Чёрный вечер, белый снег

Он не мог подолгу смотреть на неё,

как на солнце, но видел её, как солнце,

и не глядя. Он понял, что она не только

близка ему, но что он теперь не знает,

где кончается она и начинается он.

Л. Н.Толстой. Анна Каренина

Сон сморил их не меньше, чем на десять часов. Сил хватило только на то, чтобы переползти в ту комнату, где Эмгыр ночевал сперва с Геральтом, а после один в окружении книг, и сдвинуть кровати. Тома, сложенные высокими колоннами, рассыпались по полу, но это никого не волновало. Геральт принес баклажку воды, таз, мокрые полотенца и немного своей одежды. – Это еще зачем? – Эмгыр тщательно, до красноты, обтер от чужих жидкостей и запахов кожу всюду, где смог дотянуться. – Гнездо, – Геральт неловко развел руками, – тебе разве не надо? – Дурак, – омега вычесал пух из волос и пригладил их назад, – гнездо из одежды с запахом альфы строить надо, когда рядом никого нет, и течку ты переживаешь в одиночестве. Ну, или когда альфа в отлучке, и ты скучаешь. Или на худой конец с ребенком в пузе. – Понял, – Геральт почувствовал себя до отвратительного неловко и спрятал руки с комком из не особо свежих рубах за спину, – извини. – Дура-ак, – Эмгыр улегся на кровать и блаженно потянулся всем своим немаленьким телом, – иди сюда. – Мы же отдохнем, да? – сквозь зевоту спросил Геральт, ныряя в кольцо его рук и пристраиваясь головой на груди, – ты устал… я устал… Поцелуй в лоб нагнал еще больше дремоты. – Знаешь, с вами двумя мне понравилось, – мечтательно вздохнул Эмгыр, – есть в этом что-то эдакое, когда ты зажат между телами, и все вокруг тебя хотят. Но все-таки вы переборщили. – Мне очень стыдно. – Да ты-то что, теленок. Тут Эскеля шпынять надобно, про Ламберта я умолчу. Кто зачинщик? – Не я… – А защитник? – Я. – Так что ж раньше-то не вступился? И нечего так глядеть, в жизни меня такими глазами не разжалобишь. Ай, дурак… спи. А потом, разумеется, они трахались. До звезд перед глазами, до сорванных криками глоток, до резкой сильной боли в и без того натруженных мышцах. Эмгыр был тяжелым, и тяжесть эта приятно оттягивала руки. Жирок, скопившийся за годы в кресле на бедрах, отрадно было щипать – легонько или с яростью, заставляя кожу багроветь, мягкость живота так и манила прильнуть к ней щекой, на ляжках хотелось валяться часами, лениво толкаясь в глубину жаркого тела, плоть бугрилась в сильных предплечьях, перемежаясь с мышечной тканью. Геральт вдыхал его запах, зарывался лицом в волосы, лез руками всюду, куда можно, осыпал поцелуями заросшие щетиной щеки, терся кончиком собственного носа о чужой, гладил каждый сантиметр кожи и не мог насмотреться и надышаться. Это была его омега. Его омега засыпала под боком, храпела так, что хоть святых выноси, просыпалась взъерошенная и требовала еды, почесушек и массажа. У него омеги были узкие щиколотки, крепкие икры, большие мягкие ляжки и широченные бедра, за которые удобно было хвататься, когда Эмгыр стоял на коленях и локтях, тыкаясь лицом в постель, чтобы слишком уж громко не рычать. Пальцы его омеги несли в себе нежность, Геральт дышал воздухом, выходящим из его легких. Они дурачились, как дорвавшиеся до любви подростки, валяясь по измятой нечистой постели, кидались подушками, дрались, валяли друг друга и нависали сверху, чтобы затем разразиться хохотом, щекоткой и поцелуями. У них мигом сложился свой собственный язык, не требующий слов, и Эмгыру нужно было только пошевелиться, потянуться или проворчать что-то себе под нос, чтобы Геральт сразу понял, чего от него хотят. Они могли часами заниматься любовью, пока силы не оставляли их тела, а потом часами же дремать, переплетаясь ногами. Эмгыр во сне мелко вздрагивал, но стоило Геральту обнять его крепче, и сон перетекал в спокойное русло. – Как тебе больше нравится? – спрашивал Геральт, и получал ответ «мне нравится все». – Чего тебе больше хочется? – следовало далее, и неизменно откликом