Чёрный вечер, белый снег

Она ехала в погоню по чисту полю, А скакала на коне богатырскоем Да по славну раздолью чисту полю; По целой версты конь поскакивал, По колен он в земелюшку угрязывал, Он с земелюшки ножки выхватывал, По сенной купны он земелики вывертывал, За три выстрелы камешки откидывал.

Фрагмент из былины «Дунай Иванович» в сбор. Афанасьева

Геральт потерял счет часам. Когда он отнес Эмгыра на руках в чистую, пусть и пыльную комнату, где застелил кровать, «чтобы другими альфами не воняло», они несколько дней и ночей дышали воздухом друг друга, не размыкали рук и старались особо не отводить друг от друга глаз. В эту же комнату Геральт перетащил некоторое количество запасов с кухни на первое время, попутно хваля себя за то, что выбрал спальню с выходом в отдельный нужник и с большой сидячей бочкой для мытья. Теперь они могли отгородиться от остальной крепости вполне серьезно. Чувства были странными. Геральт, к которому вернулась затуманенная было чужой течкой ясность разума, осознавал, кто он, что делает и где находится, где-то на грани его сознания маячила Йеннифер, но кроме Эмгыра ему не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Нити, что опутали их души, сращивая их в одно многоликое чудище, оказались прочнее канатов, и дергать за них можно было в обе стороны, но в этом вопросе Эмгыр оказался более стойким. Геральта вело от малейшего взгляда и уж тем паче прикосновения, он чувствовал себя бессильной млеющей лужицей в чужих ласковых руках, но добиться такой же отзывчивой взаимности ему получалось только нехилыми усилиями. Нити тянулись между ними, упругие, живые, и Геральт чувствовал их так же чутко, как чувствуют дрогнувшую рыболовную леску насаженные на крючок рыбы. Малейшее движение отзывалось внизу живота волной жара. Эмгыр держался лучше: куда холоднее, куда сдержаннее, и, хотя любое его прикосновение делало из Геральта безвольную дрожащую тень, сам он отвечал, лишь когда хотел, и никак иначе. Но при этом всё равно отдавал ведьмаку почти всего себя. На третий день спали они в противовес первым суткам редко, чаще просто валялись вповалку, переплетённые руками и ногами. Иногда долго говорили, тихо, шепотом, вглядываясь друг другу в глаза так близко, будто рассматривали собственное отражение в чужих зрачках. Подолгу молчали, но и молчание было осязаемым. Ему без сопротивления Эмгыр позволял все, и за эти дни в спальне, отгороженные от мира вокруг, они перепробовали все, занялись сексом на любой мало-мальски подходящей для этого поверхности и вросли друг в друга метафорически и иногда буквально. – Не будь ты ведьмаком, ходить бы мне с огромным животом после такого, – лениво заявил Эмгыр, растекаясь по груди Геральта после очередного раза, проверяющего на прочность кровать. Геральт скрипел зубами от досады, потому как неведомо откуда пробудившееся в его душе нестерпимое желание заделать омеге ребенка казалось фантастически сильным, оно зудело и чесалось, как давняя болячка, не оставляя своему хозяину ничего, кроме раздражения. – Ничего, ты и так ко мне привязан теперь крепче, чем ребенком или колечком, – утешал он скорее себя, чем Эмгыра, на что тот высокомерно фыркал. После секса они молча валялись на постели, соприкасаясь плечами, дремали или говорили часами, лежа нос к носу и не отводя друг от друга глаз. Во время таких бесед речь могла зайти о чем угодно, и только за закрытыми дверями спальни стало вдруг ясно, как же стремительно к Эмгыру возвращается память. Геральт высказал предположение о том, что из-за омежьего цикла в его теле быстрее обновляется кровь, очищаясь от вампирского яда, получил подушкой по башке и придержал язык на тему таких гипотез. Однажды утром очередное воспоминание подарило им немало приятных минут обсуждения концепции брачных союзов. Геральт лежал на спине, уткнувшись затылком в тёплую, чуть помятую подушку. Эмгыр, нависая сверху, опирался на локоть и лениво обрисовывая пальцем линию его ключицы. – Ведьмакам даже нельзя мечтать о браке, о