молиться вопреки

“По старой привычке.

      Намджун размазывал по тарелке картофельное пюре. Зачерпывал краешками зубцов вилки и тянул вдоль. Голова опущена, глаза неотрывно следили за бледным следом. За столом все молчали. Обычный завтрак напоминал цирковое представление, не меньше. Все с ровными спинами, нетронутыми порциями и тяжёлыми вздохами.       Может, им и было о чём поговорить. Может, даже следовало. Но любые попытки стали бы жалкими, несуразными, с налётом плесени на словах и мыслях.        Чимин снова сидел за одним столом с коллегами, Тэхён со вчерашнего дня так и не появлялся нигде, кроме медицинского крыла. Перед тем, как отправиться в каюту, Юнги заглянул в его кабинет. Уперевшись лбом в сложенные руки, Ким спал. У него под щекой смялись какие-то бумажки, брови не прекращали хмуриться.        Всё ещё было тяжело осмыслить произошедшее… происходящее. Всё ещё щемило сердце от неправильности, от неестественности. Мин смотрел, как чернеет кипяток в его стакане, запах кофе становился всё насыщеннее.        Вроде бы, до этого грудь тянуло уже десятки раз. Десятки раз Юнги испытывал боль. Десятки раз думал, что так скручивать не может. Десятки раз ошибался. И всё равно эти чувства вытягивали из него всё живое. На время оставляли только обглоданный скелет.         Юнги ведь взрослый человек. Почему же у него не получалось просто… жить. Почему не получалось твёрдо стоять на ногах. Вопросительные знаки здесь лишние – потому что в ответах нет места точкам.        Кажется, Юнги всегда будет одной рукой тянуться к чему-то светлому и доброму, а второй – впиваться в собственную ладонь, чтобы остановить. Чтобы не позволить. Ну почему так? Юнги самому знать бы ответ. Нам всем знать бы ответ, почему порой кажется, что в нас нет ничего, кроме слабости.       Адам, прародитель человеческого рода, замер во время последнего шага, не так ли? На знаменитой фреске Микеланджело. Ему остаётся одно секундное движение и тогда он коснётся Господа. Но творец не позволил.        Может быть, и у нас так. Мы не осмеливаемся сделать шаг. Топчемся на месте; гадаем, равен ли следующий последнему. А когда кажется, что мы обошлись без этих сложностей, что можем глубоко и смело дышать, нас отбрасывает назад. И так по кругу. Сломанные мы механизмы или прячущие праведный страх люди — остаётся только размышлять.        Отставив стакан, Мин ещё раз посмотрел на Чимина. Возвращаться к нему взглядом и мыслями было так же трогательно, как вспоминать о редких радостных моментах детства. Когда они с Гэмдже гуляли по берегу, собирали маленькие камушки и придумывали булыжникам имена.        Воздух пах солью и немного дождём, солнце не выглядывало из-за облаков, на коленках болели синяки и в ушах шумели голоса взрослых, но счастье всё равно находило пути к детскому сердцу Юнги. Обвивало его кожу лечебными нитями.        Чимин был свежим воздухом и робкой надеждой на будущее.        Пак моргнул, быстро обводя столовую печальными глазами. Наткнувшись на Юнги, Чимин попытался улыбнуться — уголки губ едва заметно дёрнулись. Мин легонько кивнул и поднялся, забирая с собой отложенный для доктора завтрак.       Ким, на удивление, был за пределами медицинского блока. Привалился спиной к одному из иллюминаторов в коридоре и безотрывно смотрел на пустую стену перед собой. Холодные лучи проходили сквозь него, затемняя усталость во взгляде.        — Я принёс тебе завтрак, — хрипло произнёс Юнги, останавливаясь рядом.        — Спасибо, — механически ответил Тэхён.        — Угум, — Мин неловко пожал плечами.        Оглянувшись по сторонам, доктор зашуршал пакетом. Он достал оттуда ложку и миску с кашей.        — Кипяток мне не разрешили вынести из столовой, — снова заговорил Юнги. — Но ты можешь выпить чай или кофе в нашем блоке.        — Спасибо.        — Угум.        — Мне так сильно хочется курить, что я готов выгрызть айсберг, — выдохнул Тэхён, глухо ударяясь затылком о плотное стекло.        — У меня остался мармелад. Хочешь? — предложил Мин, доставая из кармана уже распечатанный небольшой пакетик.        На губах Кима мелькнула слабая улыбка. Он потянулся за несколькими разноцветными пластинками. Такие им выдавали каждый день из-за содержания агар-агара. Ицаровцы часто шутили, что это для них нечто вроде никотинового пластыря.        — Как Пак? — тихо спросил Тэхён.        — Вроде, неплохо, — пожал плечами Юнги.        Тэхён хмыкнул, и они погрузились в тишину — гудение.        — Почему вы расстались? — вопрос прозвучал как-то уязвимо и, вроде, достаточно громко, но совсем не твёрдо. — Это связано с его облучением?        — Отчасти, — Мин опустил глаза. Ещё неделю назад Тэхён был последним человеком, с кем он позволил бы себе говорить о случившемся. Но теперь… кажется, у них болело где-то совсем рядом. — Я… да ты и сам меня знаешь.        — Нет, — покачал головой Ким. — Не знаю. А после того, как на «Ицаре» появился Чимин, совсем уж запутался.        — Он – лучшее, что случалось со мной, — сорвалось с мыслей Юнги.        — Всё ещё?       — Конечно.        — Почему тогда? — нахмурился доктор, шаркая подошвой по гладкому полу.        — Потому что я никогда не стану лучшим для него? — Мин упёрся взглядом в мозолистые ладони.        — Юнги… — выдохнул Тэхён, полностью разворачиваясь в сторону мужчины, — не глупи.        — Мы вместе с его восемнадцати, — задумчиво произнёс Юнги, смотря через плечо на режущее по глазам сплошное белое полотно за иллюминатором. Ему не очень хотелось делиться, но и напрямую спросить Тэхёна об отношениях с Чонгуком он не решался. — Были. За это время я не сделал для него ничего. Ничего хорошего.        — Он прилетел за тобой в грёбанную Антарктиду, — хмыкнул Ким. — Поэтому я тебе не верю. Это во-первых. А во-вторых, ты не дорогой пылесос, на который потратили все сбережения, ты не должен ничего и никому. Даже если это Чимин.        — Ну… — закусил губу Мин, но со словами не нашёлся.        Может, в каком-то смысле Тэхён был прав. В каком-то дурном смысле, которому Юнги никогда не учили. В котором Юнги всегда сомневался. На который никогда не надеялся.        — Знаешь, Юнги, я тебе не судья, — выдохнул Тэхён. — Да никто тебе не судья, чего уж тут. Но у меня есть глаза, уши, мозг. Я замечаю. Я вижу чуть-чуть дальше своего носа. И вот, что хочу сказать, — Ким с силой закусил губу. Из трещинок выступили красные капли. — Пожалей себя и живи спокойно. Признай просто, что хочешь быть любимым. Признай, что оплакиваешь какую-то не случившуюся часть себя. Полегчает, — со вздохом Тэхён похлопал его по плечу. И тише добавил: — Повзрослеешь.        Моргая то ли от набежавших слёз, то ли от странного наплыва дереализации, Юнги проводил взглядом спину доктора. У Кима была хорошая осанка. Длинные нежные пальцы, юркнувшие в карманы брюк. Толстый кожаный браслет на запястье. Напряжённая шея и, кажется, небольшая татуировка за ухом.        Мин даже не знал, сколько Тэхёну было лет. До этого момента как-то совсем не размышлял об этом, совсем не думал. Он ведь хотел поддержать парня, по-своему утешить и подсобить. А получилось как-то наоборот. Может, потому что Юнги всегда будет в позиции маленького ребёнка? Того самого. Неслучившегося. Которого не полюбили. Которого не жалели.        Седая прядка опять щекотала лоб. Надо же. У Юнги уже седая прядка, а он до сих пор боится думать о боли, цапнувшей его за сердце, когда ему было пять. И сколько он из-за этого потерял — страшно припомнить.        Скользя взглядом по плотно закрученным креплениям ледокола, Мин думал: страшно, но, может, стоит? Где его собственные крепления? Где хотя бы шурупы, которыми их можно сохранить? Никакие бинты и нитки Юнги уже не помогут. Чтобы его залатать, нужны железки.        Тэхён был прав: курить хотелось жутко. Согреться. Почувствовать тепло на кончиках пальцев и мягкую горечь где-то в душе.        — О, Юнги, мы как раз тебя искали, — едва отрывая глаза от айпада, Хосок дёрнул Мина за локоть. — Уже начинаем.        Сначала Юнги растерялся. Огляделся по сторонам, будто разбросал по коридору свои странные мысли. Но ничего там не было, кроме бледных плоских лампочек на потолке и твёрдо вкрученных в пол плинтусов.        Чон, не сбавляя скорости, тянул Юнги за собой. И только, когда на дверях мелькнула табличка «Конференц-зал», до Мина наконец-то дошло — пришло время для научных докладов. Никто ничего не отменял. Нужно было выйти в центр зала, встать перед не всегда заинтересованными взглядами, пока за спиной включался огромный экран с презентацией. Презентацией, сделанной для Юнги Чонгуком.        