Чёрный вечер, белый снег

О господи, как совершенны Дела твои, — думал больной, — Постели, и люди, и стены, Ночь смерти и город ночной.

Я принял снотворного дозу И плачу, платок теребя. О боже, волнения слезы Мешают мне видеть тебя.

Мне сладко при свете неярком, Чуть падающем на кровать, Себя и свой жребий подарком Бесценным твоим сознавать.

Кончаясь в больничной постели, Я чувствую рук твоих жар. Ты держишь меня, как изделье, И прячешь, как перстень, в футляр

Б Пастернак, "В больнице"

Руки метались по полкам, опрокидывая ненужные пузырьки и отшвыривая пустые, звенело стекло. Кровоостанавливающее. Кроветворное. Ласточка. Кошка. Соляной раствор. Еще кроветворное. Геральт понюхал нужную склянку, чтобы не ошибиться, метнулся к столу, подсунул руку по слипшиеся от крови волосы на загривке, приподнял Эмгыра и влил меж его белых губ содержимое, пахнущее корицей. – Давай, недоэльф, отравись, заблюй тут все, но дай мне немного времени, – пробормотал он, добавляя еще немного кроветворного эликсира, обильно замешанного с раствором кристаллов кхметской минеральной соли. – Думаешь, эликсиры вместо крови – хорошая идея? – Эскель торопливо изучал оставшиеся на полке жидкости, – есть еще вот это, помнишь, мы его называли «жидким адреналином»? – Пусть будет, позже пригодится, – Геральт уложил Эмгыра ровно и уронил руки, – черт, я худо-бедно помню в лучшем случае первый этап. Размягчение, словно тело – кусок глины, а что дальше? Весемир изъял манускрипты, которые он, – кивок на распластанное по столу тело, – читал. Скорее всего, книги у старика в кабинете. Принеси, будь другом. Эскель ушел беспрекословно, а пока его не было, Геральт ежеминутно хватал Эмгыра за руки и плечи, вглядывался в белоснежное лицо и пытался понять, розовеет ли холодная кожа хоть немного. Она безусловно розовела, глаза омеги даже в глубоком обмороке метались туда-сюда под веками, а грудь мелко дергалась, поднималась и опадала, но не более того. Поэтому по возвращении Эскеля, Геральт уже чуть ли не на стенку лез, наматывая вокруг стола круги. – Ты будешь шить, а я буду читать, – заявил ведьмак, раскладывая по столу книги, – отвечая на твой вопрос: старика в кабинете не было. Где он – я не знаю, но точно явится ворчать по наши души, так что поторопимся. В небольшой глиняной миске лежал моток шелка и маленькая коробочка с изогнутыми иглами, рядом встал кувшин с горячей водой и кусок серого мыла, а подле всего этого Эскель разложил тоненький трактат, грубо переплетенный в воловью кожу, и принялся водить пальцем по строчкам. – Смотри, здесь говорится, что сначала телесная защита ослабляется корнями златоцветника и мандрогоровым настоем на спирту. Этикетку с мандрагорой я видел на полочке… куда ты помчался? Рану зашей, дебила кусок! – Не ори на меня! Я нервничаю! Геральт тщательно вымыл руки, засучил рукава и принялся вдевать нитку в игольное ушко. – Он меня убьет за такой уродливый шрам. – Он тебя расцелует за спасение жизни, если такое все-таки чудом произойдет, – пачкая пергамент грязными окровавленными руками, Эскель выписывал рекомендации и последовательность алхимических эликсиров на пустой лист. Рана, расположенная слева и чуть ниже кадыка, превратила красивый изгиб шеи в уродливое месиво из лохмотьев кожи. Геральт сращивал мелкими стежками стенки крупных сосудов, понимая, что это в целом довольно бесполезное занятие. Тогда он решил сшить только кожу, а края разорванных кровеносных трубок обильно залил кровоостанавливающим эликсиром и засыпал порошком для тех же целей. Подействовало чудесно, на краях сосудов образовалась алая пленочка, залатывающая прорехи. Сшить кожу было делом техники, смочив тряпку в воде, Геральт вытер свежую и засохшую