Чёрный вечер, белый снег

Он крепче прижал к себе мягкое, безвольное тело,

своей безжизненной податливостью будившее

дикую страсть, ломал руки и беззвучно шептал,

сохранив от человека одну способность лгать:

– Я люблю тебя. Мы никому не скажем,

и никто не узнает. И я женюсь на тебе,

завтра, когда хочешь. Я люблю тебя.

Я поцелую тебя, и ты мне ответишь – хорошо?

И с силой он прижался к ее губам, чувствуя,

как зубы вдавливаются в тело, и в боли и крепости

поцелуя теряя последние проблески мысли.

Ему показалось, что губы девушки дрогнули.

На один миг сверкающий огненный ужас

озарил его мысли, открыв перед ним черную бездну.

И черная бездна поглотила его.

Леонид Андреев, "Бездна"

– Черта с два! – рявкнул Эскель, и через мгновение Эмгыр оказался в его руках. Огромные ладони ведьмака сомкнулись на его животе, Эскель зарычал, вжимаясь лицом в загривок добычи и жадно вдохнул запах. – Я тебя от самого перевала на руках тащил, – невнятно пробормотал он, вдыхая снова и снова, пока руки его продолжали шарить по чужому телу, пробираясь под одежду, – чтобы ты сейчас одному Геральту дал? Ишь, недотрога какая! – Я тебя не узнаю, – простонал Эмгыр, хватая воздух ртом. Геральт видел, как бешено полыхают его щеки, а глаза полнятся отвращением, – такой рассудительный всегда был… неужели течка способна свести тебя с ума? – В твоем возрасте пора бы уже знать, как такие запахи влияют на альф, – мурлыкнул Эскель, опрокидывая Эмгыра лицом вниз на широкую лавку у стола, – ничего, я ненадолго, меня надолго сходу не хватит. Падение вышибло воздух из легких Эмгыра, но затем Эскель безжалостно перевернул его на спину и принялся в спешке раздевать. Ламберт ринулся помогать. Свободную черную рубашку они разорвали почти пополам, чтобы выпутать руки из рукавов, а штаны сдернули, попутно прихватив и белье. От стыда лицо Эмгыра засияло каким-то совсем уж удивительным оттенком красного. Омега зажмурился и попытался закрыться руками, но его ладони растащили в разные стороны, а уже через секунду рука Ламберта нырнула ему между ног. – Да ты сам этого хочешь не меньше нашего, – удовлетворённо буркнул ведьмак, оглядывая свои мокрые блестящие пальцы, – и чего ломаться? Ладно, был бы ты хрупкой юной барышней или еще кем-то из этой области, – он слизнул капли смазки с подушечек пальцев и удовлетворенно зажмурился, – но ты же, считай, старый уже. Может, это твоя последняя возможность устроить настоящую потеху? Много ли омег может похвастаться сразу тремя ведьмаками? Эмгыр посмотрел на него с настоящей ненавистью и отвернулся, тело его, сопротивлявшееся мгновение назад, разом расслабилось, из него словно вытащили все кости. – Берите, – пробормотал он, откидываясь на лавке головой назад, – всё забирайте, позволяю. – И нечего так зыркать, – Ламберт обошел их, чтобы не мешать Эскелю, встал у омежьей головы и крепко прихватил его за волосы, – Геральт, скажи, чтобы так не глядел. – Я ему не указ, – мрачно огрызнулся Геральт, прыгая на одной ноге и пытаясь вытряхнуть себя из штанов. На душе было погано сверх всякой меры. Эмгыр смотрел, и на дне его глаз плескалось ледяное соленое озеро. – Будь поласковее, – Ламберт потянул черные пряди вверх, заставляя Эмгыра податься вверх, некрасиво выгибая шею, по которой так и скатывались капли пота, – а не то я тебя вытащу во двор. Зубы его мерцали в полумраке под оттянувшейся вверх губой, глаза тоже выглядели хищно, и Геральт боялся признаться себе в том, что он в жизни так сильно не пугался брата по оружию. Разве что Лето в Лок Муинне. Тогда бешеная одержимость, с которой ведьмак из Змей наносил удар за ударом, от чего звенело в плечах аж до позвоночника, удивляла, но сейчас Геральт понимал, что скрывалось за этой искренней дикостью. Если Эмгыр предложил ему хотя бы малую толику того, что сейчас у него собирались отнять, одержимость была меньшим, чем мог отплатить Лето. – Да, вытащу во двор, на колени поставлю, пригну твою башку за волосы на колун, где мы дрова рубим, и отхвачу ее одним ударом, понял? – Ты палку не перегибай, а? – пробормотал Эскель, не особо стремясь оторваться от своего занятия. Он, облапив Эмгыра за бока, навалился на него сверху и елозил губами и щеками по широкой груди. – Я не перегибаю, – Ламберт оскалился сильнее, чуть ли не роняя слюну с губ. Сейчас он напоминал Геральту бешеную псину. Ту, что проще камнем по голове приложить из чистого гуманизма. Оставалось наивно верить, что морок рассеется с первыми лучами солнца, как это бывает в случае некоторых проклятий. – Перегибаешь, – припечатал Эскель, отталкивая руку Ламберта и сгребая мокрые пряди к себе в кулак, – никто никому головы рубить не собирается, вон он какой стал сразу сговорчивый. Эмгыр терпел молча. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда Эскель рывком раздвинул его ноги и, удерживая левую под коленом, принялся неловко свободной рукой стягивать собственные штаны. Унижение расцветало розовыми всполохами на впалых щеках и надменно кривило уголки рта, но Эмгыр молчал и не жмурился. – Все вы такие недотроги, пока не ткнешься, куда надо. – Лучше бы ты меня на перевале оставил замерзать, козлоебина, – плюнул Эмгыр, а дальше разразился такой сложносочиненной матерной тирадой, что у Ламберта полезли глаза на лоб. Пока Эскель возился с завязками на поясе, Эмгыр успел помянуть и всю поганую ведьмачью породу, и матерей трех конкретно здесь присутствующих моральных уродов, и постельные предпочтения их папаш, и обозвал каждого, используя весь свой богатый лексикон. Упоминания козлов, волчьего дерьма, вонючих подземелий и отвратительных кулинарных навыков, а также обвинения в нечистоплотности физической и моральной обильно перемежались чертыханиями и удивительно виртуозными словообразовательными конструкциями от четырех примитивных корней. Правда, когда Эскель, упираясь одной рукой в лавку сбоку от лица Эмгыра, а другой давя ему на грудь, все же пристроился, куда природа велит, и вслепую толкнулся внутрь, венценосный матершинник вздрогнул, охнул и затих. – Чего замолчал? – весело спросил ведьмак, перемещая руку вниз и прихватывая омегу за бедро, – мне нравится, когда ты сквернословишь. Можешь даже козлоебом дальше называть и зубки скалить. – Знаешь, у нас на юге говоря так, – Эмгыр поморщился и поерзал под ним, ища позу поудобнее, – нос с горбинкой – хер дубинкой. А у тебя, козлоебина, нос картошкой. Аналогию в рифму достроишь сам. Не лезь так глубоко пока, мне больно, дай расслабиться. – Ладно, – Эскель приподнялся на руках, чуть ли не встав в планку, – легче? – Немного. Ламберт отошел налить себе пива из небольшого бочонка на столе. Геральт смотрел на то, как ритмично двигаются сильные бедра Эскеля, как вздрагивают ноги Эмгыра под ним, и никак не мог разобраться в том, что чувствует. Похоть выжигала мозги. Эскель глухо выругался сквозь зубы, наваливаясь тяжелее, и лавка под ними жалобно скрипнула, сдвинувшись на пару пальцев дальше от стола. Эмгыр дернулся навстречу скорее по инерции, чем по собственной воле, и сразу же замер, стиснув зубы так, что на скулах выступили каменные жгуты. Пахло потом, железом, застоявшимся в тепле пивом. И чем-то еще – густо сладким, давящим на горло, от чего в голове у Геральта стоял белый туман. Он поймал себя на том, что не дышит, и заставил грудь подняться механически. То, как смешались между собой омежий запах и тяжелый дух Эскеля, ему не нравилось, было в этом что-то неправильное. Ламберт вернулся не сразу. Когда он снова оказался рядом, пиво плескалось в кружке через край, а взгляд был дурнее некуда. Он не стал лезть, но нагло потоптался у края лавки, оперся бедром о дерево и принялся пялиться, как смотрят на пожар: с почти благоговейным ужасом, когда понимаешь, что поздно уже и тушить, и отворачиваться. Эмгыр лежал неподвижно. Только дыхание, как у загнанного зверья, выдавало, что он еще здесь. Капли катились по вискам, терялись в волосах, стекали по шее. Глаза его были открыты, уставленные в потолок, и в них не осталось ни злости, ни презрения – одно только ничто. Эскелю и правда не потребовалось много времени. С ритма он сбился быстро, несколько раз судорожно дернулся всем телом и резво подался назад. – Всё, – наконец выдохнул он, отваливаясь в сторону. Голос у него был сорванный и чужой. Пару секунд прошли в тишине, Эскель лежал, уткнувшись лбом в плечо Эмгыра, а потом вытер лицо ладонями, размазывая по коже свой и чужой пот. – Всё… к черту. На первый раз без вязки, скажи спасибо. – С… С-спасибо. Слова неловко замерли в воздухе. Шлепнулись на каменный пол. Эмгыр не шевельнулся. Лишь спустя долгую минуту он медленно, будто суставы его плохо слушались, согнул ногу, потом другую, перевалился на бок. Руки у него дрожали, когда он подтягивал к себе разорванную рубаху, прикрываясь скорее по привычке, чем из стыда. – Не трогайте, – сказал он ни на кого не глядя. Голос тоже едва слышно колебался. – Я сам, не трогайте. Никто и не тронул. В спальню они добирались по стеночке. Не шли, а так, тащились, цепляясь за перила