было: – Тебя. В первый раз наедине ведьмак даже побоялся что-либо делать, когда в порыве страстей раздвинул коленом чужие ноги и понял, что меж них все натерто до не сходящей красноты. – Не могу я! – принялся он оправдываться, когда брови Эмгыра удивленно взлетели выше положенного, – у тебя там кровь была. Вдруг хуже сделаем. Эмгыр изогнулся на кровати, сдвинув в сторону одно колено и призывно уложив ладонь на живот так, чтобы пальцами она касалась выпуклости лобковой кости. – Принеси заживляющее масло, – с ленцой в голосе приказал он, – и намажь всюду, где видишь, что натерто. Сам же и натер! Тоже мне, какой заботливый… Так Геральтом командовала только Йеннифер, и тем не менее он метнулся до лаборатории, вернулся с крошечной стеклянной баночкой и, понюхав ее от греха подальше, нанес жирную массу на пальцы. Омежьи ноги раздвинулись еще шире, Геральт почувствовал, как кровь из головы уже привычно устремляется вниз, а дыхание в глотке перехватывает. Заводило даже не то, что перед Геральтом кто-то лежал, раздвигая ноги, все-таки такое и раньше случалось с определенной частотой. Заводило то, кто это делал и зачем. Совсем мягко, едва касаясь, Геральт обвел кончиками пальцев каждую вздутость, каждое излишне красное пятнышко, особое внимание уделив болезненно воспаленным ляжкам. Смазка, которая выделялась на слизистой, смешивалась с маслом, пальцы скользили все легче и ближе к тому самому месту, которое притягивало сейчас все моральные и физические устремления ведьмака. Рука Эмгыра легла на его кисть, чуть сжала и настойчиво направила в нужное место. – Если мне будет больно, я скажу, – пообещал омега, матово мерцая глазами, – но сейчас я нуждаюсь в чуть более активных действиях. Давай, не бойся, ты здесь уже был. Его рукой двигали, как двигали бы любым другим подходящим по форме вспомогательным предметом, и это тоже было приятно. Геральт стиснул вместе сперва два пальца, затем три, а затем, решив, что достаточно, в последний раз с силой согнул их изнутри вверх, чтобы ткнуться в пульсирующую стенку. Эмгыр прикусил губу и тихо выругался себе под нос. На теле омеги, когда Геральт подтянул его за бедра к краю кровати, не было живого места, да к тому же кожа обильно вспотела, и сочетание многочисленных синяков с каплями жидкости выглядело красиво. Ведьмаку нравилось, как выглядели его руки на массивных ногах, как контрастировал цвет их кожи: бледный до синевы и более смуглый, местами даже сохранивший остатки загара. – Ты когда-нибудь загорал голышом? – спросил он, скупо себе передергивая скользкой от смазки ладонью, – чтобы вот совсем… – Разумеется, – Эмгыр понятливо поднял бедра чуть выше, взял себя под коленями и выжидающе взглянул на Геральта, – чего ты тянешь? – Любу-уюсь, – протянул ведьмак, впитывая и запоминая каждую черточку распластавшегося под ним властелина полумира. В обычных обстоятельствах Эмгыр на него бы и не взглянул. На тощего урода с изрезанной рожей и бугрящимися по телу шрамами в целом смотрели без особой любви абсолютно все, кроме, разве что пары-тройки чародеек, которым опостылела скука и хотелось экзотики. И Йеннифер… Мысль о Йеннифер пришлось стыдливо прогнать. Геральту не нравилось думать, что уже второй человек сейчас вовлечен с ним в связь не совсем по своей воле, а от полного отсутствия выбора. Сам факт того, что это произошло дважды, казался до странного горьким. Хотя нет, у Эмгыра выбор все-таки был. И он выбрал… по принципу меньшего зла? За мыслями Геральт и не заметил, как толкнулся в омежье лоно, растянув края розовых стенок членом достаточно сильно, чтобы вызвать жалобный жаждущий стон. – Почему… – спросил он, двигаясь ритмично и будучи не в силах отвести взор от места, где их тела соединялись так гармонично и правильно, – почему я? Эмгыр хмыкнул. Он ерзал и извивался, было видно, что ему приятны и хватка на бедрах, и движения членов, и поза с задранными вверх ногами. А еще видно