Чёрный вечер, белый снег

Не „тоскливое состояние“, а смерть медленная

овладевает морфинистом, лишь только

вы на час или два лишите его морфия.

Воздух не сытный, его глотать нельзя…

в теле нет клеточки, которая бы не жаждала…

Чего? Этого нельзя ни определить, ни объяснить.

Словом, человека нет. Он выключен.

Движется, тоскует, страдает труп.

Он ничего не хочет, ни о чём не мыслит,

кроме морфия. Морфия!

Михаил Булгаков, "Морфий"

– Тасуй скорее! – Да куда ты торопишься, ты еще поле не разложил. – Можно потише? Вы мешаете мне читать! – Я думал, папочка Весемир лишил тебя книг. – Это было давно, он снял запрет. Снял же? – Снял. И нечего таращиться. Когда он не читает, то либо поджигает нам тренировочный зал, либо разносит манекены на улице. – Прошу заметить, что из-за ломоты в суставах в последние дни я ничего не поджигал и не разносил. – А как же катание на коньках? – Я запретил вам кататься. Ледостав почти закончился, скоро лед тронется, еще не хватало его тушу из воды вытаскивать и воспаление легких потом лечить. – Слышали? Поэтому потише, пожалуйста, эта поэма очень интересная, а из-за вашей ругани я вынужден перечитывать один и тот же абзац уже трижды. – А что ты читаешь? – «Страдания блаженного Ардаля Аэдирнского». – Ого. Думал, ты равнодушен к религии. – При всем уважении, Геральт, я очень многогранная личность. Любовная поэзия эльфов и жизнеописание причисленных к лику святых омег увлекают меня в равной степени. А еще я питаю слабость к бульварным романам и описаниям сражений. И как же можно забывать историографию. – А кто такой этот ваш Ардаль? Чем прославился? – Эскель, показывать всем свою необразованность – дурной тон. – Не стоит язвить над товарищем. Ардаль Аэдирнский – проповедник, миссионер, он был родом из Нильфгаарда и отправился на север, дабы проповедовать нордлингам свет Великого Солнца. – Давненько это было, наверное… – Да, три века тому назад. – И почему же он мученик? – Потому что северяне отличаются низкой веротерпимостью. Он проповедовал в Цинтре, затем двинулся дальше, достиг Новиграда, основал там приход. И все было прекрасно, пока в городе не вспыхнула эпидемия. Тогда приход разграбили, прихожан разогнали, а Ардаля долго пытали и посадили на кол прямо во дворе. То ли за ересь, то ли за то, что он был омегой и скрывал это, то ли потому что во время войн и эпидемий социальная паранойя возрастает по экспоненте. – Че? – Неважно. Не мешайте мне читать! – Подожди, подожди… Его что, прямо на кол? Во дворе? Прям причинным местом?! – Именно. – А в каком дворе? Я пытаюсь представить архитектуру. Ну, чтобы проникнуться. – Во дворе прихода. Хотя если учесть, как его описывают хронисты, двор был скорее похож на пространство для… э… выгула… короче, для кур. – Ха! Стало быть, святой омега-мученик и несколько куриц? Великолепная компания. – Ламберт, куры тут ни при чём. – Ага. Они вообще-то священные животные у некоторых народов. – У каких это? – У тех, которые ещё не придумали приличной религии. – Ну пожалуйста… Можно я всё-таки дочитаю, пока вы сравниваете богословие с домашней птицей? – А ты вслух читай! Всё равно никто не помнит, когда мы последний раз слушали что-то умное в этих стенах. – Я могу, но предупреждаю: эдиционные знаки в тексте сохранили древнее написание. – О-о-о, сейчас начнётся “яко же рече” и “восставший духом”… – Нет, всё куда хуже. Тут ещё автор вставляет поэтические отступления. На Старшей Речи. – Всё, я пас. Эльфийского мне и в мирное время хватает. – Тсс! Дай ребёнку почитать. – Я не ребёнок… кгхм… «И взыде он на холм