связи, о детях… — бормотал сонно Геральт, отвечая на заданный ему вопрос, – это въедается и вбивается в голову. Но, знаешь, с другой стороны… думаю, каждый из нас мечтал хотя бы раз о ком-то таком красивом и родном. Чтобы засыпать с кем-то приятным под боком каждую ночь, а не как повезет. Эмгыр фыркнул, закатывая глаза. – Мечтаешь о послушной красавице? – его ладонь легла Геральту на грудь и чуть заметно сжалась. – Не уверен, что у тебя реальный вкус совпадает с фантазиями, ведьмак. Ты пять дней не вылезаешь из койки со мной. – По крайней мере, с характером не ошибся, – проворчал Геральт, притягивая его поближе. – Ты у меня тот ещё подарочек. Совсем на омегу не похож, вот ни капельки. – А много ли ты знаешь южных омег, а, ведьмак? – Признаться, ты второй, с кем я сталкиваюсь близко. Ну-у, иди сюда, что ты отворачиваешься… целоваться не хочешь? – Тогда усвой-ка кое-что, – не обращая внимания на ворчание, перебил его Эмгыр. – В Нильфгаарде есть недурственная легенда о девице Регвелле вар Корвелл. Хочешь послушать? Геральт подумал, что только Эмгыр может вот так, после доброй развратной недели, вдруг открыть рот и предложить послушать сказку вместо того, чтобы валяться, обмениваясь поцелуями. Даже Лютику на такое наглости и занудства не хватало. Подумал и сказал: – Давай. Только не слишком длинную. Я хочу потом продолжение… другой части вечера. – Потерпишь, – решил Эмгыр. – Там очень красиво. Тебе понравится. – М-м, – кивнул Геральт. – Ладно. Рассказывай! Эмгыр устроился удобнее, положил голову ведьмаку на плечо, обнял за талию, прижался бедром к бедру, и заговорил: низко и медленно, словно не легенду пересказывал, а что-то вспоминал, вороша пока еще плохо поддающиеся ему пласты памяти. – Давным-давно один славный воин с Севера… кстати, знай, что в Темерии есть свой вариант этой героической песни, это в своем роде международный фольклорный опыт… так вот, заблудился воин в южных степях, между Альбой и Яругой. Там он повстречал девушку-рыцаря, Регвеллу вар Корвелл. Вместо слов столкнулись они сталью. Два упрямца, не желающие уступать ни шагу. Сначала он не знал, что это женщина, но, когда они сцепились в бою, почуял запах ее тела. Романтично? Вот и я считаю, что все-таки нет. Он вздохнул, завел глаза к потолку и напевно процитировал, сходу переводя с нильфгаардского на всеобщий и теряя при этом рифму: – И сошлись они близко, да так, что дыхания едины стали. Сходились они трое суток, неведомо где был день, где ночь. Перебили они копья острые, исщербили мечи кованные, дубинки треснули, будто высохшие сучья. Не мог один другого из седла выбить ни силой, ни яростью. Сошли они с коней добрых и схватились в охапку, как враги смертные. – А ты тоже кидаешься на первых встречных? Ну… я о том, что это же странно? Увиделись в степи и ну сразу драться? – Цыц, чурбан бесчувственный! Где твое уважение к литературе? Так вот… трое суток валялись по степи иссушенной, пока песок не напитался кровью, а сухая трава от брызг ее не расцвела. Силы их были равны. Потом северянин, чье имя было Девлин, всё же поддел её под правую ногу, сбил на землю с коня. Сел на неё верхом, прижал, сорвал латы… – Очень романтично. – Нильфгаардские баллады нередко бывают романтичными, но ты в жанрах совсем слаб. Это же боевая легенда. Проверка силы, а не навыков куртуазно ухаживать за барышней. Слушай дальше! Он снова перешёл на мелодичный ритм, и в этот раз дело пошло на лад: – Девлин вынул нож закаленный, Хотел вырезать сердце гордое, Чтобы степь приняла его первой. Но Регвелла подняла руку его И остановила сталь, что уж кожи коснулась. Сказала она: «Не режь грудь мою белую, Не ищи сердце храброе. Возьми меня за руки И поставь на ноги резвые. Назову тебя обручником, Назову тебя мужем молодым. Поедем в град золотых башен, Примем венцы в храме солнечном. Буду тебе повиноваться, как трава ветру, Буду женой покорной и верной. – Покорной? Верной? Это точно про нильфгаардку? – Легенда, что с нее возьмешь. Но вообще… исторически княжна Регвелла