было, что экзистенциальные сомнения ведьмака он сейчас в гробу видал, но вежливость не позволила отмолчаться. – Давай поговорим об этом через пару дней, ладно? Не хочу давать тебе ответа, не подумав как следует. – Лады, – Геральт наклонился чуть ниже, член перестал выходить на всю длину, скрылся почти целиком, а Эмгыр тут же потянулся скрестить щиколотки за его узкой поясницей. Они двигались вполне слаженно, разыгрывая партию взаимно приятными картами. В какой-то момент, когда удовольствие плескалось в них обоих, готовясь перелиться через край, Эмгыр поднял руку и коснулся щеки Геральта, а затем поймал его взгляд. Так, не отводя глаз и не размыкая прикосновения, они покатились вниз, чувствуя, как жар пульсирует в телах и находит себе отклик. Эмгыр громко вскрикнул, когда их тела связала прочная нить распирающего стенки узла, Геральт почти физически почувствовал, как в комнате этажом ниже расплескалась чья-то яростная досада. Потом они долго валялись в обнимку, кое-как устроившись на краю кровати, и Эмгыр гладил Геральта по лицу горячими руками, а глядел так благодарно, что ведьмаку приходилось себя периодически одергивать, чтобы не поплыть совсем. Эмгыр мог целоваться, как целуются юные влюбленные, губы его были мягкими, а глаза сияли из-за россыпей золотых искр в карей радужке. «Это же Белое Пламя», – пытался напомнить себе Геральт, но скользкие от крови залы Стигги стерлись из памяти напрочь. Воспоминания, пахнущие сухостью пепла и жиром горелой плоти, полностью вытеснил запах омежьей кожи, к которой в любую минуту можно было прильнуть губами, и собрать самое вкусное на кончик языка. Когда Эмгыр попросил размять ему спину, ведьмак подчинился, и мял, щипал и массировал до тех пор, пока омега не превратился в стонущую счастливую лужу, а его собственные руки не заломило болью в запястьях. Потом омега захотел есть, и Геральт метнулся на кухню, где разыскал в шкафу плетеную корзинку, чтобы торопливо покидать туда все, что попалось на глаза. На лестнице он столкнулся с заспанным злым Ламбертом и вместо неловкого приветствия зашипел, когда ведьмак попытался перехватить его за руку. Ламберт отшатнулся, в глазах его мелькнуло плохо скрываемый раздражение, но препятствий чинить он не стал. Геральт бегом взлетел по лестнице, толкнул дверь и чуть не выронил корзинку с добычей. Эмгыр восседал на широченном подоконнике, спустив одну ногу на пол и упираясь изящной стопой в каменные плиты. Другая нога, согнутая в колене, перекрывала обзор, но движения руки, запрокинутая голова и тяжелое дыхание не оставляли пространства для воображения. – Ты пять минут подождать не мог? – с легкой укоризной в голосе спросил ведьмак, подходя ближе и видя, как блестящие пальцы омега погружает меж крупных губ, давя на чувствительное место при всяком движении вниз и вверх. – Мог, – ухмыльнулся Эмгыр, поднимая ногу с пола и упираясь ей в самый край подоконника, так, что его колени оказались снова развратно раскрыты, – не побрезгуешь, Белый Волк? Геральт хотел было самодовольно похвастаться тем, сколько часов он провел лицом между ног Йеннифер, но в последний момент решил, что это будет неуместно, и хорошенько прикусил язык. Пол под коленями был ледяной и твердый до боли, но потерпеть несколько минут, чтобы доставить омеге удовольствие, казалось делом чести. Смазка пахла вполне вкусно, кожа казалась солоноватой, но тоже в рамках разумного, тело, очищенное водой и смазанное маслом, разгоряченное и источающее тот самый аромат ягод, что кружил голову, было приятным само по себе. Прикосновение отозвалось внутренним восторгом. Корзинка тоже стояла на ледяном полу, и Геральт все боялся опрокинуть ее ненароком, а потом и вовсе о ней забыл. Эмгыр славно стонал и вздыхал, стискивая волосы ведьмака в руке и оттягивая пряди, пропущенные сквозь пальцы. Ноги его дрожали, едва держась на краю подоконника, одну ладонь Геральт вытянул вверх и крепко