в незаметной, чуть лукавой улыбке, в том, как Эмгыр, взяв аккорд, закрывает глаза на секунду, чтобы вслушаться получше, было что-то отчаянно беззащитное и теплое. До смешного неправильное для человека, которому покоряются королевства армии, и чье имя боятся произнести вслух. Или даже пугают им детишек перед сном. Что-то в груди Геральта болезненно, глухо дёрнулось, откликаясь на музыку. Не впервые за последние дни, но сейчас куда сильнее, чем раньше. Весемир кашлянул, наверное, впервые в жизни действительно не зная, что сказать. – Ну… – промямлил он. – Играй повеселее, раз начал. Эмгыр открыл глаза и ухмыльнулся одним только уголком губ, но так, что Геральту стало неприлично тепло под кожей. Лютня зазвучала громче и смелее, пальцы, все еще то и дело срываясь на фальшь, забегали по ладам шустрее: – В лесах Эрленвальда чудовище живёт, – запел Эмгыр очень противным гнусавым голосом, что было до уморительного смешно, – и курочек ворует, и ну вот-вот помрёт. Глазищи — как у сов, пузат, как старый кот, но, видимо, отважен, раз всё ещё живёт. То ли он сочинял на ходу, то ли пел что-то очень старое и за пределами Цинтры и Мехта малоизвестное, но Геральт слышал эту песенку впервые, и потому разрывался между желанием расхохотаться и пустить умиленную слезу. – Эй-ля-ля, ой-ля-ля, ой держите петуха, чудовище опасно, особенно с утра, – для припева Эмгыр переключился на высокий фальцет с легким повизгиванием в нужных местах, – эй-ля-ля, ой-ля-ля, бегите кто куда, оно ведь к вашей курочке неровно дышит, да. Эскель принялся хлопать ладонями по столу в такт. – Глаза у зверя красные – не ярость, а тоска, его мадам-колдунья гоняет сквозь леса. Не ест по-людоедски, он просто чудо-еж, которому без курочки ну прямо невтерпёж. Геральт все-таки рассмеялся, но постарался тут же задавить смешок, чтобы не пропустить следующий куплет. – Лапищи у чудовища ну, так себе, признать, зато хвостом как ухнет, и некуда скакать. А если очень голодно, он выглядит как тень, и курочка несчастная не проживет свой день. Мелодия стала быстрее, Эмгыр брал аккорд за аккордом почти вслепую. – А если его встретите, не вздумайте бежать: он, право, добродушный, умеет возражать, – мелодия застыла, последние две строчки импровизированный певец не пропел, а проговорил речитативом, – шипит чуть-чуть, ворчит порой, в глазах сплошная боль. Зовите его, люди, не чудо, а король. Последовал тонический аккорд, завершающий песенку, но под аплодисменты Эмгыр принялся сочинять дальше: – Эй-ля-ля, ой-ля-ля, вампир летит едва-едва, четыре ведьмака... э-э-э…. собьют ему всю прыть сполна! Эй-ля-ля, ой-ля-ля, метёт себе пурга, в такую непогоду не пустим мы врага. – Дрянь, но злободневно, – резюмировал Весемир. – Импровизационная рифма – штука тонкая, – Эмгыр отложил лютню, – к сожалению, репертуар мой скуден, так что заказы не принимаются. – Придумай куплет с рифмой «страховидло любит повидло», – поддел его Ламберт. – Это ты так намекаешь на мою любовь к сладкому? Взгляды устремились на кухонную столешницу, где высилась банка меда, опустевшая наполовину. – Скорее, говорю прямо. Эмгыр слегка покачал головой. – Ладно, ладно, – пробормотал он, – страховидло любит повидло… но иногда повидло слишком сладкое даже для страховидла. Ламберту и Эскелю было всё равно: они уже успели отвлечься на кости и разбор карт, подшучивая друг над другом. Эмгыр замер, глядя на проклятущую банку. Он положил руку на лютню, но пальцы теперь не спешили по струнам. В глазах отражался бег мысли, зрачки скользили туда-сюда, иногда возвращаясь к Геральту. Эмгыр взвесил лютню в ладонях, словно решая: то ли взять ещё один аккорд, то ли признать на сегодня культурную программу окончательно закрытой. Но вышло третье, он поджал губы, взгляд скользнул поверх столешницы куда-то в темноту окна, где снег всё медленно падал крупными хлопьями, выдавая потепление. – В Туссенте и в Нильфгаарде, – начал он негромко, будто продолжая мысленный диалог, – когда собирают и давят виноград, поют баллады так громко, что слышно в соседних долинах и по всем берегам Альбы. Песни про охоту, про вино, про любовь. Куда мелодичнее, чем я. Он усмехнулся, но уголок