светозарный, и узре пред собою сияние, яко бы огнь небесный…» – Так, стоп. Это же точно описание того, как Ламберт нашёл перегонный куб и решил, что это знак судьбы. – Эй! Во-первых, это был не перегонный куб, а эксперимент Гаэтана… – …который взорвался… – …а ты тогда кричал: «Знак! Судьба призывает меня!» – Ну, это был красивый взрыв… – Всё. Я сдаюсь. Пойду читать в конюшне. Коням хотя бы не придёт в голову обсуждать метафоры. – Не зарекайся. Если Плотва заговорит, будет первой, кто спросит, почему Ардаль не сбежал к южным границам. – Прекрати. Плотва умнее нас всех. Она бы ещё и лекцию по нильфгаардскому праву прочитала. – И по веротерпимости. – Если я услышу еще хотя бы один звук, клянусь Великим Солнцем, я сожгу вам волосы! Тишина повисла мгновенно. – Он же не всерьёз? – Надеюсь, нет. –Успокойтесь. Пока он читает, он хотя бы не устраивает взрывов. – Вот! Наконец-то без помех! «И взыде он на холм светозарный…» – Ну всё. Кажется, сегодня мы будем святыми не меньше Ардаля. – Почему? – Потому что нам тоже придётся терпеть. Эмгыр неспешно листал страницы, устроившись в кресле, притащенном им на кухню, с ногами, Весемир какое-то время возился с упряжью своей лошади, затем, оставив ее, крякнул и пошел на конюшню. Эскель и Геральт играли в гвинт, Ламберт лениво прихлебывал спирт из стакана, закусывал копченой олениной и ждал своей очереди сыграть с победителем партии, украдкой подглядывая на карты Геральта в отражении железной кружки. Вдруг Эскель поднял голову и замер, как хищник, уловивший движение. Ноздри его дрогнули, глаза сузились. Он медленно перевёл взгляд на Эмгыр. – Эмгыр… — начал он осторожно, – ты… как бы… Он замялся. Ламберт перестал жевать и тоже принюхался. Еще несколько секунд Эмгыр продолжал читать. Потом медленно опустил книгу на колени. Взгляд его стал подозрительно пустым. – Нет, – сказал он глухо. – Нет-нет-нет-нет. – Эмгыр… – повторил Эскель деликатно. – У тебя, кажется… началось. Весемир, появившийся на пороге в клубах пара, застыл, недоуменно оглядывая диспозицию. Быстро поняв, что происходит, он ухмыльнулся уголком губ, как человек, который видел такую ситуацию уже двадцать раз и не прочь посмотреть двадцать первый. Эмгыр, вместо того чтобы вступать в переговоры, мигом вскочил, опрокинув кресло. – Я… я пошёл! То есть… я не пошёл, я… ушёл! – выпалил он, шарахаясь к двери во внутренний коридор. – Куда ты пошел? Мы в замкнутом пространстве, уже через час твоим запахом пропитается каждый угол, – Геральт встал, но тут же пожалел об этом. Эмгыр отшатнулся к стойке для мечей, которую они тоже для удобства устроили на кухне, и схватился за первую попавшуюся в руки гарду. – Это мой меч, – невозмутимо заметил Эскель, с шумом отодвигая скамью, – зачем тебе оружие? – Это мой гарант, – Эмгыр перехватил рукоять как следует и отступил в коридор, – не подходите ко мне. Умиротворение, царившее в комнате всего несколько минут, сменилось паникой. Воздух потрескивал. Лицо Эмгыра скривилось от ярости, еще пару мгновений он метался взглядом по лицам ведьмака, а затем ушел, хлопнув дверью. – Он зачем меч взял? – пораженно спросил Ламберт. – Для ощущения безопасности. Люди в стрессовых ситуациях хватают то, что тяжелее. Эскель пожал плечами. – Я что? Я ничего. Чуткий нюх – не преступление. Все равно это не скрыть. Весемир тоже прошагал к дверям и, уже выйдя в коридор, буркнул: – Ну что, зима ещё не кончилась, а весна уже началась. Не хочу быть свидетелем разврата, так что буду у себя. Постарайтесь меня не беспокоить. Геральт поднял свою колоду со стола и посмотрел на