Чёрный вечер, белый снег

Наука не пытается представить мир ярче

или безобиднее, не выдает ложь за истину.

Она просто излагает факты. Так я узнал

к чему мне готовиться, а еще я сделал

одно открытие: чудовище в темноте ведет

себя естественно и подлежит изучению.

Чудовище же на свету носит маску,

а потому непредсказуемо. Очень опасно.

Более того, именно свет и делает

нас чудовищами. Мы все – чудовища во тьме Atomic Heart

Геральт так не мучился со времен далекой юности, когда малейший намек на близость вынуждал его просыпаться на мокрых от пота простынях и стыдливо дрочить себе под одеялом. Они разошлись по отдельным спальням на третьем этаже и заперли двери, но запах просочился в комнаты и наполнил их манящим обещанием чего-то настолько прекрасного, что проще было умереть на месте, чем дышать этой сладкой отравой и дальше. Геральт чувствовал, как сердце бьётся слишком часто, слишком громко, будто его собственное тело пыталось перекричать зов, что тянул жилы изнутри. Он сел на край постели, сцепив руки в замок и опустив голову, чтобы не вдыхать слишком глубоко. Но запах всё равно находил щели, пробирался под кожу, растворялся в крови. Это было не похоже ни на охотничий азарт, ни на адреналин боя. Совсем иное, мягкое и тягучее, как туман над болотом. Оно стягивало горло, делало движения медленными, а мысли неспособными удержаться в строгих границах дисциплины, которой учили ведьмаков. В соседней комнате кто-то нервно прошёлся, скрипя половицами. Эскель? Ламберт? Геральт не разобрал, да и не хотелось вслушиваться, для него теперь звуки тоже исказились. Мир решил заговорить языком, понятным только зверю внутри. Он закрыл лицо ладонями. Если бы не мутации, он бы уже вылетел в коридор и не факт, что удержал бы себя от сноса двери в спальню этажом ниже. От одного только осознания становилось тошно. Он попытался вспомнить первый год в Каэр Морхене: как Весемир держал их в ежовых рукавицах, не позволяя проваливаться в инстинкты. Как Геральт с трудом учился глушить чужие запахи травами и дисциплиной, хотя мир вокруг буквально умолял впитывать себя и наслаждаться. Важны были только те сигналы, что помогали обонянию выслеживать чудовищ и предостерегать тело от опасностей, прочим же пришлось пожертвовать. Сейчас было хуже. Рубашка его пропотела насквозь, руки мелко тряслись, трахаться хотелось так, что звенело в голове. Геральт поднялся медленно, будто каждое движение требовало воли, которой уже почти не осталось, подошёл к окну и распахнул его. В ночную тьму хлынули мороз, снежная сырость, запах хвои и льда. Он вцепился пальцами в подоконник, втягивая в себя резкий ледяной воздух до боли в лёгких. Но даже холод не помог. Геральт чувствовал, что теряет равновесие: не физическое, а внутреннее, то самое, что ведьмаки считали оплотом человечности. Всё вокруг тихо дрожало, будто мир сжимался в одну-единственную точку – ту, где находился омега. Он провёл рукой по лицу, оставляя липкий след на лбу и щеках и приказал себе держаться, но приказ прозвучал без тени уверенности. В коридоре кто-то зарычал, а затем послышался удар, кулак впечатался в каменную кладку. – Я больше не могу! – взревел Эскель, – я рассудком сейчас тронусь! Геральт даже не сразу понял, что ватные чужие ноги сами двинулись к двери. Он цеплялся за мысль остаться в комнате, но тело уже не слушалось. Оно звало, тянуло, уводило вниз по лестнице, туда, где пульсировал запах, ставший теперь невыносимо насыщенным. И Эскель, и Ламберт стояли в коридоре, бледные, взъерошенные, с налитыми кровью глазами. Ламберт держал голову чуть откинувшись, будто пытаясь удержать себя от удара о стену, Эскель, наоборот, корпусом сгорбился вперёд. Выглядели они жалко. – Ты тоже? – сипло спросил Эскель, хотя в вопросе не было ни тени сомнения. Геральт не ответил, лишь вдохнул и пошатнулся, чувствуя, как подгибаются колени. Ламберт зарычал, стиснув зубы: – Он же мог бы… ну, что-нибудь сделать! Это же… это же пытка! Он звучал жалобно, и потому