глава 3
6 января 2026 г., 02:54
“Бабушка говорила, ему даже не нужно забираться на мост, чтобы падать.
Материк ассоциировался у Юнги с душными маршрутками. Зимой душно, летом душно. Всегда душно. Затхлый воздух щекочет затылок, на подушечках пальцев остаются красные мозоли от поручня. И разговоры там такие медленные. Будто все говорят по букве в минуту. Юнги ненавидел маршрутки. Всегда пытался забиться в какой-нибудь угол, прижать к груди рюкзак с конспектами и не пересекаться ни с кем взглядами. Там даже людей не хотелось рассматривать — все смурные и уставшие. Шпроты в консервной банке. Протухшие. Серые и с неприятным запахом. И Юнги один из них. Весь материк был для Юнги душной маршруткой. Куда не сунься он не подходил, жался к краю и не мог пошевелиться. Дышать было трудно, протиснуться к выходу — тоже. Мин переехал в столицу в девятнадцать. Юношеского максимализма у него в то время уже не осталось, весь истратил на первую попытку уехать в университет — не получилось. Пришлось ждать ещё пару лет. Семья хотела помочь, но не могла. Отпускать боялись и не отпускать боялись. Со второго раза Юнги всё-таки поступил в Корейский ведущий научно-технический институт. Клевал носом на парах, учил и заучивал до посинения, набился в ассистенты профессору и работал в ночь кассиром в продуктовом магазине нового жилого комплекса. В марте последнего года обучения в бакалавриате жизнь постепенно стала налаживаться. Профессор Ан позвал на стажировку в исследовательскую лабораторию, Мин наконец-то был в шаге от того, чтобы вывалиться на свежий воздух из душного общественного транспорта. Наконец-то был результат. Наконец-то у Юнги начало получаться. Он всё ещё брал ночные смены в круглосуточном магазине. Мыл полочки, двигал в ровный ряд бутылочки с газировкой, протирал руки антисептиком после пересчёта кассы, выбрасывал просрочку, получал мизерную зарплату, параллельно работал над дипломным исследованием и парой статей для научных журналов. Покупатели приходили часто, примерно каждые сорок минут: одни хватали быстрый перекус, другие звенели соджу в холодильниках, третьи разглядывали разноцветные пачки рамёна. В тот вечер Юнги уткнулся носом в журнал Американского института физики, который выписал благодаря профессору Ану. Единственный во всей академической группе. Мин не мог нарадоваться и перестать оставлять пометки карандашом. В половину третьего ночи дверь открылась. С улицы потянуло приятной весенней прохладой, будто кто-то нежно подул на щёки в знойный летний день. Зашуршали пачки рамёна, краем глаза Юнги заметил, что его ровный ряд содовых снова нарушили. Вздохнув, он поднялся с места, чтобы обслужить покупателя. Шаги зазвучали совсем рядом. Пришлось отложить журнал. — Это что у вас? — раздался задумчивый голос. — А? — не понял Мин, замирая с пачкой острого рамёна, который собирался пробить. — Ваш рамён? — Нет, — помотал головой молодой человек. Из-за тени капюшона даже глаз не было видно. Не получалось собрать цельный образ: только пухлые губы в свете тусклой лампочки круглосуточного, бордовый мягкий спортивный костюм и пальцы, спрятанные в рукава. — Что вы читаете? Юнги бросил взгляд на оставленный журнал. — Вестник Американского института физики, — ответил он. У него ещё тогда нос зачесался. Сильно так. Почему-то запомнилось. — О! — вдруг просиял покупатель и откинул плотный капюшон. Его лицо озарила улыбка, карие глаза заблестели интересом. — А я думал показалось! Уже совсем с ума сошёл с этой сессией. Я учусь в KAIST. Первый курс заканчиваю. — Я тоже, — зачем-то сказал Мин, пробивая лапшу и потянувшись за бутылкой Фанты. — Выпускник. — О! — снова воскликнул парень. Казалось, даже ближе подошёл. Тёмная чёлка упала ему на лоб. — А дальше куда? — В Национальную лабораторию, — нехотя пробормотал Юнги. — Правда? — Да. Три тысячи четыреста тридцать четыре воны. — А? — брови юноши смешно сошлись на переносице. — А! — он посмотрел на свои ночные покупки и потянулся банковской картой к терминалу. — Доброй ночи, — кивнул Юнги, когда оплата прошла. — Да. И вам, — неловкая полуулыбка тронула губы парня. Собрав покупки, он сделал пару шагов в сторону выхода. Юнги упал на своё неудобное дешёвое кресло, потянулся к журналу, достал из кармана сточенный карандаш. Но холодный уличный воздух так и не появился снова. — Простите… — раздалось вместо этого. — М? — Юнги поднял взгляд на того же покупателя. — У вас тут есть кипяток? — Да, вон там, — Мин кивнул на небольшую стойку с кулерами. — Спасибо, — тихо поблагодарил парень. Статью, на которой Мин