кровь, чтобы в полной мере оглядеть дело рук своих, и ему даже понравилось, как аккуратно стежки стягивали уцелевшую после клыков чудовища кожу в эдакий полумесяц. – Ищи на полочках мандрагору, златоцветник, затем большую глиняную амфору, в ней тоже будет то, что нам потребуется, – принялся отдавать распоряжения Эскель, – и влей еще кроветворного, но не забудь развести. – Да развел я уже, – Геральт наполнил мерную металлическую ложечку разбавленным эликсиром и, пролив по пути половину, влил Эмгыру в рот. Горло Эмгыра судорожно дернулось. Раз, другой – он сглотнул, закашлялся, и часть эликсира выплеснулась обратно, стекая по подбородку и вниз, по свежим стежкам. Запах корицы смешался с железом и резкой спиртовой ноткой. – Живой, зараза, – выдохнул Геральт почти с облегчением и тут же нахмурился. – Держи его голову ровно, не дай захлебнуться, я хочу обработать швы снаружи, не дай боги, дергаться будет – разойдутся. Эскель подхватил омегу под плечи, осторожно приподнял, прижимая к груди, чтобы шея оставалась неподвижной. Его пальцы были липкими от крови. – Реакция есть, – быстро проговорил он, заглядывая Эмгыру в лицо сверху вниз. – Глаза дергаются сильнее. Слушай… – он наклонился ближе, – да он же он горячий как печка! Не просто от лихорадки, это… черт, это не похоже на что-то нормальное, обескровленное тело должно оставаться холодным. Ты с кроветворным не переборщил? Геральт стиснул зубы. – Может, и переборщил, хуй знает. Плюс не будем забывать про новую порцию яда вампира вместо Черной Крови. Плюс трансформация. Организм рвут в разные стороны равные по силе лошади. Он схватил со стола тряпку, кое-как обтер ладони, тут же снова испачкав их, и потянулся к полкам. – Мандрагора… мандрагора… вот ты где! Стеклянная бутылочка была теплой на ощупь. Геральт понюхал и тут же отшатнулся: пахло горько, землисто, с нотой блевотной сырости, от которой у человека враз скрутило бы кишки. – Дальше по инструкции смешиваешь с двумя долями волчеягодника. И добавь еще соль. – Соль тоже по инструкции? Может, мне его еще и поперчить нахуй? – Да что ты гавкаешь! Я помочь пытаюсь! Волчеягодник – яд, соль – нейтрализатор. Ай, черт с тобой и три сотни леших, делай, как я говорю! – Не под руку. Геральт смешал, героически тормозя порыв сделать это на глаз, мандрагору с прозрачной желтизной волчеягодника, бросил горсть крупных кристаллов, и смесь тут же принялась шипеть. – А потом-то что? – спросил Эскель, снова садясь на край стола и укладывая Эмгыр головой к себе на грудь, – мы погрузим его в сон, но без помощи мага не получится… да ничего не получится. – Разберемся, – Геральт разомкнул белые губы и ложкой принялся вливать смесь, которая могла бы отравить средних размеров лошадь. Они смешивали, перетирали, разбавляли и размягчали, дробили в медной ступке, раскладывали травяные пучки, и каждый раз, кидаясь к ящикам, роясь в огромных ларях или звякая стеклом на полках, Геральт в ужасе думал о том, что делать, если не найдется нужного ингредиента. Кожа Эмгыра постепенно розовела, когда для пробы они надрезали ему ладонь, оттуда полилась вполне нормальная теплая кровь. Правда, потом эта же кровь начала хлестать из носа. Но согласно манускрипту Карлы Крест, это было нормально, и Геральт вытирал потоки, льющиеся к губам, сперва платком, а затем за неимением оного опосля тотального загрязнения, и рукавом. – Выдержать полчаса, дать еще вот это и вот это, – бормотал Эскель, расставляя в нужном порядке пробирки, – леший их побери, как же Весемир и остальные умудрялись делать это сразу с десятком детей, если тут с одним не знаешь, как справиться. Время перевалило за полночь, когда у Эмгыра перестало хлестать из носа, но зато позеленели губы, а