страшно. Эскель толкнул плечом Геральта: – Мы правда сойдем с ума, если не получим того, что заслужили. Хотя бы из благодарности он может проявить к нам милосердие. Геральт хотел ответить, что эти мысли корыстны, а требовать секса из благодарности – низость, хотел отступить под спасительные своды комнаты, хотел послать их обоих к чёрту, но сделал лишь один неверный вдох, и у него потемнело в глазах – и снова до тошноты. Ему казалось, что ступени сами приближаются, и стены чуть подрагивают, толкая их вперёд. Они двинулись вместе. Три уродливые тени вдоль каменной стены, три твари, которые из последних сил притворялись людьми, сгорбив спины и кусая губы до крови. – Стойте… – попытался воззвать к остаткам человечности Геральт, когда они сыпались по лестнице. – Мы… мы только… хуже… – Хуже уже некуда, – выдохнул Эскель, голос его сорвался. У спальни Эмгыра они остановились. Запах был таким плотным, что Геральт почувствовал настоящую, неподдельную дурноту. Ноги дрожали, он упёрся ладонью в стену, но это не помогло, мнилось, что ещё чуть-чуть, и он просто рухнет на пол. Ламберт тряхнул ручку двери. – Эмгыр! Открывай, сукин сын! Тишина. Эскель постучал почти ласково, с некоторой робостью, но его пальцы похмельно тряслись. – Открой. Мы только… – Он замолчал, тяжело сглотнув ложь. – Только поговорим. Геральт, пытаясь удержать последние клочья воли, выдохнул: – Эмгыр… пожалуйста… Ответа не было, внутри стояло гробовое безмолвие, и только тяжелое дыхание нарушало ее неподвижность. Ламберт коротко, сдавленно выругался, приложился лбом к двери и застыл, пытаясь хоть так унять желание. – Тебе же хуже будет, если мы выбьем дверь! А мы ее выбьем, я не готов неделю из-за тебя мучиться! Прошла секунда. Две. Пять. Запах стал сильнее. Омега там, за дверью, лишённый сил, просто не мог больше себя контролировать. Геральту стало жарко, как в разгар летнего зноя. Дыхание сорвалось, невидимая рука схватила его за горло. Эскель резко распрямился. – Всё. Хватит! – Подожди… – попросил Геральт, но слова уже ничего не значили. Эскель сделал шаг назад. Затем ещё один. Ламберт тоже отступил, плечи широко расправились, глаза блеснули. – Раз, – прошипел Эскель. – Два, – откликнулся Ламберт. Геральт понял, что не сможет остановить их. Слишком уж сильно ему хотелось первым ворваться в вожделенную комнату. – Три! Они врезались в дверь плечами с такой силой, что дерево затрещало, а петли заныли и заскрежетали. Ламберт ударил кулаком яростно и отчаянно, Эскель врезался ещё раз — и дверь подалась внутрь со стоном. Запах хлынул наружу, как могильная вонь. – Убирайтесь, – потребовали откуда-то от окна, – пошли прочь! Прочь! Слова все еще ничего не значили. Трое ведьмаков, не договорившись, не сговариваясь, сорвались вперёд, ввалившись в комнату, где их ждал омега, тоже едва державшийся на ногах. Эмгыр прижимался телом к стене у окна, выставив перед собой меч, лицо его, красное и полыхающее гневом, не сулило ничего хорошего. – Я велел вам убираться! – Ты нам сейчас не указ, – отрезал Ламберт, – и нечего железякой размахивать. Будь поласковее, и тебя никто не обидит. – Ты обещал! – Эмгыр перевел взгляд на Геральта, – ты слово мне дал, что этого не случится. Геральту хотелось умереть, изничтожиться, перестать существовать. Но он не мог вымолвить даже слова, язык разбух и прилип к небу, где туго пульсировала кровь. – Идите к черту! – омега шагнул вперед, держа ведьмаков на расстоянии с помощью меча. Рука его тряслась, однако когда Эскель потянулся было схватить его за плечи, удар повернутым плашмя лезвия оказался весьма силен. – Прочь! Иначе покалечу! – потребовал Эмгыр, проталкиваясь к двери и стараясь ни к кому не поворачиваться спиной – точь-в-точь как Геральт и Эскель лавировали меж деревьев, не давая вампирам сомкнуть вокруг себя кольцо. Животное в окружении хищников. – Отступите миром или будет драка, – он вытянул руку и сложил пальцы, – я просто так вам не дамся. Лучше умереть, чем снова стерпеть насилие. – Какое насилие, кто