остановился, пришлось читать сначала. Всё успело вылететь из головы. Он дошёл до четвёртого абзаца, когда ему в нос ударил запах горячей лапши. Перед кассой снова стоял парень в бордовом костюме. — А табурет у вас есть? — в руках у него был рамён в бумажной тарелке. — Табурет? — Юнги выглянул на высокие стулья у белой пластмассовой столешницы, прикрученной к стене у входа. — Да, табурет. — В подсобке есть. — Можно мне, пожалуйста? Юнги осмотрел покупателя с ног до головы. Вроде, вынести ничего не должен. Одежда у него, видно, дорогая. Получше, чем затёртые во всех местах джинсы самого Мина. И телефон тоже дорогой, последней модели. Странный парень, конечно, но это не дело Юнги. Поэтому Мин принёс табурет, поставил рядом с кассой и решил, что покупатель сам в состоянии передвинуть, куда нужно. Только Юнги в очередной раз открыл журнал, рядом зашуршало. Мин отвлёкся на возню с табуретом. Не прошло и секунды, парень затащил его за кассу. Уселся, положив ногу на ногу, притянул к себе лапшу и улыбнулся. — Я решил тут перекусить, — просто сказал он. — Что там у тебя? — и заглянул в журнал, оказавшись совсем близко. Юнги даже почувствовал мыльный запах шампуня от его волос. — Меня Пак Чимин зовут. Так они просидели до конца смены Юнги. Медленно листали журнал, ничего не обсуждали, порой Чимин задумчиво кивал на оставленные Мином пометки. Разошлись уже на рассвете. Чимин вновь улыбнулся, вдруг как-то несмело, и протянул Юнги руку. Кожа у него была мягкой, без мозолей от общественного транспорта. Робкие и оттого бледные солнечные лучи прыгали по его веснушкам, касались ямочки над верхней губой. — До завтра, Мин Юнги, — сказал Чимин, пальцами второй руки стукая по бейджу на груди Мина. Юнги смотрел в его глаза и уже тогда знал — в конце концов, будет больно. Но всё равно радовался обещанию встретиться. Иначе… иначе он просто не мог. За годы бессонницы Юнги приловчился — каким-то чудом поднимал себя с постели после двух часов сна, добирал энергию чёрт знает как и растворимым кофе. С недавних пор ещё витаминами недоделанного доктора. Мин никогда не отличался особой энергичностью и любовью к спорту, но форму держал. В школьные годы привил себе привычку по утрам заниматься на турнике. В университете подтягиваться было негде, поэтому Юнги отжимался между двумя узкими односпалками в комнате общежития. Потом снял квартиру, во дворе которой по случайности оказалась спортивная площадка. Юнги решил, это знак совместить подтягивания и отжимания. На руках начали прорисовываться бицепсы и грудь окрепла. Даже когда они с Чимином съехались и по утрам приходилось силой отрывать себя от мило сопящего парня, всегда завернутого в одеяло по самую макушку и практически полностью залезавшего на Юнги во время сна, Мин стойко целовал Чимина в кончик носа и выскальзывал из постели. Пока Юнги занимался на улице, Пак медленно просыпался. Застилал постель, готовил завтрак, вытаскивал коврик в гостиную. Открывал дверь на балкон, чтобы ветерок ласкал растрёпанные волосы. И к моменту возвращения Юнги уже сидел в позе лотоса с закрытыми глазами и руками сложенными у груди. Мин валился рядом: то утыкался носом в бедро, то обнимал сзади и целовал позвонки. Чимин только бубнил сквозь улыбку о запахе пота и о том, что Юнги похож на тех котов, которые мешают своим хозяевам заниматься йогой. Мин хмыкал и никуда не уходил, оставался любоваться золотой кожей и сосредоточенным выражением лица. Вздохнув и отогнав от себя ненужные воспоминания, Юнги поудобнее обхватил турник. Спортзал на «Ицаре» был огромный и почему-то весь чёрно-белый. В первое время отсутствие яркого спортивного инвентаря раздражало Юнги. Даже немного расстраивало — сплошной монохром. По глупости, он поделился этими мыслями с Намджуном. В том же году его подарком на день рождения стала ярко-красная спортивная форма. Туда входили нейлоновые штаны, куртка, шорты и в отдельном пакете лежали три длинных танк-топа. Теперь каждую утреннюю тренировку Юнги чувствовал себя кровавым месивом на снегу, но Намджуну говорить не стал. Да и перебирать не привык: подарили — радуйся. Очередное подтягивание послало напряжение в мышцы спины и груди. Турник давил на пальцы, выбившиеся из пучка пряди щекотали нос. Мин протяжно выдохнул, стараясь отогнать от лица непослушные вспотевшие волосы. С обратной стороны двери раздался писк — кто-то приложил карточку сотрудника, чтобы войти. Обычно в такую рань Юнги занимался один. Разве что пару раз в неделю компанию составлял Чонгук. Мин успел лишь нахмуриться, прежде чем в зале появился Чимин. Он