была известна тем, что потом сбежала от мужа, забрав его коня, шкатулку с золотом и лучшего товарища заодно прихватила. – Вот это уже на вас похоже. – Я же сказал: слушать красивое – не значит в это красивое безоговорочно верить. Они неловко замолчали. Геральт погладил пальцем линию его шеи, чувствуя слабый отклик на ласку через связь. – Ты это к чему? – спросил он, наклонившись, чтобы поймать омежий взгляд. – Да просто… – Эмгыр слегка хмыкнул. – Легенда о том, как один упрямый идиот нашёл другого упрямого идиота, победил, а потом вместо убийства согласился на брак. – Ты сравниваешь нас с этой парочкой? – А почему бы и нет? Ты же сам начал разговор о браке. Геральт фыркнул. – Ведьмакам нельзя мечтать о браке, – повторил он тихо. – Но если бы можно было, я бы, возможно, и задумался. Чудовища уходят из мира, вероятно, на юге их не осталось вовсе, в этом есть и твоя заслуга. – Моя? Геральт уже привычно прикусил язык и застонал с досадой на самого себя. – Знаешь, Геральт, мне кажется, что совсем скоро нужды в притворстве не будет. Память возвращается. Да, я еще не вспомнил самого главного, но это вопрос нескольких дней. И тогда, скорее всего, случится какое-то дерьмо. Эмгыр приподнялся на локте, потянулся вверх и почти коснулся губ ведьмака. – Послушай про ещё одну нильфгаардскую традицию, – прошептал он. – Иногда связь между мужчиной и женщиной или между альфой и омегой ценнее любого кольца. А порой и клятвы ценнее. И если уж двое выбрали друг друга… Он провёл пальцем по метке на шее Геральта. Та уже зарубцевалась и новым шрамом застыла на коже. – …то брачный обряд – просто формальность. Геральт поймал его за руку, притянул ближе. – Тогда, может, и легенды не такие уж глупые. – Слушай дальше. Подтянув под себя ноги, Эмгыр сел и облокотился на спинку кровати. – Одолел её нордлинг, само собой. Женщина, да ещё и омега – дурное сочетание для степи. Увёз силой на север, женился, наследника заделал, сам того не зная. Только скучно стало девице в каменном замке. Не выдержала, ускакала в степь, к своим. Вернулась в разгар пира. Будто буря крылатая въехала во двор. Супруг взъярился: мол, клялась кроткой быть, покорной, а сама снова седло да простор выбрала. Тогда она вызвала его на поединок. И убили они друг друга. Ох, Геральт, что ты улыбаешься? – Вспомнил, как ты крылатой бурей летал на Плотве. Кстати, давненько мы к ней не ходили. – Течка закончится – сходим. Легенда говорит так: Регвелла трижды попала в колечко на мужниной макушке, а когда пришла его очередь стрелять, взмолилась. Ты знаешь, как мы это умеем: Ах ты, солнце взора моего, Не попадёшь ты в колечко золотое, попадёшь мне прямо в голову, убьёшь молодую жену. Лучше бей-секи меня, за слова мои дерзкие и за волю мою степную, только не пускай стрелу каленую. Дай мне дитя родить. Есть во мне младенец, какого в целом царстве нет: ножки – в серебре до колена, ручки – в золоте по локоть, по волосам — звездочки частые, а во лбу Вечное Солнце печёт. Но Девлин ее не послушал. Пустил стрелу, и попал, разумеется, не в кольцо, а ей в голову. Дальше я уже хуже помню и цитировать точно не могу. Было что-то в духе «пала Регвелла на землю сырую»… Девлин же, обезумев, распластал ей «тело белое», достал того младенца «какого во всём городе нет»: ножки серебряные, ручки золотые, звёзды в волосах, солнце во лбу и прочие составляющие. Горько стало ему, взял он нож-кинжалище, да кровь свою горячую и пустил. Его кровь питает Яругу, а ее потекла через родные степи и влилась в Альбу. Геральт, побледнев, моргнул пару раз: – Он убил её, – переспросил он оторопело, – распотрошил её тело ради ребёнка? Сначала не поверил ей, а потом пожалел? – Такова песнь, – равнодушно пожал плечами Эмгыр. – И к чему всё это? – К тому, что нильфгаардцы так просто не сдаются на милость альф. И ещё к тому, что связь альфы с омегой не так уж нерушима, как верят северяне. – Но он же себя потом убил! – Но сперва он всё же смог убить её, – спокойно возразил Эмгыр. – В этом и смысл. Геральт