губ дрогнул. – Никогда не думал, что мне будет этого не хватать. Даже… – он запнулся, будто шагнул на лед, под которым неожиданно обнаружилась трещина. – Не думал даже, что буду скучать по дому так сильно. Геральт чуть повернул голову, чтобы бросить искоса взгляд на ссутулившуюся фигуру. Эскель неуверенно кашлянул и попытался выдавить из себя какое-то подобие эмоциональной поддержки. – Ты… скучаешь? – осторожно спросил он. Эмгыр дернулся. – Я скучаю по тому, чему и скучать-то не должен с точки зрения здравой логики, – признался он, слишком честно для себя прежнего. – Я не помню, по чему скучать, понимаешь? Я помню огромный кусок своей жизни, и… Он провёл ладонью по лицу, стиснул пальцами лоб, взъерошил волосы. – Здесь чересчур тихо. Иногда кажется, что в тишине какая-то злая воля выжидает удобного момента. Комната от слов стала теснее, как будто стены подались внутрь, дружно шагнув друг дружке навстречу. Ламберт уставился в стол так пристально, будто видел там своё отражение, которое лучше не разглядывать, но невозможно отвести взгляд. Геральт поймал себя на том, что не дышит уже порядка минуты. Перепив и поймав лирическое настроение, Эмгыр принялся делать то, что ему было несвойственно – приоткрыл кусочек своей тщательно закованной в броню души. Спугнуть такой момент было бы преступлением. Эмгыр, будто спохватившись, хлопнул ладонью по колену и встал. Жест получился слишком резким для того, чтобы считать его естественным. – Ладно. Довольно. Это всё северное вино и ваша компания уж больно располагают к глупостям. Он подхватил свою кружку, поставил её в таз, кивнул всем сразу и никому в частности. – Я выйду проветриться. Воздух нужен. Голова… – он сделал неопределённый жест, – должна остыть. И прежде чем кто-то успел спросить, нужна ли ему шуба, или, может, компания, или хотя бы напоминание «не забудь варежки, чудовище лесное», он уже натягивал меховой воротник и кутался в плащ, опустив плечи от внезапной тяжести собственных мыслей. Снег за дверью взвыл порывом ветра, и Эмгыр шагнул в белую темень один. Эскель открыл было рот, будто хотел напроситься вместе, но Весемир, тоже вставая, чтобы отправиться на боковую, бросил через плечо: – Пусть идет один. Голова и правда проветрится. И ушел спать. Прошло десять минут. Потом двадцать. Ламберт пнул Эскеля под столом: – А кто-то нервничает, – протянул он, с издевкой глядя на Геральта. – Никто не нервничает, – огрызнулся тот. – Конечно нет, – хмыкнул Эскель. – Просто сидит, как пес у двери, хвостом бьёт: «вернись, вернись…» Геральт зарычал, но это только подзадорило обоих. – Ты так смотришь в сторону дверей, будто у тебя там… – Ламберт поднял брови, – свидание срывается. – Ламберт! – Что? Мы просто переживаем за твою привязанность. Эскель наклонился вперёд, краснея щеками и выдыхая винные пары: – А Йеннифер что скажет, а? Вот вернётся чёртов фиолетовый смерч – и узнает, что Геральт у нас теперь нервно дёргает ушами, когда… – Нет у меня ушей и хвоста, – прошипел Геральт, – вернее, уши есть, но они не дергаются! – Ага. И тебе, конечно, абсолютно наплевать, что его уже полчаса нет. Ламберт вмешался: – Успокойся, братец. Он не пропал. Его просто опять Плотва заманила в конюшню, чертовка. Скорее она его на сеновал завалит, чем ты. Геральту стало не по себе. Шутки шутками, но что-то грызло внутри, не давая покоя. Он резко поднялся. – Я только… посмотрю, всё ли в порядке. – Ага-ага, – пропел Ламберт. – Так и запишем: «мне просто посмотреть». – Передай ему, что если он там мёрзнет, я согреть готов, – пробурчал Эскель, уже укладываясь на стол, как на подушку, головой. – Ляг и проспись, пьянь, – бросил Геральт и вышел во двор. Дверь закрылась за ним, а Ламберт и Эскель синхронно прыснули от хохота. Во дворе было тихо, как в омуте. Небо чернело вогнутым дном опрокинутой чаши, снег искрился, мороз хрустел под сапогами. Геральт втянул воздух и сразу уловил: Эмгыр совсем рядом. Напряжен, но не испуган, скорее, задумчив. Геральт пошёл в ту сторону – запах ягод сам вел его, куда следовало – и увидел омегу у внешней стены второй яруса ворот, там, поднявшись по лестнице, он стоял, глядя на горы и лес, как