был одет в спортивные штаны и широкую футболку, чёлка убрана плоскими заколками. Губы чуть опухли — искусал. Их взгляды встретились. Юнги отвёл свой первым и медленно опустился на ноги, провёл ладонями по бёдрам. — Доброе утро, — негромко произнёс он. — Доброе, — ответил Чимин и сразу отвлёкся на коврики для йоги, собранные за велотренажёрами. Не наблюдать за ним было невозможно. Юнги проследил за неловкими перемещениями Чимина по спортзалу, пока тот подготавливал для себя место. Расстелил йога-мат, придвинул два кирпичика и валик. — Ты рано, — зачем-то сказал Мин, привалившись к беговой дорожке. — Привычка, — себе под нос пробурчал Чимин, разуваясь. Носков не было. Юнги поспешил отвести взгляд от его лодыжек. А самому вдруг стало жарко, а потом резко холодно от осознания, что там — под мягкой одеждой — спрятаны его поцелуи. На Мина словно сбросили ведро ледяной воды. Он целовал его. Ночами и утрами. Водил губами по мурашкам, шептал признания и молил прикосновениями. Тонкие лучи серебрили воду в бутылке, оставленной Юнги на полу. Вообще-то, тренировка закончена, но уходить не хотелось. Он просто посмотрит. Одним глазком, сквозь пальцы, как ужастики. Сжав кулаки, Мин закусил губу. Наверное, стоило немного позаниматься на дорожке, чтобы не выглядеть странно. — Как себя чувствуешь? — голос хрипел. — Юнги, я не умираю, — вздохнул Чимин и, вопреки ожиданиям, согнулся пополам, упираясь лбом в колени. Заметив растерянное выражение лица мужчины, Пак закусил губу. — Пару лет назад добавил к йоге небольшую растяжку, — прикрыв веки, произнёс он. — Теперь лучше получается. — Ясно, — кивнул Юнги, тыкая пальцем по кнопке увеличения скорости. — Ты пришёл в зал ещё до пяти? — меняя положение, спросил Чимин. — Привычка, — на автомате ответил Мин. — Ты никогда не вставал так рано. Ты плохо спишь? Тебе вообще разрешена физическая нагрузка? Ты уже выздоровел? — на одном дыхании выпалил Пак. — Я не болел. Приоткрыв один глаз, Чимин фыркнул. Подошла очередь наклонов — сначала вправо. Ворот футболки всё время смещался, открывая миллиметры ключиц. Их Юнги тоже целовал. Блять. Мин опустил голову, рассматривая кроссовки. — У тебя до сих пор охрипший голос. — Он теперь всегда такой. — Что-то хроническое? — бросив быстрый взгляд на Юнги, спросил Чимин. — Нет. Да. Тэхён говорит, что да, — Мин пожал плечами. — Тэхён? — помрачнел Пак. — Который доктор? — Да. — Ты болен? — Чимин замер, сжимая пальцами край футболки. — В смысле… чем-то серьёзным? Тебе нужно обратно. Нужен врач. — Я не болен, — вздохнул Мин. Уязвимость сковала Чимина. Его плечи вдруг показались совсем-совсем узкими и такими острыми. Он похудел? Или так всегда было? Странное чувство. Мин думал, что даже через десятки лет сможет по памяти выбить силуэт Чимина из любого камня, а теперь не мог вспомнить ширину его плеч. Годы оставили лишь взгляд. Лишь то спокойствие, которое чувствовал Юнги, стоило им прижаться друг к другу. — Тогда что с тобой происходит, Юнги? — надломленно произнёс Чимин. — Мы не чужие люди. Нащупав кнопку отключения, Мин остановил беговую дорожку и спустился с неё. Чимин сложил руки на груди, вцепившись пальцами в предплечья. — Просто… состояние, — только и смог выдавить из себя Юнги. — Состояние? — растерянно переспросил Пак. Его глаза заметались по фигуре Мина. И, кажется, он наконец-то понял, что теперь Юнги такой. С кругами под глазами, впалыми щеками и проседью. — Как давно? — твёрже спросил Чимин. — Что? — нахмурился Юнги. — Как давно ты выглядишь, как труп? — Лишь бы подраматизировать, — Мин закатил глаза, хватая с пола бутылку воды. — Лишь бы подраматизировать? — усмехнулся Чимин, качая головой. — Это сейчас говорит человек, сбежавший от меня в Антарктиду? — Я не сбегал от тебя! — не выдержал Юнги. Он повысил голос совсем слегка, но сам дёрнулся от проскользившей в тоне злости. Не на Чимина, конечно. На себя. — Не сбегал я… — тише повторил мужчина. — Ты просто исчез! — Нет! Я… я просто… — противный скрежет пластика прошёлся по ушам, когда Юнги смял несчастную бутылку. — Исчез. Тебя даже не было рядом, когда я пришёл в себя. Ты не сказал мне ни слова. Оставил эти чёртовы ключи и пропал, — покачал головой Чимин, ещё сильнее впиваясь в предплечья. Юнги видел, как под пальцами наливались красные гроздья. — Мы расстались до… до всего. Юнги был рядом, когда Чимин пришёл в себя. Совсем поблизости. Прямо за дверью. Плакал от счастья и не смел показаться на глаза. Ненавидел себя за то, что не сберёг. — Юнги… — выдохнул Чимин, поджимая губы. — Неужели ты сам себе веришь? — глухо