и дверные косяки. Кровати сдвинули кое-как, со скрипом, стуком, да так что одна ножка не встала ровно, треснув у основания. Эмгыр сел на край, обхватив себя руками, и уставился в пол. Плечи у него были напряжены, позвоночник остро выступал сквозь кожу, видно было, как натянуты мышцы вокруг лопаток. Геральт бросил сверху грязных простыней, которые давно бы стоило выстирать, покрывало. – Ладно, – Эмгыр бросил на него взгляд исподлобья, провел ладонями по щекам, взъерошил волосы, встряхнулся и заговорил с бравадой, – ладно! Надо уметь извлекать выгоду из плохой комбинации на руках. Кто следующий? – Ну, это же совсем другое дело, – Ламберт дохлебал пиво, утер губы ладонью и в мгновение ока вытряхнул себя из одежды, – чего ломаться, когда и так все понятно? Светлая бровь иронически изогнулась, Эмгыр хмыкнул, явно сдержав при себе какую-то остроту на злобу дня. – Давайте все же установим правила, – сказал он, когда руки Ламберта оказались на его плечах, а губы где-то у основания шеи, – не щипать, не щекотать, больно не кусаться. Жир на моей заднице не комментировать и сразу спешу предупредить, что ежели кто-то полезет к моему рту, то будет немедленно лишен мужского достоинства. – К лешему твои правила, – засмеялся Ламберт и прихватил его зубами за загривок. Он прикусил явно сильнее, чем позволяли только что озвученные правила. Не до крови, но так, что тело Эмгыра трепыхнулось, а с губ слетело шипение. Эмгыр раздраженно втянул воздух, и на мгновение в нем снова проступило то самое чистое напряжение, которое невозможно разыграть. – Я сказал – не кусаться, – хрипло бросил он, но голос подвел, сорвался, уходя в сиплый шепот. – Сказал, – легко согласился Ламберт, не отпуская его. – Я не обещал слушаться. Геральт отвернулся. Не из благородства, смотреть стало физически тяжело. В груди скребло, будто туда насыпали мелкого стекла и медленно водили ладонью. Он слышал шорох простыней, глухие, неровные звуки дыхания, короткие, злые смешки Ламберта – это было хуже любых зрелищ. Воображение услужливо дорисовывало то, от чего хотелось выть. Эмгыр больше не шутил, не просил и не вырывался. Его резкость и желание плеваться ядом осыпались, как дурно засохшая краска. Разгоряченное тело принимало то, в чем нуждалось, подчинив своей воле рассудок. – Геральт, иди к нам, – позвал Ламберт, устраиваясь спиной к стене так, чтобы иметь под хребтом опору и пристраивая Эмгыра чуть ли не у себя на коленях, – все веселье пропустишь! Геральт мотнул было головой, хотя беспочвенность такого отказа была смешна и ему самому. Эмгыр, мерцая во мраке глазами и позволяя рукам Ламберта шарить по его телу, протянул руку, сам наклонился вперед и коснулся ладони Геральта. – Пожалуйста, – тихо попросил он. Сработало безупречно, Геральт сдался в ту же секунду. Неловкими ватными пальцами развязал шнуровку на рубахе, сбросил штаны. В комнате было холодно, стены отдавали волны леденящего хребет воздуха, но кровать полыхала жаром. Эскель отдыхал, мечтательно развалившись на спине и пристроив голову так, чтобы левая рука Эмгыра касалась его волос и слегка их тормошила. Кожа Эмгыра была горячей, словно он только что вынырнул из источника, мокрой, притягательной до невозможного, и, получив вымученное согласие, Геральт прильнул к ней губами там, где широкая грудь переходила в складку живота. Почему-то хотелось верить, что ему, в отличие от остальных, Эмгыр хотя бы рад. Или что ему хотя бы не так противно. Впрочем, гонять эту мысль по закоулкам мозга было не с руки, потому что широко раздвинутые омежьи ноги в целом здравому мышлению не способствовали. Ламберт, облапив Эмгыра за плечи и поперек груди, пристроился бедрами как раз туда, куда нужно, и снизу протолкнулся в тело омеги, растянув розовую кожу до красноты и вызвав недовольное шипение. – Да куда же ты рвешься, сволочь, – сквозь зубы протянул Эмгыр, живот его напрягся, – ты с женщинами тоже так сексом занимаешься? – Женщины никогда не жалуются, – соврал Ламберт, на что омега вслепую протянул назад руку и открытой ладонью припечатал его в лоб. – Сомневаюсь, что женщинам нравится, когда их таранят сверху или насаживают на вертел снизу. – Эй! – Ламберт перехватил его запястье, – не смей драться. Геральт, стремясь успокоить назревающую перепалку, подался еще ближе к Эмгыру и заключил его в объятия. – Тише, – пробормотал он, вдыхая запах, идущий от изогнутой шеи и прячущийся в волосах, – тебе нужно расслабиться. – Легко тебе говорить, – огрызнулся Эмгыр, но к чести своей попытался