будто пытался вспомнить что-то очень важное. Геральт тихо приблизился. – Эмгыр? Ответ последовал не сразу. – Я думал, придёшь позже, – сказал тот, даже не оборачиваясь. – Проведаем Плотвичку? Здесь зверски холодно. Эмгыр кивнул и, в последний раз окинув взглядами местные просторы, первым развернулся, чтобы спуститься и нырнуть в конюшню. Там он привычно взялся за вилы и, подцепив зубьями комок сена, перевалил его в кормушку. Дремавшая кобыла тут же открыла глаза и благосклонно разрешила себя гладить. – Тебя что-то тревожит? – спросил Геральт, вставая рядом и тоже протягивая руку, чтобы потрепать Плотву меж ушей. – Немного, – Эмгыр взглянул на него искоса, – видишь ли, есть одна мелочь, что не дает мне покоя. – Ты что-то вспомнил? – Не совсем, скорее, достроил логически исходя из имеющихся у меня данных. – Как всегда. И что же? Плотва фыркнула и толкнула Эмгыра носом в плечо. – Видишь ли, в ту ночь, когда я появился в этом благословенном месте… не надо смеяться, оно дает мне кров и пищу, у вас дивная библиотека, и я чувствую себя почти что дома. Так вот, в ту ночь на моей одежде была кровь. Геральт понял, к чему идет речь, но решил дождаться окончательных выводов. – Три или четыре дня после этого у меня были тянущие боли в животе и, прости за подробности, на одежде снова и снова появлялась кровь, пусть и в совсем небольших количествах. Память о той ночи все еще не позволяет составить мне целостную картину, однако судя по всему пока я бродил по горам в поисках смерти или дороги, или раньше, когда вампир явился в мою спальню, что привело к дальнейшей цепочке событий, у меня случился выкидыш. – Ты уверен? – Достаточно, – Эмгыр положил ладонь на живот – неосознанно, машинально, будто давно привык так делать, хотя теперь ему это и самому казалось странным. – Симптомы весьма характерны. И… – его губы скривились, уголки поползли вниз, – я не настолько глуп, чтобы не отличить. Да и кто говорит, что такие симптомы мне незнакомы? Геральт хотел возразить, хотел сказать что-то успокаивающее, но слова не шли. Вместо этого он сказал: – Ты не обязан это нести один. Эмгыр вскинул бровь: – Разве у меня есть выбор? У меня нет памяти. Нет тех, кто защитил бы меня. Нет… – он остановился, – нет даже тела, которое бы вело себя должным образом. Я здесь лишь потому, что вы оказались достаточно милосердны, чтобы не бросить меня умирать. Но дальше? Плотва ткнулась ему носом в грудь. Геральт шагнул ближе. – Это не твоя вина. – Возможно, – ровно ответил Эмгыр, щеки его побледнели. – Но мне нужно понять, что со мной произошло. И если я прав, тогда, медленно замерзая в снегу, я потерял ребёнка. Он на мгновение прикрыл глаза. И добавил, не громче, чем падающий снег: – Я не помню, хотел ли я его. Я не знаю, был ли я рад или испуган. Знаю одно, я остался один. И это самое отвратительное во всём, что случилось. Для омег, тем более таких старых, как я, тем более, с такой кровью, – пояснять он не стал, – дети – это свет жизни. И вот мой свет меня покинул. Кто бы ни желал мне смерти, убил он не того, кого следовал. Невиновного. Геральт стиснул зубы, чтобы не выдать ненароком всплеск неуместной злости. Он аккуратно, очень медленно, коснулся его плеча. – Ты не один, – сказал он. – Пока ты здесь, ты не один. Эмгыр повернул к нему голову. Взгляд был уязвимым, умоляющим и до ужасного честным. – Спасибо, Геральт, – произнёс он едва слышно. – Но я боюсь, это продлится недолго. Геральт нахмурился: – Почему? Эмгыр отвёл глаза в сторону темнеющих гор: – Потому что правду нельзя прятать бесконечно. И когда она догонит меня, я не знаю, останусь ли я тем, кем был здесь. Возможно, все изменится в одночасье. Он шагнул в сторону, собираясь вернуться покинуть конюшню, но чуть не оступился на обледенелом пороге. Геральт поймал его за локоть. И Эмгыр не отдёрнул руку. – Мы сидели и веселились, пели, играли, но ты вдруг погрустнел и задумался, – Геральт не спешил разжимать пальцы, – почему? – О, я объясню ход мысли, это легче всего! Я перебирал в голове песни и мелодии, которые могу сыграть, вспомнил колыбельную, которую пела мне мать, вспомнил, что это первая песенка, которую меня научили играть