прижал ладонь к виску: – О Мелитэле… то есть, о Солнце Великоликое… Эмгыр! Ты меня такими разговорами пугаешь. – А ты всё равно меня слушаешь, – мягко отозвался омега, и в голосе его прозвучало довольство. – Значит, не так уж и боишься. Ты там, кажется, желал томного вечера? Иди сюда… кстати, познавательный факт: когда Девлин валял Регвеллу по степному ковылю в их первом поединке, то она уступила ему лишь потому, что он схватил ее за косу. – В смысле, за волосы? – Ага. У девицы была толстенная черная коса через плечо, шлеп упал, и вот Девлин намотал все это богатство на руку и принялся гнуть ее голову к земле. – У тебя, кстати, волосы отросли… тебе бы пошла коса. – Ты так думаешь? – Зуб даю. – Мне твой зуб совершенно без надобности, однако что-то в этом есть. Или ты тоже хочешь намотать мои волосы себе до самого локтя? Нечего краснеть, сам предложил! Между прочим, есть и более поздняя версия песни о Регвелле, где никакой схватки не было, замуж ее выдали силой, и в первую брачную ночь Девлин принялся принуждать ее к близости, Регвелла кинулась от него прочь в часовню Великого Солнца. – Девлин же нордлинг, разве нет? Разве они не на севере жили? – В этой версии на юге. Так вот, девица не будь дурна, на бегу успела ухватить меч да и.. как это там Ламберт говорит? Отхуярила… себе косу по самые плечи. – Зачем? – Косу мужу под ноги, мол, вот, гад, твое, а остальное принадлежит Великому Солнцу. – Ох и суровые же у вас в Нильфгаарде бабы. – Ох, и не говори. В армии их добрая треть служит, и одна такая может вашим форы дать аж на троих. – Гонишь! – …зуб даю. Взрыв хохота заставил сидящую на ставнях снаружи птицу испуганно вскинуться и вспорхнуть, хлопая крыльями. Геральт выбирался за едой исключительно ночью, убедившись в том, что на кухне и в коридорчике до кладовой никого нет. Один лишь раз он столкнулся с сидящим в засаде Весемиром, но конструктивного диалога не получилось. – Вижу, ты… – начал было Весемир, но фраза, строгая поначалу, сбилась и затихла, захлебнувшись где-то в горле. Геральт остановился, держа корзину с хлебом и другой рукой сжимая миску с холодным рагу. – Не начинай, – попросил он. Весемир смерил его долгим тяжёлым взглядом: не осуждающим, а куда как хуже. В старческих тусклых глазах перемешались усталость, понимание и что-то вроде горькой обречённости. – Не собирался. Но раз ты сам не хочешь говорить… – он потер виски. – Ладно. Буду краток. Эскель и Ламберт очистили нижние этажи и перебрались в хозяйственное крыло, чтобы не лезть вам на глаза. Или чтобы глаза их вас, поганцев, не видели. Едой они вас снабжать не собираются, уж очень обиделись на тебя, а запасы на кухне заканчиваются. Если соберетесь помирать от истощения, мне вас вытаскивать и выхаживать, учти. Как по мне, так все это только разбазаривание дров, но кто ж меня спрашивать будет. Геральт не ответил. Весемир вздохнул. – Съедите весь запас провизии, будете голодать. Делайте что хотите, только… – он помедлил, а затем добавил без всякой жалости: – Помни, что ты ведьмак, а он тебе враг. И смерти тебе желал, когда помнил, кто ты такой. Это попало в цель больнее, чем прицельный удар кулаком со свинчаткой по печени. Геральт стиснул локтем корзину так, что треснула одна из плетеных реек. – Я… – голос был хриплым и чужим. – Я не хочу ему зла. – Верю, – кивнул старик. – Теперь он для тебя затмил все прочее. Дороже родного Каэр Морхена, дороже друзей, дороже старика-наставника. Только не забывай, что мирок этот с гнильцой и душком, там все не то, чем кажется. Это как с мавкой или русалкой. Или допплером… Геральт отвернулся, чтобы не отвечать, и аккуратно притворил за собой дверь. Он вернулся в комнату на цыпочках, будто боялся разбудить что-то свирепое или, наоборот, слишком нежное и покоящееся в объятиях зыбкой дремы. Но Эмгыр не спал. Он сидел на кровати, опершись спиной о стену, волосы разметались по плечам, глаза блестели. Этот блеск был не от голода, не от жара, не от течки, не от нужды, просто золотое сияние скапливалось