остальных: – Играем дальше? – Думаю, это придется обсудить, – Эскель сложил руки на столе, даже не глядя на карты, – мы не знаем тонкостей, но ведь если омеги не принимают подавляющие эликсиры, от них правда сильно пахнет. – И что? – А то, что у альф от этого запаха начинается гон. Я вот на стенку лезть не готов, мне такие ощущения не нравятся. – Повторюсь, Эскель, – Геральт сделал угрожающую паузу, – на что ты намекаешь? – На то, что подавители пить поздно. Нас здесь трое, и каждый не откажется оказать его величеству услугу. Я – так точно готов. – То есть, ты предлагаешь ввалиться в комнату к испуганному омеге, который заперт среди альф, что само по себе для них жуткий стресс, да еще и овладеть им против воли? Эскель молчал. Геральт уже собирался послать его к черту, но в коридоре, куда Весемир оставил дверь открытой, снова что-то глухо стукнуло. Звук доносился явно со второго этажа. Ламберт навострил уши. – Он там мебель двигает? Хочет забаррикадироваться, что ли? – Господа, я предлагаю сохранять самообладание. Мы взрослые люди, наши инстинкты подавлены мутациями, нам должно держать себя в руках. Ламберт поскреб в затылке, призадумавшись, несмело предложил: – Ну… если что… я могу на время выйти на улицу. Там холодно, гон точно не накроет. – Да ты простудишься сразу. Тем более, неделю на улице никто не просидит. – Идеальный повод не участвовать в этом бардаке! Можно подумать, что мы здесь все втроем насильники. Нет бы цивильно, выбрал бы себе пару… Геральт, потеряв интерес к дискуссии и разочаровавшись в здравомыслии товарищей, покинул кухню и поднялся по лестнице, слыша, как за ним в кильватере тяжело топает Эскель. – Эмгыр. Это я. Никто к тебе не подойдёт. Никто тебя не тронет. Даю слово. Но нам надо поговорить. В ответ прозвучало до крайности раздраженное: – Убери отсюда Эскеля. – Я внизу лестницы у печи! – возмутился Эскель. – Я чую, где ты стоишь! – гневно рявкнул Эмгыр чуть ли в замочную скважину. Геральт закатил глаза. – Ладно. Эскель, иди в подвал. Или в башню поднимись. – Почему я в подвал?! – Чтобы не мешать! Весемир крикнул издалека, видимо, с порога своей комнаты: – Я всё слышу! И напоминаю: никаких глупостей! А если будут, не зовите меня, я стар, глух и занят! Эскель, ворча, направился в подвал. Ламберт с грохотом рухнул обратно за стол на кухне. Геральт приблизился к двери и сказал: – Эмгыр… открой хотя бы на секундочку. Пожалуйста. Мы разберёмся. За дверью что-то дрогнуло. Пауза. Тихий вздох. Щелчок засова. Дверь приоткрылась на толщину мелкой разменной монеты. – Только ты, – потребовал Эмгыр. – Один. Геральт кивнул, и его обдало волной запаха чужого тела так сильно, что он сглотнул, протискиваясь внутрь. – Что делать будем? – Геральт встал у стола, держа на виду руки и стараясь не делать резких движений. – Там уже началась дележка, да? – Эмгыр прикусил губу. Даже в сравнении с утренним своим обликом выглядел он взъерошенным, щеки раскраснелись, к тому же Геральт видел, что омега явно вспотел. – Вроде того. Самым разумным было бы отправить тебя отсюда восвояси, но если в лесу все еще выжидает вампир, это верная смерть. – Я предпочел бы вампира, сейчас это явно не худший вариант, – пальцами Эмгыр разлохматил волосы, – я не умею варить зелья. Да и поздно уже об этом заботиться. Раньше я всегда пережидал течку в лесу в берлоге, но и то случались эксцессы. – Ты упустил момент? Неужели омеги такие вещи не отслеживают? – Геральт недоумевал искренне, хотя трезвость мышления отказывала ему медленно, но верно. – Не так давно у меня была беременность, после