Нужно было прочитать доклад. Мина вдруг прибила мысль: ведь такой же просто доклад читал и Энрико Ферми. Думал ли он тогда о том, что его детище ненароком убивает?       Все они читают и читают эти свои доклады, портят и портят зрение, пальцы, собственные жизни, чтобы однажды их задело собственное оружие.        Они всегда первые, кого касается волна. Они — те, кого сжигает заживо, и те, кого медленно тянет за собой угасание. Те, кто поправляют бумаги в ровную стопку, откашливаются и начинают говорить. О том, что с разной скоростью, но необратимо отбирает у них жизнь.        Юнги надавил кончиком большого пальца на ранку, оставшуюся от кожи, оторванной вокруг указательного. Тихие разговоры совсем немного перебивали звук документального фильма о том, как строили «Ицар». О их лаборатории в Сеуле. О том, как всё начиналось.        Чимин сидел в последнем ряду, через стул от какой-то коллеги, Мин не запомнил имени. На бледном лице Пака отражались цвета картинок, мелькающих на экране. Это напомнило Юнги их совместные вечера, когда они лежали в подушках на полу, выводили на белую стену фильмы и мультики дешёвым проектором. Чимин всегда хохотал на глупых шутках Definitely, Maybe с Райном Рейндельсом и сыпал крошками от чипсов на плед. И морщинки у него были от смеха, а не от тяжёлых мыслей.        Будто почувствовав взгляд, Чимин обернулся. Юнги остался стоять недалеко от дверного проёма и почему-то так и не удосужился проверить презентацию, поискать в гугл-документах текст, который подготовил для выступления. Он смотрел на Чимина не в силах оторваться хотя бы на секунду. Он никогда не мог.        Но после фильма Намджун неизбежно начал свою очередную речь о мировом вкладе учёных, о красотах Антарктиды и мощи «Ицара». Барабанные перепонки резал скрежет его вилки на завтраке. Всё было каким-то прозрачным, искусственным и глухим. Мин не мог разобрать его слов, не мог разобрать лиц присутствующих.        Вроде бы, он смотрел на Джина, с важным видом объясняющего что-то помощникам, видел Хосока, суетящегося с программой конференции в потных ладонях. Видел ок-риджских учёных, готовящихся к докладам после Юнги. Но всё это казалось размытыми бесформенными пятнами. Неясной дымкой. Низким серым туманом. Надо же, Юнги так давно не видел ничего, кроме тумана.        — Передаю слово моему коллеге, прекрасному учёному, Мин Юнги, — послышались общие слова Намджуна. Он, конечно, говорил не как обычно — смято, скомкано.        Боже, Юнги впервые в жизни хотелось потянуть за уголки этой безмолвной и безликой тревоги, как за скатерть, и чтобы всё рухнуло и разбилось вдребезги, наконец-то заполняя собой тишину. Но этого, конечно, не произошло.        И тишину разбавил сиплый голос Юнги. Мин вдруг вспомнил, что он совсем в неподобающем виде: тёмных джинсах и растянутом чёрном свитере. Всем было на это плевать. Они слушали его выступление, а сам Юнги перебирал докладом свои косточки.        Он знал, что Чимин смотрел на него. Вместе с остальными, но иначе. Юнги знал, как Чимин на него смотрел. От этого становилось ещё больнее. Стягивало ещё сильнее.        На конференциях, где выступал Юнги, Чимин всегда садился в самый конец зала. Он чуть опаздывал, потому что спешил после пар, но был не в силах перелететь толкучку в метро. Поэтому он осторожно притворял за собой широкие двери, чтобы не помешать присутствующим. Мягко опускался на стул, оставляя рядом сумку с конспектами, и смотрел так очарованно, будто Юнги, нескладный двадцатилетний парнишка, признавался ему в любви, а не бормотал о нейронах и атомах.        После конференций они — слегка соприкасаясь мизинцами — шли в круглосуточный, где продолжал работать Мин и, пока не было наплыва посетителей, отмечали успешный вечер одной дешёвой острой лапшой на двоих. Чимин кривлялся и перегибался через кассу, оставляя поцелуи на краснеющих щеках Юнги. Они были самыми счастливыми.        — Можно?        