по краешку радужки и вспыхивало искорками при виде Геральта. Видимо, вместо «я тебя люблю». – Куда пропадал? – спросил Эмгыр тихо, будто Геральт вынырнул из его собственных мыслей. – За едой ходил. Эмгыр кивнул и вытянул к нему руки, неторопливо, и с приглашением, и с приказом одновременно. Геральт опустил корзину, поставил миску на край стола, подошёл ближе, позволил себя притянуть в полноценные объятия. Сел рядом, и Эмгыр уложил голову ему на плечо, касаясь щекой его шеи. Казалось, что сквозь кожу омега слушает не сердце, а сразу чутко улавливает шевеление души. – Они серчают на нас? – спросил он пытливо. – Скорее, решили игнорировать, – Геральт коснулся его волос. – Им нелегко. – Мне тоже, – признался Эмгыр, – но я хоть виду не подаю. Геральт вдохнул его запах, мягкий, мирный, навевающий уютную дремоту, словно на лесном валежнике в окружении кустов черники. Ощущение согревало, как тлеющий уголь под снежной шапкой в звериной берлоге. – Зачем ты вообще выбирал, если потом все равно оставил на мне метку? – спросил Геральт, – и почему именно на мне? Эмгыр поднял голову и посмотрел так серьёзно, что Геральту пришлось отвести взгляд. – Потому что среди троих ты единственный, кто не стал бы меня так или иначе пробовать на зуб, чтобы узнать, что внутри. Хоть и мог бы, ты такое умеешь, но не станешь. Пока Ламберт говорил, что меня нужно убить, а Эскель молчал, ты за меня неизменно вступался. Выгодный вариант, знаешь ли, в том раскладе, что выпал мне на руки. Геральт закрыл глаза. Эмгыр дотронулся до его пальцев, ссутулившись и подвинувшись ближе, словно признавая что-то важное. Что-то, в чём не желал признаваться никому, кроме него. – И ещё, – добавил он тише. – Потому что ты неизменно смотришь на меня как на равного себе человека. Думаешь, это легко и само собой разумеется? Когда ты омега, будет считывать любые мелочи, лишь бы не упустить наилучший для себя и для своего потомства вариант. Геральт открыл рот, чтобы сказать, что тогда не был собой, что инстинкт рвал его, заставляя действовать непривычным для себя образом, и что это чудо – никому не причинить вреда. Но Эмгыр приложил палец к его губам. – Я знаю, – сказал он. – Просто примени свою белую мудрую голову, которую ты всё время морщишь от мыслей… – омега коснулся его лба, разглаживая морщины, – и не думай, будто твои чувства были только лишь инстинктом. Они зародились до, они разрослись до, и в них больше человечности, чем телесного желания. Геральт не нашёлся, что ответить. Он только притянул Эмгыра к себе, уткнулся лбом в его ключицу и тихо умиротворенно вздохнул. Они сидели так долго, слишком долго, пока за окном не перестал валить мерзкий мокрый снег пополам с дождем, а в коридоре не послышались шаги Эскеля, видимо, проверявшего, живы ли они. Эмгыр тихо рассмеялся. – Думаешь, долго они ещё будут шипеть нам вслед? – Весемир уже смирился, – ответил Геральт. – Остальные тоже смирятся. Самое дурное на свете чувство – зависть. – Хорошо, – Эмгыр зевнул, снова прижимаясь к нему. – Потому что выходить я пока все еще не намерен. Геральт улыбнулся едва заметно. – Я тоже. Спустя какое-то время голод оказался сильнее желания валяться в объятиях, и Эмгыр, вынырнув из рук альфы, пошел к столу реквизировать скудные запасы.  – Знаешь, Геральт, – задумчиво сказал он, орудуя ножом, – а ведь я могу сказать, что счастлив здесь с тобой. Нет, безусловно, я скучаю по Ц… Эмгыр подавился и захлопнул рот так быстро, что лязгнули зубы. – Ты вспомнил? – Геральт приподнялся на локте, – ты помнишь, кто такая Цири?! Радость в его голове обильно перемешалась со страхом. – Помню, – нехотя сказал Эмгыр, откусывая ломоть от своего куска хлеба с остатками меда, которые Геральт припер с кухни вместе с банкой, – и, опережая вопрос, твое участие в ее жизни тоже помню. И вспомнил я это не сегодня, просто при прошлом упоминании ты ничего не заметил. – Не злишься на меня? – робко поинтересовался Геральт, на что получил легкий взмах рукой: – Уже давненько не злюсь. Тем