спросил он, проводя ладонью по лицу. За дверью снова раздался писк, и через секунду в зале оказался Ганс из команды биологов. С улыбкой на лице он пожелал коллегам доброго утра — оба отвели взгляды — и бодро потопал к соседней беговой дорожке. Юнги поспешил к выходу. Шорох торопливых шагов перебил голос Ганса: — Йогой занимаетесь? — Да. — О, я тогда лучше с вами. Только оказавшись у душевых, Юнги заставил себя сделать вдох. В ванной свет всегда был приглушён. Вокруг уже вовсю сновали полуголые сотрудники. Мужчина забрал банные принадлежности и чистую одежду, приготовленную с вечера. Затем привычный контрастный душ. Кто-то напевал в соседней кабинке. По плитке ударяли подошвами шлёпки и звонкими хлопками капли. Точно как дождь во снах Юнги. Он потряс головой, смахивая с волос мыльную воду. Мин снова принялся тереть виски, чтобы точно не осталось плохо промытых и от того жирных локонов. Опять на нос упала эта седая прядь. Раньше Мин как-то не обращал на неё внимание, а теперь она жутко раздражала. С наброшенным на плечи полотенцем Юнги вышел обратно. Волосы он никогда не сушил, но теперь размышлял — может, стоит? Если прийти на завтрак с мокрой головой, это покажется Чимину неопрятным? — Доброе утро, Юнги, — улыбнулся Хосок со скамейки. Он разложил перед собой какие-то баночки и тщательно выбирал между ними. — Доброе, — кивнул Мин. Дверца шкафчика заскрипела. Соседний был открыт. Он принадлежал Хосоку. Обычно так всегда и получалось — Юнги заканчивал принимать душ, Хосок начинал. — Да что же… — пробормотал Чон. — Всё нормально? — кинул через плечо Мин, аккуратно выставляя на полке гель для душа и шампунь. — Да, — отмахнулся Хосок. — Чимин привёз мне мои любимые скрабы, теперь выбрать не могу, — вздохнул он, продолжая вглядываться в целую витрину средств перед собой. — Чимин? — вырвалось у Юнги. — Ага, — ответил Хосок, а потом вдруг замер. — Кстати… я хотел поговорить… Точнее, извиниться. — Извиниться? — обернувшись, Мин серьёзно посмотрел на коллегу. Чон нервно заламывал пальцы. Проверив нет ли лишних ушей, он придвинулся чуть ближе. — У нас же шкафчики рядом, — произнёс Хосок, не поднимая глаз. — Я заметил у тебя там фотографию. Она же прям на дверце… Внимание привлекает. Случайно увидел, честное слово… — зажмурился Чон. — А потом, когда пару лет назад на материк возвращался, был на конференции той, помнишь? От Ок-Риджа… Смотрю, а там этот парень с фотографии. До меня дошло, что это Пак Чимин. Ну… я к нему и подошёл. Сказал, что с тобой работаю. Он удивился, спросил, откуда я и как узнал, что вы с ним знакомы. Ну, я и ляпнул. Говорю, шкафчики в душевой у нас рядом, вы мне каждое утро с фотографии улыбаетесь. Чимин рассмеялся. Спросил, где наша лаборатория. Я и ответил, что здесь, на «Ицаре». Он сразу побледнел. И вдруг как схватил меня за плечи и говорит: «Где Юнги?». Я ему, конечно, сказал, что он притрушенный, а ты уже три года трудишься здесь, на «Ицаре». Ну… а потом он мне рассказал, что вы… что размолвка между вами. Я с тобой всё это время очень хотел поговорить, но не решался. А тут… вот он сам прилетел. Юнги опустился на скамейку, закрывая лицо ладонями. «Место освободилось», «Сотрудника заменили», «Давно рвался», — пронеслись в голове слова Намджуна. Чимин планировал свой приезд на ледокол не один год. На завтраке кусок в горло не лез. Юнги сидел всё за тем же пятьдесят вторым столом, слушал тихие пререкания Чонгука с Тэхёном. Недоделанный доктор теперь переключился на Чона и что-то там у него выведывал об общем самочувствии. Хосок смущённо помалкивал. Мин его, конечно, ни в чём не винил, но на ситуацию злился. Разбирать мотивы и причины Чимина Юнги боялся. Просто надеялся, что Пак как всегда решил брать от жизни максимум и прилетел на ледокол доказывать всем, какой он замечательный и способный учёный. Вновь пытался выйти из тени знаменитого в их кругах отца. Господин Пак, в целом, неплохой мужик. И учёный авторитетный. Было несколько потухших мечт Чимина, за которые Юнги всегда злился. Но здравой частью сознания понимал: чаще всего родители ранят случайно. Первое время отец Чимина был настроен против Юнги. Возмущался, мол, сын прилип к деревенскому оборванцу. Но обижаться Мин никогда не думал. На правду не обижаются. С годами господин Пак потеплел к ним. Даже стал звонить по праздникам, поздравлял. Каждый раз Чимин так радовался, будто ему звезду с неба достали. К тому времени Юнги превратился из деревенского оборванца в подающего надежды молодого физика. А потом всё проебал. Вряд ли он сам теперь когда-нибудь сможет