тебя насиловать собрался? – прохрипел Эскель, снова пытаясь сократить разделяющее их расстояние, – ты же сам хочешь пуще всех. Вместо ответа в лицо ему полыхнул огонь. Игни опалил ведьмаку брови и челку, обжег щеки, и Эскель заорал от боли. Пользуясь этим, Эмгыр развернулся и задал стрекача к лестнице с такой скоростью, что угнаться за ним не смогла бы целая стая волколаков. Когда стало понятно, что лицо Эскеля пострадало не так уж сильно, разве что кожа покраснела сильнее, чем хотелось бы, да сгорела одна бровь, ведьмаки направились в кухню. Искать не было нужды, запах вел их сам. На ступеньках Эскель, морщась от боли и запаха паленых волос, сплюнул: – Я из него сейчас благодарность выбью вместе с зубами. – Не бесись, – пробормотал Ламберт, – калечить уж точно не надо… Он не закончил. Слова вязли в горле. Любые попытки рассуждать здраво разбивались о зуд похоти в животе. Геральт перехватил перила, когда его охватила новая волна жара – короткая, хлесткая, почти болезненная. Он остановился на полшага, но лишь на полшага: дальше тело двигалось без него, как загнанная гончая, что чувствует кровь и знает только одну истину – стремление вперёд. – Держитесь… – выдохнул он, – иначе мы все… – И держимся, – огрызнулся Ламберт. – Пока держимся. Но стоило им добраться до нижней площадки, как запах подхватил их. Так буря подхватывает сухую листву. Силы отказывали, разум давал трещины. Кухонная дверь была приоткрыта: Эмгыр в панике задел её, не успев закрыть до конца. – Куда ты собрался? – насмешливо спросил Ламберт, первым проходя внутрь, – на улице мороз, с лихорадкой тебе не протянуть там и часа. А в замке мы всюду тебя найдем. Ну, иди сюда. Сопротивляться ни к чему. Эмгыр, тяжело дыша, прильнул к дальней стене, возле печи, все еще стискивая рукоять меча. В темноте было видно, как сияют золотом его удивительные глаза. Взгляд казался стеклянным, губы распухли от того, как он прикусывал их, боясь застонать вслух и глотая лишние звуки. На щеках бессильные слезы оставили блестящие дорожки. – Я сказал вам уйти, – прошептал он. – Прошу… – Эмгыр… – попытался начать Геральт, но ему не дали договорить: – Я не хочу, – выпалил омега, покачиваясь. – Пожалуйста. Я не хочу этого снова! Эскель зарычал так низко, что Геральта пробрала дрожь. – Мы тоже не хотим, но иначе не можем, и это твоя вина. – Не ты мне будешь про вину говорить! Я не выбирал таким родиться! Запах манил и тянул. Он сулил блаженство прохлады, охлаждающей пылающую в полуденный зной кожу, глоток ледяной ломящей зубы воды во время иссушающей жажды. Ламберт шагнул вперёд первым. Геральт ринулся за ним. Руки так и чесались впиться в чужой мягкий бок. Снова полыхнули искры, но у Эмгыра не было сил в количестве достаточном, чтобы создать полноценный Знак. Тогда он решил перейти на дедовские методы, и об голову Ламберта веером осколков разбилась тарелка. – Получи, сволочь! – глаза Эмгыра горели злым торжеством, когда он размахнулся снова, и следующая тарелка отправилась Эскелю в зубы. Подбородок покраснел от крови из верхней губы, которая обильно пролилась, вспоротая особо удачливым осколком. – Нас же все равно трое, – с досадой проворчал, словно растолковывая ребенку истину, Ламберт, – а ты один. Не убежишь, не спрячешься, так к чему оттягивать неизбежное? Эмгыр угрожающе замахнулся огромной пивной кружкой, пальцы его побелели. – Я без боя сдаваться не привык! – Никто не собирается тебя обижать, ну, поваляем чутка, дык от этого никто еще не помира… Кружка просвистела мимо виска Ламберта и взорвалась осколками о противоположную стену. – Убирайтесь! Эскель ринулся вперед так быстро, что за ним трудно было уследить, и перехватил руку Эмгыра, нырнувшую было к посудной полке за следующим снарядом. Ведьмак смотрел омеге в лицо сдержанно, хотя на шею его стекала кровь, а губы мелко подрагивали. – Довольно, – вкрадчиво потребовал Эскель, наклоняясь вперед, – иначе сделаешь хуже сам себе. Эмгыр встретил взгляд так, будто готов был разорвать