и через какое-то время действительно обмяк, сползая по рукам Ламберта вниз. Геральт, покрывая поцелуями его плечи, опустил вниз ладонь, предварительно смочив пальцы слюной, и коснулся складок кожи, от которых исходил воистину угольный жар. – Я отправлю Юлиану цветы, – Эмгыр подарил ему весьма лукавый взгляд из-под упавших на лицо прядей, – чуть выше, пожалуйста, там вот… да-а, то самое. – Чем это Лютик заслужил от тебя цветочки? – прогудел оставшийся не у дел Эскель. Эмгыр чуть сильнее сжал пальцы и прихватил его за волосы. – Ну ты и дурак… – Сам дурак! – Солнце всевеликое, с вами, как с детьми малыми… Юлиан Панкрац омега! Геральт спал с ним и потому знает, как и куда стоит тыкать пальцами, в отличие от вас, обалдуев. – Еще Трисс Меригольд, – смущенно напомнил Геральт, мягко двигая подушечкой большого пальца вверх и вниз, – но да, я… с опытом. – Дамский угодник. И омежий угодник! Рука Геральта, собирая капли, становилась все более влажной, и он старался использовать это в своих целях и сперва только одним пальцем, а затем и скользкой ладонью проглаживать то место, где складки сходились в одной точке, набухали плотью, а дальше розовый гладкий лоскуток тянулся вверх, превращаясь в нечто среднее между женским и мужским сосредоточием удовольствия. – Выходит, принцесса Паветта была альфой? – задумчиво спросил Геральт, зажимая этот отросток пальцами и наслаждаясь тем, как и без того напряженное тело Эмгыра передергивает. – Б-была-а… Член Ламберта двигался туда-сюда, уже не встречая никакого сопротивления. От смазки, которую обильно выделяло омежье тело, он стал скользким, а Геральт, тоже то и дело обмакивая в эту прозрачную жидкость пальцы, подстроился под его ритм, и дело пошло на лад. – Ламберт, если ты попытаешься меня повязать, я тебе глаза выцарапаю, – с угрозой в голосе пообещал Эмгыр, выгибая спину и сладострастно вздыхая в предвкушении скорого финала, – для узла слишком рано, мне опять будет больно. – Будьте покойны, ваше… омежество, – Ламберт прикусил язык и с досадой закатил глаза, – сделаю в лучшем виде. Судорога заставила Эмгыра изогнуться, растягивая каждый сустав, лицо его исказилось, а из груди вырвалось даже некоторое подобие сдерживаемого стона. Он сполз по телу ведьмака еще ниже, в последний раз крепко притираясь к пальцам Геральта, а затем обмяк, ложась на бок и сворачиваясь клубком. Ламберт, всего несколько раз передернув себе ладонью, выплеснулся куда-то ему на бедра. – Геральт, – Эмгыр отлежался, перевел дух, перевернулся на спину и взглянул на ведьмака вполне приглашающе, – а ты? Как я могу угодить тебе? Геральт почувствовал, как поджимаются и вздрагивают губы. – Встань на четвереньки. И сам полез подложить подушки, когда омега выполнил его прихоть, встал на колени и локти и весьма аппетитно прогнулся в спине. – Гер-ральт совестливый, – Эскель тоже сменил позу, подобрался к лицу Эмгыра и взял его пальцами за подбородок, – ему тебе в глаза стыдно смотреть. Омега фыркнул, усмехнулся, слегка вильнул бедрами: – А тебе не стыдно? – Не стыдно, – пророкотал Эскель, двигаясь еще ближе. Геральт, помогая себе рукой, направил ноющий от прилива крови член меж округлых ягодиц прямиком в растянутое отверстие, и блаженство ударило ему в голову, как удар молотом по загривку. Эмгыр застонал, еще сильнее прогибаясь в пояснице и с силой напирая грудью на стопку подушек, Эскель, обхватив его лицо, поймал стон, и Геральт, двигаясь неспешно и размашисто, увидел, как его друг целует омегу в губы, пропихивая меж них язык. Это было развратно донельзя, потому что целовались они мокро, громко и без всякого стеснения. Чтобы хоть немного уменьшить количество разбегающихся по спине мурашек, Геральт хватанул было Эмгыра за волосы, чтобы попытаться оттянуть его от Эскеля, но тот, разгадав намерение, просто привстал с колен, и поцелуи продолжились. Одна ладонь ведьмака осталась у омеги на щеке, а другая направилась ниже и принялась бездумно бродить по груди. – Что, Геральт, завидно тебе? – не преминул побольнее уколоть Ламберт, наблюдая за творящимся безобразием и лениво лаская себя рукой. – Иди к чер-рту, – прорычал Геральт, выпуская многострадальные волосы Эмгыра из кулака и покрепче беря омегу за бедра. Когда Эскель нацеловался до воспрявшего стояка, то придумал себе другое развлечение. Чуть отстранившись от лица Эмгыра, он повернулся к нему щекой. Мешанина из рубцов, свежих ожогов и розовых ссадин выглядела в полумраке не слишком-то приятно, но омега, вполне уловив намек, высунул