посмотреть родителям Чимина в глаза. Стыдно. Страшнее было, если Пак прилетел не ради собственного эго, а ради Юнги. Он не мыслил себя центром вселенной, но теперь выяснилось, что Чимин знал, с кем здесь встретится. И всё равно рвался. В таком случае, Юнги надеялся, Чимин прилетел плюнуть ему в лицо. Порошок растворимого кофе закружился в стакане. Мин подпёр щёку ладонью, пальцами другой руки рисуя по конденсату на стекле. Знакомый голос защебетал где-то рядом. Не задумываясь, Юнги поднял голову, осматривая зал. У стола с напитками остановились Чимин и Ганс. Оба уже переодеты в обычную одежду. Биолог наливал в кружку Пака кипяток и что-то рассказывал. Чимин увлечённо кивал, порой прикрывая ладонью улыбку. Юнги закусил губу. Двое простояли у автомата с кипятком ещё минуту точно. Потом Ганс указал на левый угол столовой, где обычно собирались биологи. Мин сжал в кулаке пустой пакетик от кофе. Чимин помотал головой. Пожал плечами, кивнул в сторону пятьдесят второго стола. Лицо Ганса вытянулось в удивлении. Наклонившись ближе, он что-то прошептал Паку. Чимин как-то недовольно поджал губы, но кивнул. И лёгкой походкой направился в сторону стола физиков. По коленке больно ударило, заставляя Юнги вскинуть голову на Намджуна, сидящего напротив. Ким беззвучно произнёс: «Остынь». Юнги удивлённо указал на себя. Он и не закипал. — Доброго утра всем, кого ещё не видел! — Чимин приземлился на стул рядом с Хосоком. — Смотрю, вы подружились с биологами? — подмигнул Тэхён, тут же отвлёкшись от Чонгука. — Я? — хмыкнул Чимин, открывая картонный контейнер с сырниками, и принялся выкладывать их себе на тарелку. Завтраки на «Ицаре» обычно были плотными: яйца, сосиски, бекон, овощи, каша. Но и стояли холодильники с порционно замороженными десертами, творожными массами, йогуртами. — Я про Ганса, — Ким демонстративно кивнул в сторону высокого русого мужчины, оставшегося у раздачи в одиночестве. — Он эколог. Обещал показать мне пингвинов, — пожал плечами Пак. — Юнги. Отвлёкшись от созерцания железных шкафчиков с посудой, Мин проскользил взглядом к Чимину. Вдруг подумалось, как давно Юнги не ел из каких-нибудь безвкусных ярких тарелок. Как были у него дома, в маленькой деревне, где он и брат жили с бабушкой. Каёмку всегда украшали витиеватые узоры, цветочки и линии. На «Ицаре» посуда была только белая. — Юнги, — снова позвал Чимин. — М? Их взгляды встретились так привычно, что закололо в груди. — Хочешь? — Пак посмотрел на сырники. — Мне много. — Угум, — Юнги кивнул, забирая у Чимина контейнер. Он наколол кусочек на вилку и снова стал разглядывать столовую. Намджун опустил голову, пряча улыбку. Завтрак Юнги вот уже четыре года состоял из растворимого кофе и грустных вздохов. Но уловки Чимина всё ещё работали. Киму всегда было интересно, Мин понимал и подыгрывал или действительно вёлся. Постукивая пальцами по столу, Чимин довольно наблюдал, как Юнги жевал кусочек за кусочком. Тэхён даже замолчал на полуслове, переключаясь на своего самого вредного пациента, после чего с интересом стал разглядывать ок-риджского учёного. — Так… — протянул Ким, — значит, вы знакомы? — Знакомы, — сделав глоток чая, ответил Чимин, даже не посмотрев в сторону доктора. — А я думал, Юнги некуда возвращаться, — приподнял брови Тэхён. Щёки Юнги тут же зарделись. Раздражение метнулось взглядом к доктору. — А вы, смотрю, очень интересуетесь? — Пак сложил руки на груди. Лицо вытянулось в недовольстве. — Когда он еле доползает до каюты, невольно начинаешь, да, — повёл плечом Тэхён, возвращаясь к своему завтраку. Рядом тяжело вздохнул Чонгук. Юнги безмолвно с ним согласился. Велика вероятность, что, если эти двое сцепятся, их потом придётся оттаскивать за шкирку. — Разве не в ваши обязанности входит не допускать такое состояние у сотрудников? — уголки губ Чимина опустились. — В вопросах ненависти к себе я бессилен, — сорвалось грузным камнем. Вилка Чимина со звоном ударилась о тарелку. — Что вы говорите! При всех! — Тише, — потянувшись через стол, Юнги мягко обхватил его запястье. — Тише, Чимин. Напряжение затрещало. Повезло, что остальная часть столовой не обратила на них внимание. Хосок испуганно посмотрел на пальцы Мина, сомкнувшиеся вокруг тонкой руки. — Что он себе позволяет? — глухо и как-то болезненно вымолвил Пак. — Почему он такое говорит? — Потом, — вздохнул Юнги. Не удержавшись, он коротко погладил нежную кожу. — Не бери в голову. От возмущения Чимин сморщил нос и сжал между зубами нижнюю губу. Ещё несколько секунд он смотрел на вернувшегося к завтраку Мина, а потом вскочил и