зубами даже собственную руку, лишь бы вырваться. Грудь его ходила ходуном, дыхание сбилось, превращаясь в короткие, злые всхлипы ярости и того самого звериного отчаяния, перед которым даже ведьмаки предпочитали не спешить. Некоторое время в полном молчании Эмгыр сверлил его взором, а затем предпринял последнюю попытку к спасению. Он врезал коленом Эскелю прямо в пах, вырвал запястье из хватки, поднырнул под руками и снова побежал к лестнице. Геральт болезненно охнул, когда его обдало жаркой волной запаха. Омега промчался мимо, толкнув его плечом, но руки казались ведьмаку слишком ватными и слабыми, чтобы перехватить его на бегу. Сейчас он не смог бы даже поймать брошенный прямо в ладони тряпичный мяч. Эмгыр взлетел по ступенькам, пока ведьмаки столпились внизу, не имея сил двигаться и ползти дальше. Кухню заполняли запахи их тел, давая понять, что деваться омеге больше некуда. Лихорадочный стук выдал его намерение: Эмгыр торопливо колотил кулаком в дверь спальни Весемира в дальней части коридора. Геральт со своего места расслышал, как медленно старик возится с засовом, бурча себе под нос от недовольства. Он поднялся на половину пролета, придерживаясь за стенку, как раз чтобы увидеть, как Эмгыр бухается на колени прямо перед Весемиром. – Защити меня! – застонал он, цепляясь все еще белыми пальцами за дверной косяк, – умоляю! Не дай им надругаться надо мной. Прошу, ты же можешь им приказать! Черноволосая голова поникла, пряди скрыли лицо. Весемир возвышался над омегой так угрожающе, что Геральт поежился, наблюдая со своего места. Старик помолчал, переступил с ноги на ногу, а затем лицо его, совершенно непроницаемое, пропустило изнутри презрение. – Чай, не баба. Потерпишь! Эмгыр не успел отдернуть руку и получил дверью по пальцам. Он выдохнул глухо, из груди вышибло весь воздух разом. Остался на коленях, придерживая и баюкая у груди ушибленные пальцы, и дрожь пробежала по его плечам от унижения, которое кипело в теле едким, душащим жаром. Весемир, не глядя на него больше ни секунды, дёрнул засов, и дверь захлопнулась, отрезав тонкую полосу света. Геральт замер на ступени, не веря собственным глазам. Знание того, что старик может быть грубым, в голове у него было, но видеть, как он сознательно отворачивается от того, кто просит защиты, казалось чем-то совершенно другим. – Весемир… – тихо позвал он в пустоту, хотя понимал, что ответа можно не ждать. Эмгыр пошатнулся, поднялся едва-едва, так и цепляясь за дверной косяк и норовя к тому же завалиться телом вперёд. Когда он повернулся, их глаза встретились, Геральт почувствовал себя соглядатаем и понял, что сейчас Эмгыр был куда ближе к тому, чтобы загрызть любого из них, чем даже минуту назад, когда по кухне летали тарелки. – Я никому… – язык у омеги заплетался, – никому больше не стану… да чтобы я хоть раз еще поверил хоть кому-нибудь! Нет уж! Он сжал ушибленные пальцы, всё ещё дрожащие, в какое-то подобие кулака, другой рукой поднял брошенный впопыхах на пол меч. На костяшках проступила чернота будущего синяка. Взгляд его метался, как у раненой и прижатой к стене зверюги. Геральт сделал шаг вверх по лестнице. – Эмгыр, стой. Омега отшатнулся назад так резко, что ударился спиной о стену, предпочитая боль прикосновению. – Нет! Не подходи! Ни один из вас… ни один даже словом не клянётся, что не причинит вреда! – Я клянусь! Я не причиню тебе вреда. Никогда, клянусь! Эмгыр дёрнулся. Ламберт снизу хмыкнул: – Да никто бы тебя и не тронул! Ты же сам… – Заткнись! – рявкнул Геральт. – Не смей! Эмгыр вцепился в рукоять меча и прижался спиной к стене, пряча лицо за полусогнутой рукой. – Если… – голос его сорвался, – если вы подойдёте ближе… я буду драться. До конца, до крови. Возможно, и до смерти. И ведь не лгал, Геральт видел это ясно. Он поднял руки, показывая пустые ладони. – Хорошо. Тогда скажи, куда ты хочешь пойти. Нам нужно какое-то решение, нужно сделать хоть что-то, но прямо сейчас, пока ты еще способен ходить. Эмгыр моргнул, и в глазах