язык, и как собака, принялся вылизывать воспаленную кожу. В них оставалось все меньше человеческого. Случка диких зверей и то выглядела бы цивильнее, думал Геральт, ускоряя толчки и понимая, что больше не чувствует холода, хотя каменные плиты под ногами оставались ледяными. Эмгыр то проводил по щеке Эскеля широким движением, то самым кончиком языка принимался прослеживать отдельные длинные рубцы, касаясь белых полосок и облизывая их со всех сторон. Периодически они все равно срывались на поцелуи, от чего живот Геральта наполнялся копошащимся змеиным клубком. Жаркое удовольствие поднималось от паха и копчика вверх, сворачивалось под ребрами, продирало себе дорогу через глотку, чтобы выходить наружу стонами, выдохами и сдавленными ругательствами. Так хорошо не было с Лютиком, потому что Лютик был ветренным чертом, и сношаться с ним на кроватях в кабаках больше напоминало попытки поймать руками летний дождик. Так хорошо не было и с Трисс, потому что сейчас Геральт не смог бы воскресить в памяти ее запах, даже лицо слегка подстерлось под напором новых впечатлений. Геральт стыдливо прогнал прочь воспоминания о гибкости и силе Йеннифер, извивающейся под ним на шаткой спине единорожьего чучела. Эмгыр был живым воплощением пламени, жар расплавленного металла бурлил и ходил ходуном по его мышцам, бугрясь под кожей, тяжесть коленопреклоненного тела приятно оттягивала руки. На него хотелось навалиться, хотелось дышать воздухом из его легких, хотелось вылизывать его всюду, куда достанешь языком, хотелось пробраться под его шкуру и поселиться меж ребер, чтобы уснуть, убаюкивая себя перестуком сердца. Геральт не заметил, как подошел к грани и перевалился через нее, чтобы соскользнуть по блаженному содроганию вниз, изливаясь внутрь. Узел, подарив секунду боли, растянул его член и тоже ринулся в плен влажной глубины, связывая их тела намертво. Эмгыр не протестовал, не выказывал раздражения и не шипел, когда Геральт, неловко перебрав ногами, уложил его на бок, а сам пристроился сзади, обвивая руками и рискуя ухнуть с краю кровати на пол. Так, сцепившись и плотно прижавшись друг к другу, они медленно восстанавливали дыхание, грудью Геральт осязал, как колотится чужое сердце. – Это было… сильно, – поделился омега, укладывая голову на сгиб ведьмачьего локтя, удачно оказавшийся близко к его затылку, – давно такого не чувствовал. А ты? – Никогда не чувствовал, – признался Геральт, пристраивая ладонь на мягком животе. Думать о том, что когда-то в нем находилась Цири, было непривычно, но в целом с этой мыслью он смирился быстрее, чем успел опасть узел. – Хватит ворковать, голубки, – напомнил о себе Ламберт, – давайте, передых и покатились дальше, железо надо ковать, пока горячо. – Принеси мне воды, – хрипло попросил Эмгыр. Он не отрывался от Геральта и не позволял ведьмаку размыкать рук. Когда все вдоволь нахлебались, Эскель к тому же дальновидно притащил и пристроил под кроватями ночной горшок, а еще растопил огонь в камине. Это была последняя передышка перед тем, как похоть снова завладела их телами и отправила правила в пекло. Количество поз, в которых аж четыре человека могли заняться сексом без серьезного риска покалечиться, было довольно-таки ограниченным, поэтому, даже творя какие-то совсем уж развязные вещи, Геральт все равно старался приглядывать за окружающими, не давая им в пылу творить глупости. В итоге происходящее мелькало в его глазах, как сменяются картинки в мегаскопе. Стоило на мгновение смежить веки, и расклад сил на кровати снова и снова перетасовывался весьма причудливо. Особенно им всем понравилось, когда Эскель улегся на спину, накидав себе под поясницу подушек, Эмгыр уселся верхом на его бедра и вдоволь на них напрыгался. Ему никто не мешал, обессиленный Ламберт валялся головой вниз и кряхтел, Геральт тоже предпочел на время выпасть из оргии, потому как после нескольких раз без продыху успел как следует утомиться. Поэтому, едва придерживаемый огромными ладонями Эскеля, омега скользил вверх и вниз, виляя бедрами, то наклоняясь вперед и почти ложась ведьмаку на грудь, то наоборот упираясь в его плечи и откидываясь назад. Правда, когда эта скачка стала набирать обороты, Эскель позволил себе непрошеную подлость, как следует смазал пальцы, пропихнув их вместе с членом в омежье лоно, а затем полез ими туда, куда точно лазить без подготовки не следовало. Он моментально получил за это по лбу и щекам, но попытки не прекратил, одной рукой оттягивая ягодицу Эмгыра в сторону. – Да что