нее обычно идет долгий перерыв, но тут, видимо, сказалась близость альф. – Нас нельзя назвать альфами в полном смысле слова, мы же… – Бесплодны, я помню, но инстинктам все равно. Капелька пота скатилась в воротник, оставив блестящий прозрачный след на шее, и Геральту нестерпимо захотелось слизнуть ее языком, чтобы почувствовать на его кончике соль. Он поморщился от того, как резко запах ударил в голову, будто выжигая без всякой жалости последние островки ясности, отступил на шаг, уперев ладони в столешницу, чтобы удержать равновесие. Эмгыр это заметил и напрягся ещё сильнее. – Как это обычно выглядит? Сколько продолжается? – торопливо спросил Геральт, пытаясь переключить чужое внимание. – Пять или семь дней, от случая к случаю зависит, если не будет стороннего вмешательства. Уже сейчас у меня поднимается температура, к ночи будет настоящая лихорадка. – Что мы можем сделать? Холодная ванна тебе поможет? – Только оттянет неизбежное, – Эмгыр отошел к окну, распахнул ставни и вытолкнул наружу створку, жадно вдыхая ледяной воздух, – я потеряю власть над собой, буду стонать, кричать и умолять. Кто же откажется… Гул крови в собственных висках теперь был Геральту слышен почти так же ясно, как сердцебиение человека перед ним. – Сядь, – потребовал он заплетающимся языком. – И дыши ровно. Пока можешь. – Не могу, – с досадой вырвалось у Эмгыра. – Слишком быстро, и я не понимаю почему. Раньше никогда так стремительно не накрывало. Вместе с жаром приходит чувствительность, даже сейчас по запаху я могу сказать, где и кто из вас находится, а что же будет дальше? Он упал на край кровати и сжал руками голову, словно пытаясь удержать ее в целости. На скулах и углах челюсти мелко дрожали желваки, ходили ходуном мышцы. – Посмотри на меня. Эмгыр поднял глаза, и Геральт сразу понял, что зря попросил: в этом взгляде было столько стыда и животного отчаяния, что он вздрогнул. – Всё под контролем, – солгал он, зная, что его сейчас разоблачат быстрее, чем паршивого мимика. – Нет, – выдохнул Эмгыр, глядя мимо него, будто что-то в воздухе шевелилось невидимым маревом у дверей. – Ты пахнешь так сильно, и так приятно. И ты ближе всех. А я не хочу повторения того, что было в лесах Эрленвальда. Геральт на секунду застыл. – У тебя был… случай? Эмгыр коротко кивнул. – Я тогда едва не… – Он оборвал себя, сжав зубы до хруста. – Это была ошибка. Глупость. Паника. Я убил обидчика тогда, но сейчас с вами мне не справиться, если вдруг благоразумие вам изменит. Потому я буду держать меч в руках: не для вас, а для себя. Чтобы… если вдруг… Геральт почувствовал, как по позвоночнику прошлись ледяными пальцами мурашки. – Ты не причинишь себе вреда. И никто не тронет тебя. Я не позволю. – Да ты сам еле стоишь, – усмешка Эмгыра вышла мучительно кривой. – Это смешно. Как легко в теле пробуждаются звериные повадки. Где же хваленое торжество человеческого разума? – Инстинкты не выбирают времени и места. – Я себя ненавижу, – простонал Эмгыр, откидываясь на спинку кровати. – Ненавижу, что в такие моменты перестаю быть собой и становлюсь животным. Он внезапно замолк. Глаза его затуманились, дыхание сбилось. Он отвернулся, притянув колени к груди, сгорбившись так, что плечи выступили острыми углами. Геральт сделал шаг и остановился, понимая, что следующий шаг станет фатальным. – Эмгыр… – начал он. Но тот даже не поднял головы. Лишь закрыл уши ладонями, пытаясь заглушить звуки, которые терзали его слух, и погрузился в себя. Да так, что Геральт ощутил: он один в комнате, хотя человек сидит на расстоянии вытянутой руки.