блеснуло что-то растерянное. Мелькнуло и исчезло, снова сменившись решимостью. – Туда, где меня не найдут. Где я смогу переждать. Где… – он прикусил губу, краешек ее покраснел. – Где никто даже дышать рядом не будет. Ламберт открыл рот, чтобы вставить ещё что-нибудь остроумное, но Эскель бортанул его локтем так, что у того выбило из лёгких воздух. Геральт медленно спустился на пару ступеней, понижая голос до шёпота: – Тогда пойдёшь со мной. Я знаю место в Каэр Морхене, куда никто не сунется без нужды. Там холодно. Толстые стены. Камень держит запах хуже дерева. Ты сможешь… быть один. Эмгыр сморгнул. Он было пошёл за Геральтом, но сделал всего лишь пару шагов, а потом внезапно осознал, что делает, и резко схватился за меч, и вскинул его перед собой. Сталь отразилась в расползшемся и почти захватившим радужку чернотой зрачке. – Не подходи! Никто из вас! – рявкнул он сорванным голосом. Геральт замер. Эскель лишь опустил плечи и тихо выругался да так забористо и смачно, что у Ламберта дёрнулся угол рта. Эмгыр отступал по коридору, держа оружие двумя руками, будто оно смогло бы удержать троих ведьмаков. Лезвие дрожало, и он сам дрожал ничуть не слабее. – Убью, – предупредил он, – и не дамся живым! – Да никто тебя трогать не собирался, – хрипло провёл рукой по лицу Эскель. – Мы просто хотим… – Знаю я, чего вы хотите, – сорвалось с губ Эмгыра вместе с клочком пены, прямо как у загнанной лошади. Он кинулся вперёд неожиданно, наклоненное лезвие взвилось вверх, Геральт скатился по лестнице почти кубарем, уходя от удара. Внизу Эскель, взявшийся за второй свой меч, отбил выпад почти лениво, некрасиво выворачивая кисть – грубовато, но без особой злобы. Металл лязгнул, удар пришёлся на ребро ведьмачьего меча, Эмгыра отбросило назад вложенной в контратаку инерцией. Человек обернулся вихрем, метнувшись к Эскелю, однако тот даже не поднял руки, просто сместился в сторону, перехватывая запястье омеги, и на секунду прижал его к стене. – Так даже интереснее, – оскалил он зубы и потянулся то ли за поцелуем, то ли за пощечиной. Эмгыр ударил его коленом в живот с такой силой, что Эскель охнул, но тут же отпустил, позволив ему вырваться. Геральт снова встал на пути с собственным мечом в руках. Эмгыр, тяжело дыша, бросился раз, второй. Удары были яростные, злые, отточенные, и Геральту тяжело давались увороты и парирование, перед глазами все плавало, кровь тяжко грохотала в висках. Пару обидных ударов он пропустил, ребра и бедро заныли от боли, кровь потекла под холщовые штаны. Эмгыр умел держать клинок и защищаться. И убивать тоже умел. Ведьмаки умели лучше. Эскель плашмя ударил омегу лезвием меча пониже спины, и пока тот крутился волчком, плюясь от гнева, Геральт поймал его ладонь, мягко и неумолимо вывернул ее, не ломая, не калеча, только забирая оружие. Меч со звоном упал на пол. Эмгыр шарахнулся назад, спиной врезавшись в край стола, дико огляделся, готовый броситься в драку с голыми руками. Эскель отложил оружие, медленно шагнул вперёд, выставив перед собой открытые ладони. – Всё, хватит резаться. Ты не победишь, даже если кого-то из нас ранишь чуть серьезнее царапин. Мы не уйдём, не отстанем. Ты сам загнал себя в угол. – Я… – Эмгыр судорожно втянул воздух. – Я не… не всем троим разом! – Тогда выбери сам, – приказал Геральт. Эмгыр дёрнул плечом, пригладил растрепавшиеся во время кружения по кухне волосы. Эскель кивнул, глядя прямо ему в лицо: – Либо выбираешь, либо возьмём силой, и не потому что хотим зла, а потому что поздно думать, мы уже едва стоим на ногах. Эмгыр закрыл глаза. Миновала секунда, за ней другая. Плечи его дрогнули, он поднял голову и посмотрел на Геральта. И наконец почти беззвучно, едва шевеля губами, пробормотал: – Хочу тебя. Не держась на ногах, разбитый, смирившийся, в схлынувшей после драки горячке омега шагнул вперёд и уткнулся лбом в грудь Геральта, на одном дыхании сказав: – Только сделай быстро. Мир вокруг них пошатнулся, крутанулся с ног на голову и содрогнулся от тошноты.