ж ты делаешь, пакостник! – разъярился омега, снова и снова пытаясь то ли защипать мучителя, то ли побольнее съездить ему по роже. – Мне нравится, – не уступал ему Эскель, проталкивая уже два пальца внутрь его тела почти без усилий, – и тебе тоже. Звонкая пощечина заставила его голову мотнуться, от досады ведьмак по-волчьи зарычал, лязгнул зубами, но глаза его засверкали азартом. – Сильнее! – потребовал он, а Эмгыра и уговаривать не пришлось. Пощечины посыпались градом, одной рукой омега хлестал Эскеля по щекам, а другой украшал его уцелевшую щеку глубокими царапинами, вонзая ногти в плотную кожу. Так, сцепившись в отвратительный агрессивный клубок, они дотрахались до общего оргазма, предчувствуя который, Эскель добавил к двум пальцам еще один, да к тому же развел их в стороны, а Эмгыр, обхватив ведьмачью голову за щеки обеими руками, зашипел любовнику в лицо и плюнул, как Геральту показалось, прямиком меж разомкнутых губ чистым ядом вместо слюны. Эскель безнаказанным это не оставил и передышки омеге не дал. Выбросив подушки, он перевернул Эмгыра, вынудил распластаться на себе, как на постели, пару раз передёрнул себе скользкой ладонью и без особых церемоний вставил член в гостеприимно растянутую задницу. Омега трепыхнулся, протестующе выругался, попытался вырваться, но Эскель со сноровкой перехватил его поперек груди, заломил назад руки. Картина получилась поистине впечатляющая, как с порнографических гравюр. Ламберт оживился, потирая было ладони, но уступать ему Геральт был не намерен. Отпихнув брата-ведьмака с дороги и для острастки зарычав на него, Геральт улегся на Эмгыра сверху, нащупал, куда тыкаться, по чужой размазанной сперме толкнулся внутрь, не встречая никакого сопротивления растраханных мышц. Эмгыр, зажатый меж телами, дернулся раз, другой, но затем затих, мелко подрагивая. Эскель, сношая тело над собой, резко и рвано двигал бедрами, и каждое его движение вырывало из утробы Эмгыра жалобные скрежещущие звуки, похожие больше на кряхтение, чем на стоны. – Ну же... – как в полубреду бормотал омега, оборачивая голову так, чтобы краем глаза видеть Эскеля, и растягивая распухшие от поцелуев губы в улыбку, – давай, двигайся, давай, оплодотвори меня, заделай мне ребенка, набей мне брюхо... ах, да… ты не можешь, ведьмак, ты же бесплодный! Ох, как же тебе этого хочется, бедняжка. Может, стоит выебать меня еще с десяток раз, и тогда получится? Ты же не оставляешь надежды! Эскель рычал от досады и двигался резче, пытаясь наказать Эмгыра за его дурные жестокие слова. Тот посмеивался, выкручивался, уворачивался от щипков и укусов, жадно жарко стонал, тоже резко двигая бедрами. Втроем со стороны они напоминали многорукое, многоногое чудовище. Чьи-то оргазмические судороги, мгновения передышки и снова движение, движимое голым инстинктом. Геральт насытился достаточно, чтобы прояснился рассудок, в момент, когда Эмгыр был опять сдавлен меж их телами, и Эскель, норовисто храпя, как взбесившаяся лошадь, двигал членом меж его ягодиц, крепко упиваясь руками в бедра, а сам Геральт то и дело погружался в далеко уже не такую влажную и манящую глубину. Тошнота резко ударила в голову, и от разницы ощущений Геральт сам не понял, как выплеснулся очередной порцией белесой вязкости на стёртые в кровь ляжки. Эмгыр посмотрел на него мутными, измученными глазами, растянул губы в улыбку, поднял руку, словно та была свинцовой, и потрепал ведьмака по волосам. Геральт перехватил мокрую ладонь, прижал ко рту дрожащие пальцы, зажмурился. Благодарность и желание самому себе сию секунду вырвать глаза смешивались в нем в причудливый комок. Почему-то он до сих пор был уверен, что все те обидные вещи, что рвались с губ Эмгыра, к нему не относились, хотя по большому счету права так думать не имел. Хотелось верить, что ему бы в припадке ярости не заплевали бы расцарапанное лицо. Вместе они улеглись друг на друга вповалку боком. Эмгыр без особого сопротивления позволил себя снова перевернуть, словно его тело было ватным и безвольным. Эскель, упираясь локтем в кровать и нависая над ним, плюнул на пальцы и не примериваясь пропихнул их меж красных воспалённых губ, чтобы развести как можно шире и дать вытечь перламутровым каплям. Ляжки Эмгыра были грязные и покрытые засыхающими пятнами, а все, что между ними, натерто чуть ли не в кровь. Ведьмаки восстанавливались слишком быстро, чтобы омега, переходя из рук в руки, успевал отдохнуть. Круг повторялся, иногда пересекаясь в простых комбинациях. В какой-то момент