через мгновение скрылся в коридоре. — Доволен? — фыркнул Чонгук. — Что я сделал-то? — закатил глаза Тэхён. — Приехал весь расфуфыренный, надо было его на место поставить. — За счёт Юнги? — нахмурился Чон. — Очень умно. — Ладно, успокойтесь, — перебил Намджун. — Тэхён, не лезь, куда не просят, понял? — Да это он начал со мной так разговаривать, будто я жвачка на его дорогих туфлях! — Он не хотел, — тяжёлым вздохом перебил Мин. — Просто… он, когда нервничает, может не замечать за собой. Он, как бы… из высшего общества. Там у него все так разговаривают. — Из высшего общества, — пробурчал Тэхён. — Хён, а он тебе вообще кто? — Близкий человек, — произнёс Юнги, игнорируя печальные взгляды собравшихся. — Раньше был. — А? — не понял Ким. — А… Так вы, что, вместе были? — Угум. С противным скрипучим звуком Мин отодвинул стул, переложил сырники из тарелки Чимина в контейнер. Остывший кофе теперь пах, как кусок жжённой резины, поэтому Юнги решил, что допивать его всё равно не было смысла. — Я пойду, — сказал он. Где находилась каюта Чимина, Юнги не знал, но должен был хотя бы отдать сырники. Хотя бы украдкой глянуть, как он там. Кому должен? Наверное, себе из прошлого. Если бы тот Юнги узнал, что настоящий сотворил с Чимином, пришиб бы без раздумий. Мин собирался выхватить кого-нибудь из коллег — спросить, в каком крыле заселили ок-риджскую делегацию. Не успел. Чимин нашёлся сам. Замер посреди холла и несмело заглядывал в кулуары. — Заблудился? Чимин обернулся. Всё такой же хмурый и раздражённый. Слова Тэхёна его задели, разожгли в сердце противную боль. Такую, как появляется, когда случайно отрываешь заусенец. Ноет и ноет. Ноет и ноет. И уже самому ныть хочется. Мин был уверен: тлеющие чувства к нему могли ощущаться только так. — Что говорил этот недоделанный доктор?! — сразу же воскликнул Чимин. — Чего ты лыбишься?! — Я тоже его так называю, — нежность заткнула здравому смыслу рот и пробралась в голос. — Потому что он такой и есть! Юнги, — Чимин подошёл ближе и ткнул пальцем в грудь мужчины, случайно вдавливая в кожу крестик, спрятанный под свитером. — Не заставляй меня злиться. О чём он говорил? — Ни о чём. Просто возомнил себя великим и всемогущим, — пожал плечами Мин. — Я же вижу, — покачал головой Пак. — Я же вижу, что тебе плохо. Плохо? Юнги опустил взгляд на контейнер с сырниками. Поджал губы, провёл по ним кончиком языка — сплошные трещинки да ошмётки сухой кожи. Плохо. Ну да. Наверное, он ближе к «плохо», чем к «хорошо». Юнги давно уже не был хорошим другом, человеком, физиком. Он был изнывающим и тоскующим чувством. Нарывом на запёкшейся ране. Набрав воздух в лёгкие, чтобы попытаться объяснить, что всё в норме, Юнги вдруг покачнулся. Первая мысль: снова поплохело и он вот-вот опозорится, потеряв сознание. Но оказалось, это Чимин налетел на него, хватаясь за талию. Прижался щекой к груди, сжал пальцами свитер. Волосы у него пахли так же вкусно, как раньше. Какими-то ягодами. — Всё в норме, — ведомый слабостью перед давним бессмертным чувством Юнги притянулся ближе. — Хватит волноваться обо мне. — И чуть тише: — Ты больше не должен. Несколько секунд Чимин ничего не отвечал. Заставил себя открыть покрасневшие глаза и проглотить обиду, что беспокойной бабочкой била по сердцу, оставляла горячие синяки. — Прости, — не поднимая взгляда, Чимин отстранился и сделал пару шагов назад. — Проводить тебя? — спросил Юнги. — Да, пожалуйста. — Номер каюты? — Двести шесть. — Пойдём, — кивнул Мин. По утрам вся жизнь «Ицара» сосредотачивалась в рабочих блоках, поэтому коллеги им почти не попадались. Чимин рассматривал каждый уголок, даже спрашивал у Юнги какие-нибудь незначительные вещи, вроде «стены всегда были серыми?», «на ледоколе есть электрик?» и прочие интересные только ему мелочи. Невольно вспоминались первые годы их знакомства, когда Чимин хвостиком ходил за Юнги по круглосуточному магазину и так же стремился узнать каждую деталь. Мин и тогда и сейчас, конечно, отвечал на все его вопросы. И тогда и сейчас боялся допустить мысль, что Чимину интересны вовсе не комнаты, через которые они проходили. Двести шестая каюта оказалась ближе, чем оба желали. Ничего примечательного в ней не было — такая же, как везде, дверь с замком. Дальше — узкий коридор: двести седьмая, двести восьмая, двести девятая — всё одинаковое. — Мне повезло, — заговорил Чимин. — Живу без соседа. Ты один в каюте? — Последние пару лет один, — кивнул Мин. Губы Пака слегка надулись, он пошкрябал ногтем заусенец на большом пальце. Передёрнул плечами, будто от холода. — А до