прихватил его за внутреннюю сторону бедра, не давая соскользнуть вперед. Он живо выяснил, что омеге нравятся сильные и ритмичные движения языком, причем, скорость значения не имела вовсе. От толчков самым кончиком снизу вверх по чувствительному комочку Эмгыр начинал стонать громче, а глаза его закатывались. У Геральта чудовищно затекла шея, но он упрямо продолжать делать то, что заставляло его омегу издавать такие чудесные звуки, и терпение было вознаграждено. Одна нога легла на его плечо, совсем неласковая рука рванула волосы назад, вынуждая отодвинуться, и Геральт воочию увидел, как пульсация, которую раньше он чувствовал членом и пальцами, выглядит. Выглядело восхитительно. Эмгыр смотрел из-под полуопущенных ресниц благосклонно, голосом, расточая благодарности, чуть ли не мурлыкал. Геральт, подав ему корзинку, думал о том, что в целом не прочь еще постоять на коленях час или два, если придется, лишь бы это повторилось. – Знаешь, Геральт, мне вот что видится… если тебя не кормили в детстве любовью, ты научишься слизывать ее с ножа. Так вот ты, дорогой мой, нож готов вместе с рукоятью проглотить. – А Цири? – Геральт утирал подбородок и щеки слегка трясущимися руками. В ушах до сих пор ухало и грохотало – так сильно в последние минуты сжимал омега ляжками его голову. – Мы любили ее… – Эмгыр спустил ноги на ледяной пол, поежился и снова задрал их на подоконник, скрещивая щиколотки, – Геральт, ты и представить себе не можешь, как мы ее любили. Принцесса, первенец, само очарование. Да к тому же не только мама с папой в наличии, а еще и бабушка с дедушкой. Глаза его подернулись дымкой задумчивости. – Я не спускал ее с рук в первые месяцы. Паветта не отставала. Ревновали ко всем, даже к кормилице. – У Цири была кормилица? – Ага, – Эмгыр подпер щеку рукой, – у омег молока почти нет, у меня его совсем не было, а Паветта пыталась вызвать у себя течение зельями, но не помогло. А тут как раз одна из служанок Калантэ родила мертвенького мальчишку. Паветта еще носом крутила, мол, недобрый знак, но нужно же было чем-то кормить. – Я не знал… – А у кого ты мог спросить? Калантэ с тобой о таком бы в жизни не заговорила, Паветта умерла, а меня ты особо не спрашивал. Кормилица эта, кстати, погибла, когда я взял Цинтру штурмом. Из окна спрыгнула со страху. – Там много кто так сделал. – И зря, – светлые глаза раздраженно закатились, – я удовлетворился бы кровью королевской семьи. – Город сожгли. Разграбили. – Ты правда хочешь со мной поговорить о пепелище в Цинтре? Или, может быть, о небе над Содденом, которое от магии улетело вверх, чтобы не столкнуться со вспученной землей? Или тебя устроит беседа о запахе гангрены в Бренне? О перерезанной глотке Фольтеста? Или… – взгляд Эмгыра вдруг стал пытливым, в нем проснулось азартное злое веселье, – Геральт, тебя ничего не смущает? Геральт прислушался к ощущениям, на всякий случай обхлопал себя ладонями, ничего подозрительного не обнаружил и поджал плечами. Эмгыр хохотнул, махнул на него и зажмурился. – Ну и ладно тогда. Ой, дурак ты у меня… Руки его заключили Геральта в объятия. – У Цири была своя белая лошадка. Были лучшие на свете игрушки и платья. Она была обласкана и занежена, потому что мы все любили ее больше жизни. Но Паветта решила отнять ее у меня и почему-то подумала, что это обойдется без последствий. Что я не посмею… – плечи омеги мелко вздрогнули, – посмел. Надеюсь, умирая, она пожалела об этой наивности. – Что-то ты совсем в воспоминания ушел, – Геральт потрепал и без того разлохмаченные волосы, – пойдем в постель? Или, может быть, ты хочешь поесть? Эмгыр чмокнул ведьмака в нос и кивнул. Правда, уминая ломоть мяса с куском хлеба, он не преминул снова нырнуть в рассуждения: – Меня, между прочим, в детстве любовью кормили досыта и с золотых ложек. Мама души не чаяла, отец от гордости просто полыхал. – Погоди, а как это у вас бывает? Омега – не позор семьи? – Геральт, семья