более, глупо злиться из-за дел минувших дней на того, с кем теперь связана твоя жизнь. Они поели, подремали, переплетаясь руками и вместе пуская слюни на подушку, а потом снова потрахались, разбросав все покрывала и простыни. Кровать жалобно скрипела, ударяясь в стену краем спинки, и Геральт догадывался, что остальным обитателям замка этот звук уже надоел до чертиков, но делать с этим ничего не собирался. – Я люблю тебя, – шептал он, засыпая головой на животе или плече Эмгыра и чувствуя его пальцы в своих волосах. – Я люблю тебя, – говорил, просыпаясь и покрывая чужое сонное лицо поцелуями. – Я люблю тебя, – стонал сквозь зубы, вбиваясь в тело под собой, пока Эмгыр кричал, стискивая в кулаках простынь до треска в швах. И никогда не получал ответа. Когда их добровольное уединение перевалило по срокам через целую неделю, и стало понятно, что течка у Эмгыра давным-давно прошла, Геральт, чувствуя необходимость скорого возвращения в мир за пределами спальни, решил выложиться, как в последний раз. Получалось вполне неплохо. Омега разметался по постели, закинув одну ногу Геральту на плечо, а другую согнув на его спине, они двигались вместе, снова ловя чужие выдохи с родных губ, вместе стонали вполне себе приличным дуэтом, и это было превосходно. Геральт расстарался так, что глаза Эмгыра закатились, а спина выгнулась красивым полукругом до хруста в позвоночнике, и длилось это жаркое блаженство бесконечно. – Ну же, – хрипло дышал, нависая над омегой, Геральт, ловя каждую тень на безмерно обожаемом лице, – ну же, скажи, скажи, что любишь меня. Скажи! Эмгыр лукаво взглянул из-под ресниц, а затем отвернулся, давя вскрик краем подушки. В пылу и жару Геральт как-то упустил момент, когда в коридоре снаружи зазвучали шаги, а затем в дверь принялись колотить. – Вы достали уже! – зарычал Ламберт, сопровождая каждое слово ударом кулака, – хватит! Устроили бордель! Геральт, nar zan thrak malûk imper-drek, thrum vek thûr, mothrak! [если тебе так нравится трахать сраного императора, то делай это хотя бы тихо, мать твою!] – Почему им все, а другим ничего! Bruk-tar dur! [Давай вынесем дверь!] – Zan-threk «trez». Thu bruk Geralt, zan… [На счет «три». Ты навались на Геральта, а я…] – Zur vak! [Убирайтесь!] Слово брякнулось об пол камнем, и от него в стороны разошлись круги. Геральт оцепенел, прекратив двигаться, и Эмгыр на это сердито застонал, но, видя выражение лица ведьмака, тут же заткнулся. За дверью наступила тишина, но продлилась она недолго. С грохотом врезав ногой в достаточно условный дверной замок, Ламберт ввалился внутрь. – Я же не ослышался? Это ты сейчас сказал?! – потребовал он ответа с выражением крайнего недоумения на лице. Эмгыр завел глаза к потолку, отпихнул от себя Геральта раскрытой ладонью в грудь и сел, прикрываясь сброшенной в пылу страсти рубахой. – Я. Тишина вспыхнула и поглотила всех присутствующих в комнате. Геральт, чьи бедра были перепачканы в смазке, торопливо утирался, Эмгыр, напротив, не спешил ни одеться, ни стереть со своего тела постыдные следы, перепачкавшие его ляжки. Ламберт раздувал ноздри от гнева, Эскель, сунувший было голову в комнату, понял, что ему не рады, и предпочел кантоваться в коридоре. – Ты знаешь язык, на котором мы говорили? – на всякий случай уточнил Ламберт, складывая на груди руки. – Ага. Эмгыр выглядел как человек, тщательно скрывающий досаду. Он не показывал этого внешне, но Геральт уже научился довольно неплохо понимать то, что его омеге желалось спрятать внутри себя. Прозрачная, прочная стена, что стояла между ними все эти дни, стена, что покрывалась трещинами в минуты близости, но продолжала громоздиться, упираясь своими краями в швы мироздания, рухнула и осыпалась в один миг. Чувство злости обильно смешалось с облегчением, потому что ложь, которую приходилось подпитывать и поддерживать, ложь чужая и Геральту глубоко отвратительная, растворилась в воздухе. Однако теперь всё, что Эмгыр прятал, всё, что хранил в глубине своей излишне умной головы, всё, что