тело принялось содрогаться от рвотных позывов. Геральт метался между лабораторным столом и Альбертом, врезаясь бедрами в углы и получая синяк за синяком. Руки его тряслись, как у законченного алкоголика, часть зелий неизменно отправлялась на пол, несколько склянок он расколотил да к тому же изрезал пальцы. Эскель смотрел мрачно. Геральту казалось, что в мрачности этой кроется брезгливая жалость. В очередной раз он сел на край Альберта, привычно подсунул под лопатки омеги ладонь, подтянул его вверх, ласково придерживая мотающуюся на шее голову. Эскель кончиками пальцев разомкнул зеленые губы и влил очередной эликсир, не пролив мимо ни капли. Горло Эмгыра, которое Геральт погладил пальцами, чтобы вызвать глотательный рефлекс, сжалось, и желчь потекла по острому подбородку, забрызгав шелк нательной рубашки. Тело дернулось, выгибаясь, пальцы скрючились, будто Эмгыр пытался ухватиться за что-то в беспамятстве. – Его же рвёт! – Геральт от неожиданности чуть было не выронил свою ношу, – так надо? Эскель молча кивнул, подал чистую тряпку, другой рукой продолжая листать крошечную книжицу, что скрывалась в его ладони целиком. Пергамент под пальцами был липким, чернила расплывались, но он все равно читал: быстро, жадно, перескакивая глазами. Дверь распахнулась без стука и с грохотом. – Прекратите, – потребовал Весемир, пересекая шагами комнату. – Немедленно. Ты не знаешь, что делаешь! Геральт даже не обернулся. Он тщательно придерживал нижнюю челюсть Эмгыра, не давая ему захлебнуться и задохнуться, а попутно еще и утирал кожу, счищая с нее едко пахнущую дрянь. – В книгах написано достаточно, – буркнул он, – помогать пришел? Так помогай. Или проваливай. Весемир шагнул ближе, наклонился над столом. – То, что вы делаете, противоречит всем правилам и самому здравому смыслу. Эскель с сухим стуком закрыл книгу. – Вон, – сказал он. Весемир медленно поднял на него взгляд. – Что? – Я сказал – убирайся. Прямо сейчас, повторять больше не стану. – Ты забываешься. – Нет, – Эскель шагнул вперед, оттеснил Весемира от стола и встал между ним и Геральтом, плечом перегораживая обзор. – Если ты вмешаешься – он умрёт. И не когда-нибудь «потом». Сейчас. А ты пришел вмешаться, я вижу. Весемир стиснул челюсти. – Вы оба пожалеете. – Возможно, – отозвался Эскель и бесцеремонно потянул старика за рукав к двери. – Но не сегодня. Весемир упёрся ладонью в дверь, не давая ей захлопнуться. Дерево жалобно скрипнуло. – Вы оба – идиоты, хуже упертых ослов, тех хоть кнутом можно образумить, – сказал старик, не особо скрывая злость – Геральт давно не видел его в таком состоянии. – Самодовольные остолопы, решившие, что им дозволено изворачивать так и эдак то, за что другие платили десятками трупов. Правила пишутся на крови не просто так! Эскель, уже отошедший было от двери, обернулся, но Весемир смотрел не на него. – Ты хоть понимаешь, почему мы не делаем ведьмаков из взрослых?! – рявкнул он в сторону Геральта. – Не потому, что «не принято» или «так сложилось». Взрослый – это уже сломанная конструкция. У него есть память, привязанности, страхи, желания. Он не чистый лист, он подвластен страстям, его нельзя стереть и переписать набело. Человек, особенно такой, – Весемир тыкнул пальцем, в Эмгыра, которого перестало выворачивать, – порочен, пропитан насквозь жаждой власти. Сделай его почти бессмертным, всесильным, подари ему наши возможности – и что же ты получишь? Чудовище во плоти! Геральт всё ещё держал Эмгыра полулежащим на своей груди, вытирая уже не особо нуждающийся в этом подбородок. – Он выживет, а там уже поговорим об ответственности и обязанностях, – сказал он упрямо. – Довольно взывать к морали! Ты утратил это право, когда подлил человеку