нильфгаардского императора – не мерзкое логовище северного князька, который душит подушкой девочек и топит омег в лохани. Родись я девочкой, меня бы любили ничуть не слабее. И гордость, и семейная честь, и перспектива трона никуда бы не делись, будь у меня другой формы межножие и с другой начинкой нутро. – Прогрессивнее вы, однако, на своем юге, – Геральт принялся намазывать еще один ломоть хлеба остатками меда, чтобы через мгновение Эмгыр с аппетитом впился в него зубами, – славная у тебя была семья. – Когда я родился, весь Нильфгаард… – омега сглотнул пережеванное и поспешил пояснить, – в смысле, столица, Город Золотых Башен, звонил в колокола. Я тебе как-нибудь покажу самую нашу высокую колокольню. – Самую высокую… думаешь, мы окажемся с тобою вместе в Нильфгаарде? Эмгыр утер рот тыльной стороной ладони и суматошно пожал плечами. – А ты знаешь, что будет дальше? Геральт не знал. Горизонт планирования сузился до нескольких часов, а жизнь за их пределами размылась, как расплывшаяся в воде картинка. Сейчас они поедят, потом вздремнут, потом займутся любовью, потом снова вздремнут и выпьют немного вина, а потом… – Вот и я не знаю. Но комбинация складывается весьма любопытная. Хочешь еще мяса? Я, кажется, наелся. Каждый второй сон, что снился Эмгыру, был кошмаром. Это легко было определить по тому, как учащалось его дыхание, с губ срывались невнятные, частично зажеванные звуки, а глаза стремительно метались под веками. Ему снилось небо над Содденом и умирающий под пытками отец. Однажды он проснулся с диким криком, и Геральт спросил «что тебе приснилось», на что Эмгыр ответил весьма коротко, а пояснять после отказался: – Ты. Тем приятнее было просыпаться первым и лежать неподвижно, прислушиваясь к ровному, тяжелому дыханию рядом. Всего за день ставший знакомым, как исстари, хрипловатый посвист перестал раздражать и превратился во что-то навроде убаюкивающей мантры. Эмгыр, спящий на животе и подобравший под себя обе кисти, во сне нахмурился, дернул плечом, пробормотал что-то неразборчивое. Геральт машинально положил ладонь ему между лопаток, и медленно, кругами, принялся гладить так, как тот любил. Тело под рукой постепенно расслабилось. Напряжение ушло, морщина между бровей разгладилась, дыхание стало глубже. Геральт знал этот момент — когда сон окончательно уступал права рассудку, даря ему последние мгновения покоя. Свет из узкого окна полосой лег на смятую простыню, на переплетенные ноги, на темные волосы, растрепанные и упрямо торчащие во все стороны. Эмгыр приоткрыл глаза, пару секунд смотрел мутно и зло, как человек, вырванный из сна без предупреждения, а потом фыркнул. – Опять пялишься, – проворчал он. – Любуюсь, – спокойно ответил Геральт. Эмгыр закатил глаза, но все равно потянулся к нему ближе, уткнулся лбом в плечо, прижал к себе ладонью. Вторая рука легла на грудь Геральта, пальцы сжались. – Есть хочу, – сообщил он спустя минуту, не поднимая головы. – Я догадался. – И… если можно, спину потом. Геральт усмехнулся, поцеловал его в макушку, вдохнул сонный, теплый запах. Перед тем, как он пошел за едой, они занялись любовью: сначала лежа боком среди продавленных подушек, потом сидя на краю кровати, а потом Эмгыр вскочил, отбиваясь от жадных объятий, а Геральт догнал его у стены и, подсадив на руки, попытался получить себе третий раз, но получил только кулаком под дых и поцелуй, больше похожий на укус, куда-то в кончик носа. Приятно было валяться друг на друге и целоваться, сбивая дыхание. Приятно было чувствовать во рту чужой напористый язык, приятно было класть Эмгыру голову на колени и позволять расчесывать пальцами волосы и массировать лицо. Эмгыр был красив той красотой, которую не сразу замечают, если смотреть издалека, и от которой невозможно оторваться, оказавшись рядом. Красив тяжестью, тем, как тело занимало пространство, не прося разрешения, но существуя в нем вполне себе полноправно. В