обманывало Геральта – ложь в ответ на ложь – разверзлось и толкнуло ведьмака мощным Аардом в грудь. Несмотря на досаду, Эмгыр был явно доволен произведенным эффектом, потому что, едва придерживая на груди края распахнутого воротника, он наклонился вперед и, глядя то на Ламберта, то на Геральта, пояснил, улыбаясь весьма высокомерно: – Я прожил на Севере семнадцать лет. И потом еще добрых пять при дворе Цинтры. Неужели вы думаете, что я не помню язык, что в этих землях был в ходу? Да, я не смогу на нем писать, не смогу читать, но говорить… о, уберите недоумение с лиц! Так они еще глупее выглядят. – Но амнезия, – попытался было воззвать к константе Ламберт, – потеря памяти… – Я же не забыл Старшую Речь, верно? – ласково растянул губы в еще более неестественно широкой улыбке Эмгыр, – не забыл всеобщий язык, который, между прочим, мне совсем не родной? Все это было изучено мной до момента, который был затронут амнезией. – Почему ты не дал понять, что понимаешь нас? – Геральт попытался было коснуться его плеча, но Эмгыр резко повернулся к нему, и ведьмак отдернул руку. – Я просил вас перестать разговаривать на махакамском? Просил. Я давал понять, что помню Старшую Речь? Да, и неоднократно. Что же мне, все разжевать самому и положить в ваши глупые рты? – распалялся он все сильнее, и теперь высокомерие все больше и больше смахивало на гнев, – Геральт, вы обсуждали, пользуясь моим якобы непониманием, мое убийство! Весемир говорил, что мне в глаза следует лгать, а вы все с ним соглашались! Я не доверял вам, мне на первых порах было страшно, как было бы страшно любому другому человеку на моем месте. – А потом? Когда мы катались на коньках, помнишь? Эмгыр зарычал, сдерживая порыв ярости, глаза его зло засверкали. Геральт поверить не мог, что пять минут назад на него глядели не с ненавистью, а с лукавством, валясь по кровати, крича в подушку и царапая спину. – А ты помнишь, что вы обсуждали тогда? А как ты меня назвал, пытаясь вывести на чистую воду? – не церемонясь спросил Эмгыр. Гнев его смягчился. Впрочем, Геральт предпочел бы, чтобы в него и дальше метали молнии, потому что теперь глаза Эмгыра выражали что-то вроде снисходительного презрения. Ламберт помертвел. Лицо его исказилось так, будто он увидел перед собой не человека, а что-то проклятое, источающее гной и представляющее из себя неисчерпаемый источник неприятностей. – Лгун… – выдохнул он, до сих пор не имя сил поверить до конца, – так ты помнишь, выходит, все?  Ладонь его легла на рукоятку поясного кинжала, пальцы побелели. Эмгыр, проводив движение руки взглядом, закрыл глаза и заговорил, отвечая вопросом на вопрос: – Что именно ты хочешь услышать, Ламберт? Что я, Белое Пламя, пляшущее на курганах врагов, вернул себе память? Да, кажется, это очевидно. Я помню с неимоверной точностью все события, что привели меня странной цепочкой случайностей в Каэр Морхен, помню, кто такой Геральт, и как он связан с моей дочерью, помню последнюю войну и подготовку к новой. Помню, как вы лгали мне, беспомощному и испуганному человеку, с первой моей минуты пребывания в вашей крепости, и как это было гнусно. – Он нас весной всех перетравит, выйдет отсюда и развяжет очередную войну, – резюмировал Ламберт, делая шаг к постели. Эмгыр повернул голову, и взгляд его стал ледяным и острым, как лезвие вытянутого ведьмаком из ножен кинжала. Не было ни гнева, ни ненависти, ни трезвого злого расчета, так император смотрел бы на проштрафившегося подчиненного, сидя на троне за надежными спинами стражников. Разница была только в том, что сейчас между ним и неминуемыми неприятностями был только голый Геральт. – Ну давай, – мягко и почти насмешливо предложил он. – Перережь мне глотку, Ламберт. Даже любопытно, рискнешь ли ты сделать такую глупость. – Я тебя убью, – рявкнул Ламберт. – Лгун! Он шагнул вперёд, еще сокращая дистанцию, и уже протянул было руку. Но Геральт, не успевший осознать, когда он начал двигаться, встал. Тело двигалось машинально: рывок, разворот, и вот он уже закрыл