яд в его кубок. – Выживет! – Весемир хрипло захохотал. – А дальше что? Ты думаешь, мутации притупят его непомерную гордыню? Нет, еще чего! У взрослых эмоциональный фон не гаснет до конца. Он останется, сильный физически, но совершенно измочаленный, с настоящей кашей вот здесь, – полусогнутым пальцем старик постучал себе по лбу, – что ты станешь с ним делать? Ведьмаки обязаны служить благу людей, а чудовище в короне угождало только самому себе. На то, чтобы внушить вам ваши обязанности, уходят годы обучения. На это, Геральт, а не на приемы, знаки и пируэты с мечтами. Он шагнул ближе. – Испытание Снами должно притупить чувства, но усилиями двух остолопов провести его не получится. Человек, не прошедший мутации до конца, будет чувствовать слишком много: там и злость, и боль, и страх. Он не пройдет обучение, не впитает нашу идеологию, никогда не научится ставить долг выше себя. – Заткнись, – глухо процедил Геральт, со всей возможной бережностью укладывая бесчувственное тело обратно на стол. – Нет, – Весемир бесцеремонно повысил голос, словно позабыв, что перед ним уже не провинившиеся дети. – Слушай сейчас! Потому что потом будет поздно. Он очнётся – если очнётся – и первым делом спросит, что вы с ним сделали. Узловатый палец ткнулся в сторону стола. – Ты думаешь, он скажет спасибо? Как бы не так! Он возненавидит тебя за то, что ты решил вместо него, за то, что обрёк его на жизнь, где каждую ночь будет сниться этот стол. Детская память со временем стирает ужасы мутации, психика и рассудок гибкие, опыт наслаивается поверх и сглаживает боль, но взрослый человек не похож на ивовый прутик. Ты пытаешься согнуть руками дубовую доску. Геральт резко поднял голову. – Он сам… – Что «сам»?! – перебил Весемир. – Ты называешь это милосердием? Это участь хуже смерти, Геральт. Ты лишаешь его выбора и лишаешь будущего. Голос его сорвался, стал надсадным. – Он будет помнить, и однажды в один прекрасный день посмотрит на тебя и поймёт, что ты в этом виноват. Эскель шагнул вперёд и коротко обрубил: – Довольно. – Нет, – разорался, краснея от гнева, Весемир. – Думаешь, он останется с тобой? Думаешь, будет благодарен? Он возненавидит тебя, вернется на трон, нырнет в кровавую баню своих бесконечных войн, и ты никогда больше его не увидишь. Он замолчал, тяжело дыша. С хрипом и свистом поднялась грудь Эмгыра, облепленная заскорузлой от крови тканью. Геральт медленно, очень медленно опустил взгляд к поверхности стола, провёл ладонью по спутанным волосам, по влажному лбу, задержал пальцы на виске, где билась жилка. – Пусть, – сказал он наконец. – Пусть ненавидит. Пусть уйдёт. Пусть проклинает меня до конца своих дней, ему не привыкать. Эмгыр имеет на это право и за то, что я отнял у него дочь, и за то, что мы все сделали неделю назад. Одним поводом больше или меньше – какая разница. Еще один хриплый вдох разрезал тишину ржавым лезвием. – Но он будет жив. А с остальным я как-нибудь справлюсь. – Ты обрекаешь, чёрт побери, императора на нищенскую жизнь в грязи, – выплюнул Весемир, снова ринувшись к столу. – На бегство, на чужие углы, на существование среди отбросов. Ты это понимаешь? Геральт выпрямился и перегородил старику дорогу. – На жизнь, – сказал он, выделяя голосом нужное слово. – А ты ядом обрёк его на смерть. Довольно жонглировать словами, ты в этом не был силен никогда. Первопричина всего – ты и твое «меньшее зло». – Лучше бы он выпрыгнул из окна, – процедил Весемир, толкая его плечом, – после того, что вы, идиоты, втроём с ним сделали. Так делают все приличные омеги. Честь и все такое для него пустой звук. Эскель не сказал ни слова, но изменился в лице, шагнул вперед, схватил старика за плечо и толкнул к двери. Весемир ещё что-то