нем не было ни сухощавой стройности, ни приятной глазу симметрии, зато была живая, тёплая полнота, в которой каждая линия казалась на своём месте. Его кожа – плотная, тёплая, чуть шершавая там, где щетина успевала отрасти, и неожиданно гладкая на внутренней стороне бёдер, под животом, на шее, за ухом. Живот мягко округлялся, не прячась и не выпячиваясь, он красиво собирался складками, когда Эмгыр садился или сворачивался клубком, и так же красиво разглаживался, когда вытягивался во весь рост. Грудь у него была широкая, и дыхание в ней клокотало неспешно, от чего хотелось положить на перекрестье ребер ладонь. Плечи – мощные, не угловатые, плавно переходящие в длинные руки с крупными ладонями и пропорциональными, сильными пальцами. Эти руки умели и держать, и ласкать, и быть удивительно осторожными, и оголтело колотить, куда придется. Такое тело хотелось называть породистым. Геральту нравилось класть рядом их ладони и видеть, как мягкая крепкая рука Эмгыра с остатками присущей южанам смуглости выглядит благородно на фоне его дворняжьей лапы. Даже когда Эмгыр хмурился, бурчал или ворчал спросонья, в нем оставалась эта красота – не столько внешняя, сколько телесная, ощущаемая ладонями, щекой, губами, да всем существом. Красота человека, который с каждым часом становился все более желанным, и прекрасно об этом знал. Геральт совершенно не думал о собственном удовольствии, оно ушло куда-то на фон, забылось, стало чем-то само собой разумеющимся, о чем не стоит заботиться, и что приходит само. Он часами мог блуждать подушечками пальцев по гладкой коже омеги, пробираясь ими всюду, где дозволялось. Дозволялось же многое. Эмгыр охотно раздвигал перед ним ноги, утыкался лицом в сочленение шеи с плечом и принимался стонать, скрещивая на тощей спине ведьмака лодыжки. Член скользил внутрь его тела то с яростной спешкой, то медленно и плавно, любой расклад он принимал благодарно и громко. Мелодию стонов под собой Геральт пил, как пьют на жаре воду, а в мороз разогретое вино. Он ничего не просил для себя, однако Эмгыр вполне заинтересованно позволял наваливаться на себя или вставал на колени, чтобы руки Геральта тут же оказались на его широких бедрах, где им было самое место. Об удовольствии ведьмака заботились помимо его воли, да так качественно и самозабвенно, что Геральт намертво забыл всех, кто был у него до попадания в эту грязную комнатушку. Сон перетекал в секс и обратно, отмечаясь яркими вспышками пробуждений и оргазмов. Время утекало сквозь пальцы. Но спешить им было некуда. – Ты знаешь, откуда в мире появились омеги? – спросил как-то раз Эмгыр, развалившись по кровати и раскидав конечности по смятым простыням. Только что они удовлетворили друг друга ртами, устроив тела так, чтобы головой доставать ровно туда, где прикосновения губ и языков требуются сильнее всего. У Геральта пересохло в глотке и парили золотые искры перед глазами: так сильно ему понравилось чувствовать свой член в плену чужой мокрой и жаркой глотки, попутно вылизывая сплетение мягких складок, пока ляжки сжимались вокруг его лица. Поэтому на ответ потребовалось некоторое время. – На Севере поговаривают, что… – ведьмак прокашлялся и заложил руки под голову, – некогда было несколько столь развратных мужчин, что от постоянной ебли у них изменились тела. Мол, боги оскорбились тому, как низко они себя ведут… э-э-э… подобно женщинам. Вот и наделили их телесным женоподобием. – Великое солнце, как это отстало. Тебя этому в храме Мелитэле научили? – Глупости! У Нэннеке я о таком не спрашивал никогда. В храме помогали омегам рожать, и они там даже немного работали... но нет, не помню, чтобы мы обсуждали происхождение омег. Эмгыр зевнул, сел, подбирая под себя ноги, потянулся за книжкой, но затем передумал и пристроил голову Геральта у себя на коленях, чтобы взяться за спутанные белые волосы. – На юге совершенно другая точка зрения, но она обусловлена