этого? — С Намджуном. Он к Джину переехал, — объяснил Юнги. — Я уж подумал… — неловко пробормотал Чимин. — Ладно, — Мин засунул руки в карманы брюк. — Пойду работать. Чимин кивнул. Просто уходить было странно. Или не хотелось. Юнги не мог разобрать, вот и стоял, всё разглядывая веснушки на переносице Чимина. — Перед Тэхёном извиниться нужно, да? — едва слышно спросил тот. — Это твоё дело, — пожал плечами Юнги. — Угум, — покусывая нижнюю губу, обронил Пак. — Мне стало обидно за тебя. — Знаю, — с хрипом выдохнул Юнги. — Не обращай на него внимания. Он просто… такой. Мы уже привыкли. Только Чонгук никак не смирится. — Тебе, наверное, работать нужно, да? — Чимин наконец-то поднял взгляд. Его глаза будто впились именно в эту седую прядь, заправленную за ухо, но всё равно чуть задевавшую скулу. Непослушную. Лишнюю. Подтверждающую, что они не были рядом друг с другом не день и не два, а целых четыре долгих и морозных года. — Нужно. В рабочий блок Юнги шёл медленно. Разглядывал гладкие стены, один раз даже остановился у иллюминатора. Лёд блестел километрами. Небо растянулось ещё дальше. Что, если… уехать? Вернуться на материк, навестить брата. Уволиться из лаборатории к чёртовой матери, привести в порядок бабушкин дом, купить посуду c каёмкой и просто жить. Юнги высадил бы огород, собаку завёл бы. Мин опустил взгляд на бледные руки, перетянутые синими венами. Постоял так ещё пару минут и вновь поплёлся к своему рабочему месту, снова и снова размышляя о пройденном пути и каждом забившемся в подошву камне. Одна из вещей, о которой Юнги совсем позабыл за время жизни на «Ицаре», — мягкость. Мягкость простыни, подушки, вкуса кофе, не застиранной одежды, прикосновений. Кончики пальцев Мина привыкли бить по жёсткой клавиатуре, дотрагиваться до твёрдых материалов и толстых папок с отчётностью. Жизнь на ледоколе не была плохой, нравилась и подходила Юнги. Но здесь даже не было мягкой, плавной смены дня и ночи. Утро = работа; ночь = сон; утро = работа и так до бесконечности. А волосы у Чимина были мягкими. И кожа на запястье, которое Мин держал всего несколько секунд, тоже была мягкой. Но даже этот день остался колкостью — крестик впился Юнги в грудь. — О, хён, ты в блок? — из-за угла вышел Чонгук, в руках у него был узел каких-то толстых проводов. Виски чуть вспотели, глаза покраснели. — В блок, — кивнул Юнги. Они поравнялись, и пришлось идти чуть быстрее. — А тебя почему в зале утром не было? — вспомнил Мин. — Да… — Чонгук дёрнул плечом, — работал вчера долго. Проспал. Не переживай, хён. — Ты только не перетрудись, хорошо? Не надо. Не ковыряй себе душу работой. — Красивая фраза. — Бабушка так говорила. Кто б её слушал, — хмыкнул Юнги. — Точно, — улыбнулся Чонгук, удобнее перехватывая провода. На пальцах у него потрескалась кожа. Юнги как будто впервые посмотрел на Чона, отбросив его работу. На уставшего паренька с чёрной слегка кудрявой чёлкой, впалыми щеками и доброй улыбкой. Чонгук из тех людей, которых сложно назвать как-нибудь, кроме «хороший». Просто хороший. Старательный. Трудолюбивый. И с таким печальным пронзительным взглядом, будто в нём спрятался кладбищенский графит. — Тебе помочь? — спросил Юнги, уже потянувшись. — Не надо, хён. Осталось всего ничего, — Чонгук снова улыбнулся. Он, вообще, часто улыбался. Намного чаще, чем процентов семьдесят пять от всех сотрудников ледокола. Может быть, потому что был одним из новеньких. Хотя Юнги не улыбался ни в первый год работы, ни в последующие. Неспециально. Просто всё думал, как там… та жизнь, которую он оставил в Сеуле. Пускай и размышлять об этом было бессмысленно. Не помогали никакие попытки убедить себя в том, что в какой-нибудь параллельной вселенной его квантовый двойник сжимал ладонь Чимина. Его квантовый двойник смог взять на себя ответственность. Вину. И всё же Юнги хотелось бы верить, что где-то всё было иначе. Где-то всё было правильно. Максимум, который Мин допускал для себя в этой реальности: паук, заблудившийся на кухне их старой квартиры. Ему было жаль, что он там оказался. И ему было жаль, что он портил светлый пол своей несуразной чёрной тенью. Такие же мысли его посещали в детстве. Брат уходил работать в ночь, бабушка едва отсчитывала деньги на хлеб, но они оба пытались поставить Юнги на ноги: купить ему школьную форму, насобирать хоть немного на какое-никакое образование. Они знали, что потом, в будущем, он хотел уехать. Что ему нужно уехать. Они жертвовали. Или это Юнги паразитировал. Мин никогда не преследовал цели уйти. Наверняка, у него задрожали бы пальцы, если бы он