Эмгыра собой, руками останавливая тянущуюся вперед ладонь Ламберта. Встав между ними, Геральт словно сам превратился в стену. Каждая клетка его тела кричала, что так и должно быть, что это правильно и желанно. – Ламберт, не стоит, – с напускной мягкостью потребовал он, дождавшись, пока рука с кинжалом опустится, – никому это не нужно. Ламберт упрямо замахнулся вновь, и Геральт потерял терпение. Связь между ними жарко запульсировала, и в ее дрожи переплелись между собой такие сложные чувства, что у Геральта закипела голова. От ярости мир покрылся густым, горячим красным, и ведьмаку было все равно, что сейчас он поднимет руку на товарища по оружию, с которым делил все вплоть до детских лет бок о бок. Значение имела только омега, сидящая на постели, только ее имело смысл защищать, и только ее благодарность заставляла Геральта трепетать. Эскель, снова сунувший было нос в комнату, тихо попятился к стене. Пока Геральт и Ламберт рычали друг на друга, потея гневом и исторгая пар чуть ли из ушей, Эмгыр нырнул головой в воротник ведьмачьей рубахи и встал с кровати. Он аккуратно прошествовал к столу и открыл верхний ящик, три головы недоуменно повернулись ему вслед. – Очень большой вопрос, кто из нас больший лгун, однако, если вам, ведьмакам, нравятся широкие жесты… – Эмгыр порылся в ящике, спрятал руку за спиной и, мелко ступая босыми ступнями по ледяному полу, подошел к Ламберту. Рубашка прикрывала его ноги в лучшем случае до середины бедра, задираясь на каждом шагу, и Эскель демонстративно закатил со страдальческим видом глаза. – Лгун! – с этим вскриком Эмгыр выбросил вперед руку, и в лицо Ламберту полетели карты с черными рубашками, – бессмысленно выяснять, кто кому первым начал лгать, но это вы от меня скрыли! Шесть карт с его лицом посыпались на пол. – Вы скрыли от меня правду, потому что думали, что так я буду послушнее. Я варился в котле собственного рассудка долгие недели! Двадцать лет жизни вы просто отняли у меня, заставив сомневаться в собственном здравомыслии. Вы умолчали, что я император, умолчали о том, что я женат, что у меня есть дочь! Кто в кого сейчас должен метить ножом, а? Он взял от стены один из прислоненных мечей Геральта и пристроил лезвие плашмя на своем локте. – Неделю назад вы набросились на меня трое на одного, но теперь расклад сил поменялся, верно, Геральт? Геральт, чувствуя, что им крутят, как куклой паяца, насаженной на руку кукольника, кивнул. – Так скажи, Ламберт, ты правда хочешь кровопролития? Два на два в лучшем случае, а в худшем два на одного, потому что Эскель вряд ли прикроет тебе спину. – Разделяй и властвуй, – с ненавистью выплюнул, убирая кинжал за пояс, Ламберт. – Основы стратегии. Кстати, императорского сына и ей тоже обучали, само собой. Иначе не было бы двух выигранных войн. – У нас на севере есть поговорка «обосрались, как нильфы под Бренной», – напомнил Эскель из своего угла. – О, у вас на севере? Очаровательно! Скажи об этом цинтрийцам. Или темерцам. – Пошел к черту, – рявкнул Ламберт, кипя от не находящей себе выхода злости. – Непременно, – пообещал Эмгыр, подходя к Геральту и обнимая ведьмака за плечо, – а ты пошел вон из нашей комнаты. Давай, ты уже поджал хвост, так катись к Весемиру и жалуйся ему. Вон! Ламберт плюнул на порог и шарахнул дверью с такой силой, что от стены откололся добрый шмат штукатурки. Эскель, опасаясь поворачиваться к Геральту спиной, отыскал ощупью дверную ручку и отправился следом. Эмгыр шумно выдохнул, сел на край кровати, затем лег и уронил голову обратно на подушку, закрыв глаза: то ли от самодовольства, то ли чтобы скрыть улыбку. Геральт навис над ним, замер на секунду, опершись руками по обе стороны его плеч. – Он и правда побежит жаловаться, – произнёс он, наклонившись ниже и почти касаясь лбом виска Эмгыра. – Если бы он умел считать до трёх, – отозвался омега, все еще не глядя на ведьмака, – догадался бы раньше. А так, получается, что шансы раскусить меня были только у тебя, мой милый. Продолжим? И они продолжили.