говорил, упирался, пытался выкрутиться, но Эскель был сильнее и, главное, судя по выражению глаз, уже всё для себя решил. Дверь захлопнулась. Внутренний засов с глухим стуком встал на место. В подвале снова стало слышно дыхание Эмгыра, отражающееся неровным эхом от стен. Какое-то время Геральт стоял, уставившись в пустоту, потом сел на край стола и закрыл лицо ладонями. Плечи его дрогнули, но он быстро взял себя в руки и посмотрел на Эскеля. – Зачем ты мне помогаешь? Эскель похрустел пальцами, поковырял грязные ногти, оттягивая момент. – Я чувствую вину. Геральт нахмурился. – За что? – Мне серьезно нужно сказать это вслух? – он кивнул на приподнимающуюся грудь, – мы втроём его изнасиловали. Я не могу это отменить, не могу пустить время вспять. Но могу сделать так, чтобы он проснулся. А дальше… – плечи недоуменно дернулись. — Дальше он пусть сам решает, что с нами делать. Его культ говорит, что обидчиков нужно жалеть и прощать. – А еще что врагов государства следует сжигать живьем. Геральт протянул руку и снова коснулся тёплой, влажной от пота кожи. – Тогда давай доведем до конца. Раз уж мы уж начали и черту перешли. Чтобы хотя бы знать, что мы сделали все, что было в наших силах. Эскель кивнул. И они вернулись к работе. Кроветворное сработало ровно настолько, чтобы тело перестало быть похожим на второй свежести труп: кожа на щеках Эмгыра приобрела подобие цвета, грудь поднималась увереннее, дыхание стало глубже, пусть и оставалось неритмично рваным. Но этого было недостаточно. Сначала замедлились пальцы. Они больше не сжимались в судорожных попытках ухватиться за воздух. Потом глаза, только что метавшиеся под веками, застыли, показывая, что разжалась какая-то внутренняя пружина. Когда Геральт принялся вводить эликсиры под кожу с помощью игл и резиновых жгутов, расставив вокруг стола колбы на треногах, тепло, которое накапливалось в теле вместе с восстановлением крови, превратило в пылающий лихорадкой пожар. Губы Эмгыра потрескались, лоб его был горячим, обжигала и хватка ладоней, набухли подмышками и под челюстями лимфоузлы. – Там хоть что-нибудь про это написано? – спросил Геральт, когда от жара тряпка, смоченная водой и пристроенная на лице омеги, высохла за несколько минут. – Здесь – ни слова, – Эскель оттолкнул от себя увесистый фолиант, – вот здесь… – последовал торопливый шелест, – сказано, что тело может незначительно нагреться, но не… немного… черт, Старшая Речь, еще и полууставом, хер разберешь, что тут накарябано. Где-то я еще что-то читал про лихорадку… Эмгыр начал стонать сквозь сомкнутые зубы. Это было чуть лучше, чем могильная тишина, но стоны эти становились все отчаяннее, а затем тело его стало колотить, и несколько игл, воткнутых в жилы на руках, оказались в опасной близости от надлома – тонкий метал трясся вместе с движениями, тренога с зеленой бурлящей над спиртовкой жидкостью опасно зашаталась. – Лови его! – заорал Эскель, отбрасывая книгу за книгой, – да где же… черт-черт-черт… нашел! Глаза его забегали по строчкам, пока Геральт гарцевал вокруг стола, стараясь ничего не уронить, не разбить и не сломать. Руки Эмгыра он завел за голову и крепко прижал к камню, но тогда в бешеную пляску отправились ноги. Треноги позвякивали, зловонный пар от колб закручивался кольцами и стелился по полу. – То, что тело нагревается – это хорошо, – выпалил Эскель, надрывая край страницы, – но нельзя дать ему перегреться. В крови начнется… там свернется какое-то вещество, и испытуемый умрет. – Он уже горячее печи, как мне не дать ему перегреться? – Геральт щекой чувствовал, что дыхание Эмгыра напоминает жаркий пустынный ветер. Он прижал пальцы к шее, под кадык, туда, где ещё недавно бился нормальный