схватился за лезвие. Или он впился бы ногтями в ограждение моста. Он не смог бы сделать ещё больнее близким людям. Сначала его брат, а потом Чимин, Намджун, Сокджин, все они были слишком к нему привязаны. Тогда он точно осел бы пылью на их лёгких. Но, видимо, тёмное, грязное, выпачканное в кровь сознание Юнги придумало другой способ сломаться — обесценить себя и всё, что он делал. Чтобы ему было больнее, чем физически. Разлюбить реальность и лечь на не заправленную постель. Запретить себе добиваться и верить. Он не мог, понимаете? Он разучился. Или не умел. Не умел слышать себя... ничего дельного не умел. Замечания делал невпопад, работал средненько, мешался под ногами. Только наблюдал за другими и ковырял в себе грязными руками. Юнги грубый и слабый, стремящийся к одиночеству. Неспособный ни на что, кроме жалости и драматизма. Заполняющий себя болью и болезнями. Это то, что у него не получалось изменить в себе с детства. У него есть маленький шрам на губе. Его сейчас совсем не видно, но если приглядеться, левый уголок нижней губы чуть кривоват. Когда Мину было лет шесть, он два раза ездил с братом на подработку в другой город. Там на рынке был порожек из плитки. Два раза Юнги спотыкался об него и разбивал губу в одном и том же месте. Так глупо причинял себе боль. Бабушка говорила, ему даже не нужно забираться на мост, чтобы падать. В подростковом возрасте Мин часто думал о своей смерти. Не как о чём-то возможном, нет. Просто эти мысли ходили с ним за руку, как надзиратели. Его родители никогда не хотели, чтобы он жил. Он был пьяной случайностью, и это сжирало его с самого начала. Может, печаль, как вирус, передалась ему от всех злых криков, которые звучали вместо колыбельных. Юнги, правда, никогда не хотел быть таким, просто почему-то так получалось. Он не знал, как по-другому. Привык стоять в углу коленями на соли. Юнги будто дрался сам с собой то за жизнь, то на смерть. Отвоёвывал себя у себя. И никак не мог понять зачем. Пока не встретил Чимина. Пак не был волшебной таблеткой или всесильным лейкопластырем, он просто... верил в жизнь и людей даже после того, как они бросали его в стену. Верил даже с железками в сердце и большими шершавыми шрамами. Вечно раненый и перештопанный Чимин захлёбывался собственной болью, но продолжал подкармливать уличных котов. Ещё до трёх лет Пак перенёс четыре открытые операции на сердце. Врождённый порок. Впервые увидев шрам, рассекающий грудную клетку, Юнги едва не потерял сознание. Чимин всё время отмахивался, говорил, что совершенно здоров, это просто напоминание любить жизнь, любить родителей. Говорил, ему повезло быть ребёнком из обеспеченной семьи. Повезло, что быстро нашли хороших врачей. А сам он уже и не помнил, каково лежать в больнице месяцами, каково проходить реабилитацию. Чимин говорил, что у каждого своя история. Его история такая, какая есть, и вовсе она не грустная, просто с небольшими корягами, случайно оставленными судьбой кляксами и гиперопекающими родителями. Он не играл с ровесниками, сидел на домашнем обучении и едва ли не на коленях умолял позволить ему учиться в университете, как все нормальные люди, но это не делало его жизнь плохой. По его мнению, её не делали плохой и люди, которые называли себя друзьями, и потом оставляли одного в клубах, чужих домах, испуганным и растерянным. Пак смеялся, называл себя мажором, шутил что-то о клише и сериалах. «Так у всех, ничего страшного». «Не зря же мне папа с детства твердит, что всем нужны только наши деньги». Чимин не считал себя сильным. Юнги слушал его воспоминания, рассказанные сонным голосом. Разглядывал его лицо и клялся себе беречь. Клялся говорить, что ценит сильнее, чем когда-либо мог бы объяснить. Клялся рассказывать искренностью и поцелуями, какой он прекрасный. Сколько себя помнил, Юнги относился к жизни настороженно, но мир в глазах Чимина он любил. Этот мир хотелось узнавать. После таких разговоров Чимин всё время смахивал слёзы с щёк Юнги и чмокал в губы, прежде чем прошептать: «Тебе было не легче». Мин тоже не играл с ровесниками. С оборванцами не играют. В школу ходил, конечно, но друзей ему это не добавило. В университет поступил чудом. Пронизанные смешком Вселенной они были совсем разные, но в то же время так похожи. Смотрели друг на друга бессонными ночами и улыбались. В конце концов, есть кто-то ещё, кто борется сам с собой. И с этим можно жить. В конце концов, Юнги так жил уже тридцать три года. И Чимин тоже так жил. В конце концов, они полюбили шрамы друг друга. В конце концов, они встретились. Вопреки всему.