Ламберт прижал Эмгыра лицом к своему паху, тот брезгливо поморщился, и тогда ведьмак сквозь зубы с притворной лаской процедил: – Двор, колун и топор, слышишь? Помнишь, что я говорил? Эмгыр, взвесив что-то в голове, пожал плечами и весьма красноречиво щелкнул зубами в миллиметре от покачивающегося члена. Ламберт отшатнулся. От досады он выругался, схватил омегу за волосы крепко, у самого загривка, заставил поднять голову, взглянул в побагровевшее, пошедшее пятнами румянца лицо. С ненавистью прошипел: – Ох и зря же ты так. Как есть тебе, голым и грязным, самое место во дворе, рядом с лошадьми. Зверью не дело в чужой постели. Голова Эмгыра безвольно моталась в такт толчкам, глаза, мутные и потому спокойные, не показали ни ярости, ни страха. – Я с бы огромным удовольствием отхватил бы тебе голову, да Геральт мне подобного не позволит. Геральт зарычал еще громче, прихватил Ламберта за плечо и оттолкнул прочь, вкладывая в движение куда больше силы, чем требовалось, чтобы образумить захмелевшего и ошалевшего ведьмака. Они не давали Эмгыру продохнуть целые сутки. Без еды, почти без воды, без сна. Глаза Эмгыра покраснели, нижние веки воспалились и сочились слезами, потрескавшиеся губы жадно хватали воздух, горло подрагивало, выталкивая наружу хрип. Ведьмаки восстанавливались, менялись, иногда пили или вливали Эмгыру меж зубов силой разогретое вино с медом, от чего его дыхание становилось хмельным, а в глазах начинали танцевать веселые искры. Он льнул то к одним, то к другим рукам, кожа его, покрытая багровой пеленой засосов, лишалась последних клочков живого места. Слипшиеся грязными прядями волосы завивались колечками на лбу и висках, пот скатывался градом по щекам и шее, грудь и покатые плечи покрывались солью. К исходу суток время перестало складываться в что-то связное. Оно расползлось липкими лоскутами, где не было «до» и «после», только бесконечное сейчас. Эмгыр уже не различал, кто именно рядом: запахи смешались в один отвратительный терзающий обоняние комок, только Геральт позволял на некоторое время получить мгновения покоя и как следует надышаться. Когда его оставляли отлеживаться, тело упрямо отказывалось отдыхать. Оно дрожало само по себе, тянулось, искало – не удовольствия, но прекращения этого глухого, невыносимого напряжения, в которое его загнали сутки без сна с постоянными прикосновениями рук и губ. Сознание плавало где-то на поверхности, цепляясь за случайные мелочи: за треск дров в очаге, за неровную тень на стене, за собственное имя, произнесенное чужим голосом. Иногда ему казалось, что он растворяется, потому что натертая зацелованная кожа из надежной крепкой шкуры превратилась в ненадежную пленку, через которую уходит сама жизнь, оставляя внутри пустоту. В такие моменты Эмгыр хватался за первое попавшееся – край одеяла, чью-то руку, собственное предплечье, и сжимал до боли, лишь бы убедиться, что еще существует в пределах реальности, а не в ночном кошмаре. Дрянное дешевое вино с медом жгло горло, и тут же мир вокруг становился мягче и веселее. Смех полупьяных ведьмаков звучал рядом, и Эмгыр тоже смеялся, чувствуя, как губы трескаются сильнее. Смеялся и сам не понимал, над чем. Под утро второго дня он перестал считать, сколько раз его передали из рук в руки или повалили лицом в грязные измятые подушки. Осталась только усталость, настолько глубокая и вязкая, такая, что в ней хотелось утонуть, погрузившись с головой, как уходит под зеленую ряску загнанная в болото лошадь. Он долго пялился в темноту, уставившись в одну точку. Потом медленно, с усилием, моргнул. Слезы вытекли из уголков глаз беззвучно, оставив на коже следы и сделав ее еще более чумазой. Ламберт дремал, окончательно выбившись из сил на краю кровати, Эскель снова ушел за питьем, а вот Геральт лежал совсем рядом, положив омеге голову на грудь. Эмгыр вздохнул раз, другой, пошевелился, с усилием заставляя суставы сгибаться, сел, растормошил Геральта, не говоря ни слова забрался в кольцо его рук и зажмурился, пряча лицо на чужом плече. Какое-то время они валялись в обнимку, то погружаясь в полудрему, то из нее выныривая. Ворочаясь, Геральт подмял Эмгыра под себя и снова было уснул, но сквозь сон услышал, как его зовут по имени. Случилось немыслимое. То, о чем каждый мальчишка, только обучающийся на ведьмака, втайне мечтает, опасливо передергивая самому себе под одеялом в душном мраке общей спальни. Послушная распятая по постели омега приподнялась, упираясь локтем в замызганные телами подушки, прильнула к