на лютне, и вот. Огорчился. А дальше, сам понимаешь, мысли мои пошли к детям и…Геральт, я не прошу рассказывать мне всю правду, – Эмгыр сжал ладони на груди и повернулся так, чтобы смотреть ведьмаку в лицо, – скажи только «да» или «нет», большего не требую. У меня есть дети? Плотина, сдерживающая поток в голове Геральта, покрылась трещинами. Одного камушка было бы достаточно, чтобы она рухнула, и слова полились наружу. – Да, есть. У тебя есть дочь. – Дочь, – Эмгыр улыбнулся, но затем радостное выражение его лица угасло столь же стремительно, сколь и появилось, – судя по всему, она жива. А ты с ней знаком. – Сейчас твоей дочери двадцать один. Она родилась в год, когда ты отправился на пир в Цинтре и нашел там себе жену, что сняла с тебя проклятье. – У меня есть жена? Ого! – Эмгыр охнул и выдавил из себя что-то похожее на смешок, – никогда бы не подумал. Впрочем, насколько я помню, на севере омег не слишком-то жалуют, и, скорее всего, мне пришлось… – Да, «пришлось» – хорошее слово. Некоторое время они молчали. Геральт думал не о Паветте, чьи кости покоились на глубине моря где-то у островов Скеллиге, не о Цири, прокладывающей себе дорогу между мирами, и даже не об Эмгыре. Он думал о короле Фольтесте и о том выражении обреченной покорности, что появилось в его глазах, когда Лето по приказу Эмгыра перерезал ему глотку. Замок Ла Валетт встал перед глазами чрезвычайно живо, Геральт готов был поклясться, что чувствует запах сырости, исходящий от камня, и слышит треск факелов, наполняющих подземелье смрадом. Умирая, истекая кровью, Фольтест смотрел на своих детей, что вышли из его тела и в общей сущности составляли смысл его жизни. Он медленно оседал, а после лежал на полу, кровь растекалась под ним тёмной лужей, но пока в глазах не угасло то, что наполняет оболочку человека жизнью, он смотрел на Анаис и Бусси. Плоть от плоти, смысл правления, оправдание грехов, тяжесть короны, то, что оставалось после любого короля. Во взгляде Фольтеста, устремленном не на убийцу, не на Геральта, а туда, где стояли испуганные дети, не было ни страха, ни гнева, ни надежды, одно только смирение. – Пойдем спать, – попросил Геральт, разжимая пальцы. Эмгыр убил Фольтеста чужими руками, без всякой жалости оборвав жизнь другого омеги на глазах у его детей, захлебываясь в своей жажде власти. Геральт развернулся к дверям: – Пойдём, – повторил он. – Ты вымотан. Нельзя такое таскать в себе в одиночку. Но Эмгыр чуть отстранился. – Я… – язык скользнул по сухим губам, – я не могу лечь и заснуть. Не после всего, что было сказано. И о чем ты, разумеется, предпочел умолчать. Он опустил глаза. – Если действительно был ребёнок… – дыхание его сбилось, – то он умер. Один. Во тьме. И я ничего… ничего не помню. Ни тельца. Ни… ни того, как его держал. Держал ли вообще? Было ли там, что держать? А вдруг… – он осёкся, с трудом сглотнув. – Эмгыр, – Геральт отчеканил каждое слово. – Ты не виноват. – Конечно виноват, – Эмгыр посмотрел на него резко и почти что зло. – Я всю жизнь делал только то, что приносило смерть. Смерть родителей. Чужие смерти. Чужие семьи. Чужие детеныши. Геральт замер. – Я знаю, кем я был. Даже если память моя – пустой лист, мёртвая нить, есть эхо, отголосок жизни. Я умею восстанавливать цепочку событий. Если мой враг пришёл в спальню, значит, была веская причина. Значит, было за что. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло то, что Геральт боялся увидеть: понимание, трезвое и непоколебимое, подкрепляемое полной уверенностью в собственной правоте. – Ты знаешь, кем я был, Геральт. Я вижу это на твоём лице каждый раз, когда ты думаешь, что я не смотрю. Ведьмак сжал кулаки. – Когда ты узнаешь всё, – тихо начал он, – ты, возможно, возненавидишь себя, а еще весьма вероятно возненавидишь меня. И будешь думать, что я тоже тебя ненавижу. Но я… – он запнулся, не зная, какое слово выбрать, и какое из них не станет ложью. – Но ты не покинешь меня и не прогонишь прочь? – перебил Эмгыр шёпотом. – Нет. Пока ты хочешь остаться – нет. Вместе они наконец-то оставили конюшню и двинулись в полном молчании обратно через опустевшую кухню. Засыпая, Геральт думал о Цири.