наукой и историей. Ты слышал когда-нибудь про "бутылочное горло"? – Звучит... пошловато... – Все ведьмаки такие озабоченные, или это черта исключительно школ Волка и Змеи? – И много ты знал в своей жизни Змей? – Лето достаточно репрезентативен, опыт общения с ним заложил мне ожидания на всю оставшуюся жизнь, вы же втроем их вполне оправдали. Так вот, "бутылочное горлышко" – это период в истории человечества, когда несколько веков назад сперва из-за войны с эльфами, затем из-за междоусобицы, а затем и какой-то весьма зверской болезни, люди оказались на грани полного вымирания. Эльфы беспощадно нас вырезали, болезнь выкашивала остатки, и на каждую женщину в итоге приходилось около пяти-шести мужчин. – О как! Обычно наоборот бывает... – Ты прав, но в этот раз было так, потому что эльфы нападали не на армии, а на мирные поселения с женщинами и детьми. Болезнь тоже в свою очередь отнимала жизнь именно у девиц, особенно у тех, что только-только родили или готовились это сделать. Женщин осталось мало, рожать они так много, как требовалось человечеству для сохранения популяции, не могли. – Аваллак'х говорил о темных временах, когда людские мужчины принялись трахать эльфиек. А те принялись рожать куда чаще, чем обычно. – Было такое, ага, но этого все равно было мало, потому как эльфийку еще поди раздобудь. И вот тогда "родила царица в ночь не то сына, не то дочь". – В смысле омегу? – Существо с половыми органами и нутром женщины, но грудью, лицом и силой мужчины. Омеги были способны рожать и стремительно вставать в строй с оружием, потому что не могли и не должны были выкармливать детенышей, эта ноша легла на плечи женщин. И благодаря этому новому притоку человечество восстановило свою численность довольно-таки стремительно. У эльфов, например, нет омег, и они нас презирают. Со временем необходимость в таких, как я, у природы, кажется, отпала, поэтому омег рождается все меньше и меньше... да и альф тоже. Природа не любит дисбаланса, если мужчины могут рожать, значит, женщины смогут зачинать. А если меньше становится первых, то меньше и вторых закономерно. Поэтому у нас к омегам никогда не относились как к ошибке, не объясняли проклятием богов или расплатой за распущенность. Это адаптация. Природа, знаешь ли, куда изобретательнее любых храмовых легенд и всюду найдет себе дорогу. – Но потом вы стали не нужны, – сказал Геральт, откровенно млея от прикосновения пальцев ко лбу и вискам. – Потом мы стали неудобны, – Эмгыр усмехнулся. – Это разные вещи. Когда война закончилась, болезни отступили, а численность выровнялась, оказалось, что существо, которое может и рожать, и убивать, и наследовать, слишком плохо вписывается в аккуратный табель предначертанных правом рождения ролей. Но это уже разговор о судьбе… Он опустил взгляд на ведьмака, словно проверяя, понимает ли тот, куда заворачивает нить беседы. – Происхождение омег решили объяснить: сначала сказками, потом богами, потом моралью. А дальше ты и сам знаешь: если что-то можно назвать грехом, то легко оправдать насилие в его адрес. Геральт молчал. Он перевернулся на бок, подпер голову рукой и смотрел на Эмгыра снизу вверх. Мысли его занимало желание повалить омегу на спину и как следует погладить его по гладким, безволосым ногам, чтобы тот зашелся хохотом от щекотки. Эмгыр, поймав его взгляд, сменил тон, стряхивая с плеч лишнюю тяжесть. – Знаешь, что самое смешное? – Подозреваю, сейчас будет не очень-то смешно. – Самое смешное, что при всём этом меня с детства учили, что я – удача, редкость и большая-большая ценность, солнечное благословение, не даром же родился в середине лета. Такое дитя нужно беречь, второго такого не будет. Геральт потянулся и накрыл его ладонь своей. – Не соврали. Эмгыр посмотрел на их сцепленные пальцы, потом усмехнулся и слегка сжал их в ответ. – Вот видишь, – буркнул он. – А потом ты удивляешься, почему я выбрал тебя. Льстивый Gwynbleidd!