Геральту всем телом, обвивая его свободной рукой за плечи, взглянула прямиком в глаза и прижалась губами к шее. Без предупреждения острые неровные зубы впились в кожу, прорвали ее, ведьмак почувствовал, как по горлу сбегают струйки крови, а затем резец вспорол крошечный мешочек с мускусом, который выделяла прячущаяся под кожей железа. – Прости, Геральт, – бормотал Эмгыр, слизывая кровь и маслянистые капли, – я буду с тобой, твоим единственным, твоим… – слова давались ему с трудом, растрескавшийся язык тяжело ворочался меж зацелованных воспаленных губ, – тебе одному стану служить, с тобой одним буду хоть до самой смерти, только защити меня от них. Умоляю, Геральт, не дай этому повториться. Прости, что не спросил, что снова против воли, прости. Эмгыр дрожал всем телом, но взгляд у него был пугающе ясный. В глазах сквозила даже не мольба даже, а злое требовательное отчаяние, ставка ва-банк, последняя монета, брошенная на игорный стол. У ведьмака заломило в висках, от собственного запаха повело голову. – Посмотри на меня, – тихо попросил он. Эмгыр послушался. В этой секунде Геральт увидел всё, что хотел, словно в раскрытой книге: страх, вымученную покорность, ярость, выжженную за сутки до едва тлеющей золы, а под ней упрямое, злое желание выжить любой ценой. Ведьмак наклонился, коснулся губами кожи, где еще теплилось чужое дыхание и билась ровными толчками кровь, задержался, давая шанс шарахнуться прочь. Сам он в эту минуту не думал ни о Йеннифер, ни о том, что совершает бесповоротную глупость, ни о чем еще. Эмгыр не отстранился. Только положил ослабевшую ладонь Геральту на загривок и чуть притянул к себе, не позволяя уйти от прикосновения. Ничего не изменилось. Ангельский хор вокруг не звучал, золотое сияние с небес на них тоже не снизошло, кровь на вкус была соленой, а мускус горчил, метка, оставленная над ключицей, там, где начинался красивый изгиб шеи, походила на рану. Из-за плеча Геральта потянулась рука, испещренная шрамами. – Моя очередь, - буркнул Эскель, – иди отдыхай, дай другим потешиться. В душно натопленной комнате ведьмак утирал пот со лба свободной ладонью, и Геральт, глядя на эти крупные капли, услышал утробное звериное рычание. Оказалось, что рычит он сам. Верхняя губа задралась, открывая зубы, глаза сощурились, рык бурлил где-то в нутре, между животом и грудью, а потом тянулся сквозь глотку, неся в себе нешуточную угрозу. – Прочь, – буркнул Геральт, меняя позу так, чтобы толкнуть Эмгыра поближе к стене и закрыть его собой, – пр-рочь! – Ты чего? – Эскель от неожиданности отпрянул, – братец, берега попутал? Это наше общее лежбище, и не тебе решать, когда нам заканчивать. – Мне, – Геральт откинул голову в сторону, убрал липнущие к шее волосы, чтобы показать следы зубов, – моё. На большее его пока не хватало, слова мигом улетучились из головы, оставив вместо себя голые инстинкты и нестерпимое желание защитить омегу, которая теперь всецело от него, Геральта, зависела. Запоздалая решимость, приди она раньше, могла бы избавить их от этого отвратительного жгучего стыда, но сделанного не воротишь. – Черт, пометил-таки, – Эскель сделал шаг назад, – и когда успел только. Эмгыр сел на кровати, подбирая под себя ноги. Спина Геральта не могла закрыть его целиком, однако когда ладони омеги скользнули под его руками, пробрались на грудь, а подбородок устроился на плече, ведьмак мигом разомлел от странного звенящего в груди ощущения счастья. – Нам здесь больше ловить нечего, – с досадой буркнул Ламберт, тоже разглядев багровеющую свежую метку на шее Геральта, – не знаю, как ты, а я лично не хочу, чтобы братец-волк мне глотку перегрыз. – Одно дело бесхозная омега, и совсем другое – чья-то, – поддакнул Эскель, накидывая через голову рубаху, – но между нами, мальчиками, ты, Геральт, ревнивая свинья, и поступаешь ты по-свински. Эмгыр молчал, слегка почесывая ногтями и пощипывая кончиками пальцев кожу Геральта, но то, что он торжествует, видно было невооруженным взглядом. – Давай-ка тогда с ним построже, – пожелал Ламберт перед тем, как хлопнуть дверью, – и если ты думаешь, что мы сохраним это в тайне от папочки Весемира… что ж, ты дурак. Они остались вдвоем, Геральт почувствовал, как верхняя губа возвращается на положенное ей место, а Эмгыр отстраняется и разжимает руки, до этого смыкавшиеся на его, Геральта, груди. – И что же мы теперь будем делать? – спросил он рассеянно, не имея сил оторвать взгляда от омежьей шеи. Эмгыр пожал плечами: – Трахаться. Но сначала выспимся, лады?