пульс, и выругался: – Сейчас сердце встанет! Эскель смотрел молча. Пару раз сморгнув, он оглядел подвал так, словно видел его впервые: каменные стены, вечно влажные, пропитанные холодом, и пол, от которого тянуло сыростью. – Тут ведь холодно? – прозвучал странный в своей неуместности вопрос. Геральт кивнул. – Зуб на зуб не попадает. Они сделали всё быстро и в полной тишине. Сначала стянули испачканную одежду: ткань поддавалась ножницам и рвалась неохотно, напитанная потом, кровью и рвотой, тяжёлая, мерзкая, она льнула к телу, как странный доспех. Воду добыли в каменной чаше, от которой тянуло холодом похлеще, чем от замшелых стен. Геральт растопил верхние слои заледеневшей глыбы, собрал воду в таз, намочил тряпку, выжал и начал обмывать тело, стирая липкие следы с голых живота и груди, с ключиц, из впадин на локтях и под коленями. Грязь сходила слоями, вода быстро мутнела, приходилось менять её снова и снова. Кровь уже ниоткуда не текла, но оставалась на коже тёмными разводами, въевшимися в поры. Эскель держал Эмгыра, поднимая и поворачивая, как мог, стараясь не задеть зарубцевавшийся полумесяц на горле. Холодные тряпки нагревались, вода испарялась, унося с собой часть тепла, и температура, в которой лихорадочно горело тело, постепенно начала понижаться. Геральт работал сосредоточенно, почти механически, не думая о том, что делает, только отмечая, где кожа ещё тёплая, а где уже холодная. Он вытер внутреннюю сторону бёдер, колени, ступни, с которых грязь сходила хуже всего, и на мгновение задержал ладонь на лодыжке – бешеное сердцебиение там уже не прощупывалось. Не было этого сбивчивого перестука и в запястьях, и на шее. Лихорадка отступила, жар спал. Когда закончили, тело выглядело иначе – всё ещё бледное, всё ещё неподвижное, но чистое, подготовленное то ли к воскресению, то ли погребению. Тогда они уложили Эмгыра ровно, закрепили руки и ноги в свисающих с каменной столешницы кандалах, и только после этого позволили холоду взять своё окончательно. С боков для надежности, чтобы они не начали нагреваться снова, Геральт уложил два неровных куска льда, лицо и живот с бедрами укрыл мокрыми полотенцами. Эскель ушел к полкам дальше листать книги и продолжать свою инструкцию, Геральт сполз на пол и уселся возле Альберта, прислонившись к его массивной громаде спиной. Глаза слипались от усталости. Сначала дыхание Эмгыра стало едва тише, затем замерло и лишилось звука вовсе, но ниточка сердцебиения и едва заметный трепет ноздрей давали понять, что в теле все еще теплится, не желая уходить, жизнь. Холод медленно сковывал мышцы, вытягивал остатки тепла, запечатывал кровь в сосудах. Геральт медитировал, дремал, вставал и шел к лабораторному столу, чтобы намешать то, что ему говорил Эскель, сам вникал в сложные, зубодробительные тексты, заменял жидкости в колбах, разжигал спиртовки. От усталости тряслись руки. Когда пришло время вынуть иглу из жилы в запястье и вставить ее в артерию на шее, Эмгыр вдруг шевельнулся. От неожиданности Геральт вогнал полую иголку глубже, чем надо. Сам же испугался до чертиков, вырвал ее обратно, испачкавшись в крови. Пальцы омеги дёрнулись, губы разомкнулись, из груди вырвался короткий выдох. Глаза приоткрылись – мутные, не желающие фокусироваться, но вполне живые. Эмгыр не понял, где находится, не понял, кто перед ним, но сознание всё-таки вернулось к нему, зацепившись за мгновение. – Больно, – губы, иссечённые глубокими трещинами, шевельнулись, – пить… прошу. – Нельзя, – Эскель, зачесавший грязными руками волосы назад, выглядел безумно, – ни еды, ни пищи тебе еще долго нельзя. – Прошу… Глаза Эмгыра запали в глазницах так глубоко, а кожа так плотно обтянула скулы, что кладбищенская баба выглядела бы краше. Распухший язык шевельнулся, пытаясь хоть немного увлажнить мучительную сухость. – Умоляю.                                                                          – Даже глоток нельзя? – Геральт чувствовал, как сердце его от жалости каменеет. – Нельзя, – Эскель сам чуть не плакал, – мы же отравляем каждую часть тела, изнутри, снаружи. Только потому что пусты его желудок, кишечник и мочевой пузырь, он не блюет и не… – Я понял. Эскель сам заменил сломавшуюся в руках Геральта иголку. Эмгыр следил за его движениями с животным ужасом в глазах. – Это еще ничего. Первый этап мы прошли, второй тоже идет, тьфу-тьфу-тьфу, неплохо, – кран в большой колбе повернулся так, чтобы по кожаной трубке сочились капли рубинового цвета, – не дергайся, пожалуйста. – Как... – Геральт, сам ощущая нестерпимую жажду, едва смог разлепить губы, – как они делали это с десятками детей… разом? Как рука поднималась снова и снова? Одно дело – терпеть, а совсем другое – сделать такое с другими. – Я думаю, что после первого же Испытания для Весемира это перестало быть проблемой. – Ты помнишь, сколько нас было до Трав? – Кажется, около… сорока? – А после? Двадцать? – Девятнадцать. И еще нескольких мы потеряли на Снах и на Медальоне. – Бесчеловечно. – Мы с тобой не люди, братец. Эмгыр медленно, прикладывая неимоверные усилия, поднял руку и посмотрел на утыканное иглами запястье. Горло его дернулось. – На следующем этапе нам нужно будет воткнуть иглы ему в глаза. – Что? – А ты забыл? – Эскель показал на небольшой столик, – я уже все приготовил. Большая удача, что здесь был готовый состав, иначе мы были бы в полной заднице, ему настаиваться в полной темноте семь недель. На металлическом сияющем подносе стояла колба с двумя горлышками, к которым крепились прозрачные жгуты из странного, тягучего, явно магического материала. Заканчивались жгуты двумя тонкими, как волос, но все еще полыми иголками со скошенным острием. – Ночное зрение, Геральт, из ниоткуда не возьмется. – Нельзя без этого обойтись? – Видишь ли, улучшение зрения – это так, побочный эффект. В этой книженции сказано, что глаза – отростки мозга, и по ним эликсир отправляется прямиком в голову. Можно еще через небо, если надрезать его в нужном месте, или через барабанные перепонки, но процент выживаемости при таком вмешательстве куда, как ниже. Через ноздри вот здесь… – Эскель постучал по обложке, – сказано, что следует делать, ежели нос прямой. А тут видишь, какой тяжелый случай? Еще упрется иголка леший ее знает, куда, и сломается. Как потом доставать? – Не надо про нос… – просипел Эмгыр, снова и снова облизываясь, – лучше уж… глаза. Геральт наклонился и погладил его по волосам, больше напоминающим войлок. – Это бесполезно, – продолжил Эмгыр после паузы. – То, что вы делаете. Геральт, пожалуйста, прекрати. – Ты слишком рано начал рассуждать, – сказал Геральт. Эмгыр слабо фыркнул, видимо, пытаясь в своей привычной манере усмехнуться. – Я читал. Не все, но достаточно. Весемир плохо прячет то, что считает опасным. Первый этап я помню. Второй – смутно. Дальше… – он запнулся, сглотнул, – дальше я умру. Не сразу, да, но в процессе непременно. – Не умрёшь. – Умру, – спокойно возразил Эмгыр. – А если нет… – он повернул голову – самую малость, стараясь не потревожить болтающуюся иголку, и от этого движения Геральт машинально потянулся поправить кожаный шнур. – Стану бесплодным. Это наверняка. В его словах не было ни капли жалости к самому себе. – Ведьмак из меня выйдет паршивый. Слабый, медленный, не такой, как вы. Геральт сжал зубы. – Плевать. Эмгыр нахмурился, складка залегла меж светлых бровей. – Я лишусь даже шанса на возможность отвоевать престол без возможности иметь детей. Какой толк в троне без наследника? – Плевать! – Я могу остаться калекой. – Плевать. – Вдруг я сойду с ума и озлоблюсь? Геральт наклонился так близко, что почувствовал слабое тепло дыхания. – Я без тебя не смогу, – сказал он глухо. – Так что заткнись. Ты будешь живым. Хоть каким, бесплодным, плохим, злым, безумным – мне плевать. Он положил ладонь Эмгыру на грудь, ощущая редкие мерные толчки сердца, гоняющего по телу просочившуюся в кровь разномастную отраву. – Живым. Остальное неважно. – Лучше бы ты дал мне умереть. – Умрешь ты – умру я. А мне хочется еще пожить. Эмгыр долго смотрел на него, как на идиота, потом медленно закрыл глаза. Когда дыхание снова выровнялось и стало глубже, Геральт понял, что он уснул. Миновали сутки, потянулись вторые, за ними третьи. Эскель выбрался за едой, но разжился только флягой воды, зачерствелым хлебом, обветренным мясом и рубленной репой. Они спали, сменяя друг друга, рискнули разжечь огонь в камине и устроили лежанку прямо у решетки, в единственном теплом месте. Эмгыр иногда выныривал из сна, жаловался на холод и жажду, но затем вновь засыпал. Любые попытки согреть его приводили к тому, что тело снова начинало нагреваться, и температуру приходилось торопливо сбивать. Постепенно опустели колбы, все положенные эликсиры впитал в себя распятый на камне человек. И как назло к третьему этапу Эмгыр проснулся. – Обещай, что не будешь дергаться, – умоляюще попросил Геральт, занимая место у головы Эмгыра и крепко беря его за лицо так, чтобы затылок намертво прижался к камню. – Будет больно? – Очень, – Эскель тщательно ополоснул вымытые до скрипа руки, подтащил поближе столик и взял одну из иголок, – думаю, тебе в жизни не было так больно. – Цири бы поспорила, – Эмгыр открыл глаза так широко, как мог, и пальцы Эскеля легли на его веки, растянув их вверх и вниз. – Ох, ты вспомнил, каково рожать? – Больно. Знаешь, тазовые кости так трещат, что даже сломанные ребра не стояли рядом. Она разворотила мне все так, что я месяц не мог нормально сидеть. И на лошадь уселся только через… Игла была прямо над мечущимся зрачком. Геральт зажмурился, будучи не в силах смотреть. – Шутки в сторону, – Эскель заговорил серьезно, – сейчас ты должен… слышишь, должен смотреть ровно перед собой. Дернешься – ослепнешь. Глянешь в сторону – ослепнешь. Я вгоню иглу настолько быстро, насколько смогу. – Я не могу! Не могу! – Должен. Тело Эмгыра перекрутила мощная волна судороги, Геральту пришлось приложить максимум усилий, чтобы удержать его на месте. Губы омеги дрожали, мелко тряслись сложенные на груди руки, но затем титаническим усилием воли он успокоился. Дрожь схлынула, словно ее и не было никогда, глаза замерли, и Эскель, не дожидаясь, пока мгновение телесного покоя закончится, одним движением вогнал длинную иголку прямиком в черную бездну зрачка. Человек под ним не дернулся, не заорал, не издал ни звука. Он все также смотрел перед собой, ни один мускул не дрогнул на его лице. Геральт завыл. Боль взорвалась в его черепе с такой силой, что он разжал руки и только чудом упал не на Эмгыра, а мимо, на край стола. – О как, – Эскель еще приоткрыл краник на пробирке, желтые капли по прозрачной кишке устремились в глаз Эмгыра, – интересный эффект. – Побочный эффект связи омеги и альфы, – белыми, как бумага, губами проговорил Эмгыр. – Интересно, а если бы тебе теоретически пришлось бы еще в жизни рожать, Геральта тоже бы корежило цельные сутки? – Мы больше это проверить не сможем. – И хорошо, а то мне и его жалко, и тебя… и себя. Эскель взял вторую иглу и снова наклонился над столом. – Геральт, кажется, в обмороке, держать тебя некому. Помнишь, что будет, если дернешься? – Да. Давай быстрее. – Я постараюсь…