Тусклый свет, падающий на кожу Чимина с коридорных ламп, был ничуть не хуже лунного, что запомнился Юнги вместе со всеми их ночами. Он смотрел на едва виднеющиеся родинки, на покрасневшие усталые глаза и покусанные губы.         Все три часа после конференции Мин снова безвылазно провёл в блоке физиков за документацией и вознёй разговоров о Чонгуке. Честно говоря, когда Юнги встал с кровати, чтобы открыть дверь, в которую постучали, он надеялся, что это будет кто-нибудь, кто скажет ему, что Гуки очнулся и уже скачет по коридорам «Ицара» с приветливым «Доброго вечера!».        На пороге стоял Чимин. В неудобных джинсах и растянутой футболке, которую Юнги когда-то называл своей. Чимина он тоже когда-то называл своим, и эта мысль показалась такой нелепой. Юнги пришлось опустить взгляд, чтобы ненароком не выдать её Паку по старой привычке — рассказывать ему всё.        В руках Чимин сжимал пачку «Шин Рамёна». Он комкал края, из-за чего те хрустели на весь коридор. Даже громче, чем вопрос Чимина.        — Конечно, можно, — опомнился Мин. На шее у него до сих пор висело полотенце, мокрые волосы он зачесал назад, успел переодеться в пижаму. — Проходи.        В каюте у Юнги всегда было прибрано. Вещей практически не было, разве что обувь разбросана у шкафа. Мужчина быстро шагнул в ту сторону, задвигая ступнёй кеды и кроссовки.        — Ты хорошо выступил, — неловко произнёс Чимин, осматриваясь. Плечи всё больше напрягались.       — Неправда, — усмехнулся Мин, упираясь взглядом в ножки небольшого стола, подпирающего стену. Маленькая, робкая улыбка так и осталась в уголке его губ.        — Они ничего не заметили, — пожал плечами Пак.        — Наверное.        — Я не мог уснуть, — тихо признался Чимин. По старой привычке?       — Я тоже, — тут же ответил Юнги.       — С тех пор, как ты ушёл. Всё это время я не мог уснуть.        — Я…       — Я принёс лапшу, — перебил Чимин, уже чуть вытягивая лицо, чтобы осмотреть комнату на наличие чайника. — Хочешь? Давай заварим?       — Да, — выдавил из себя Мин. — Давай.        Он щёлкнул по электрическому чайнику, Чимин снял крышку с упаковки и засыпал в картонную миску приправу. Хорошо было чувствовать присутствие друг друга и притворяться, что всё в порядке.        Только каюта отдавала холодом, темнотой и одиночеством. Мин не мог отделаться от мысли, что его лицо такого же серого цвета, как стены, окружившие их со всех сторон. Впервые он почувствовал, что он заложник этих стен. Что руки закованы.       Чимин уселся с лапшой прямо на постель и Юнги умостился рядом, подставляя лицо горячему пару, поднимающемуся вверх полупрозрачной дымкой. Примерно такая, наверное, осталась от их чувств.        Деревянные палочки, принесённые Чимином, не звенели, как железные, которыми они временами ели в столовой. Острые специи ударили в нос, вкус прошлого — в голову.        — Откуда у тебя? — спросил Юнги, морщась от жгучей приправы на языке.        — Лапша? — пережёвывая, пробубнил Чимин.        — Да.        — Привёз с собой.        — Ммм, — понятливо протянул Юнги.        Свет не включали. Оба сидели в позе лотоса и даже слегка соприкасались коленями. Клеить разговоры даже не пытались. Чимин безмолвно попросил побыть рядом, Юнги никогда не смог бы отказать.        Тяжело было не цеплять взглядом родные чёрточки и привычки. Не пытаться уловить знакомый аромат одеколона Пака. Вело от одной только мысли, что они снова так близко. Вело и потряхивало.       — Как родители? — внезапно спросил Мин, когда палочки уже цеплялись за пластмассовое дно миски.        — Потихоньку, — качнул головой Чимин. — Заняты то дачей, то препирательствами.        — Ясно.        — Ты давно виделся с Гэмдже? — Чимин сделал вид, что занят рассматриванием маленьких кусочков соевого мяса.        — В прошлом году. У него родилась дочь. Ей уже три.       — Правда?! — счастливо заулыбался Пак. Глаза превратились в щёлочки. — Такое счастье! Вы созваниваетесь?       — Раз в месяц.        — Поздравь от меня обязательно.        — Гэмдже часто о тебе спрашивает, — вырвалось у Юнги. Он тут же пожалел, сосредотачиваясь на том, чтобы захватить достаточное количество особенно разварившейся лапши.               — М, — закусил губу Чимин. Пару минут он просто сидел, нахмурившись, и буравил складку на заправленном одеяле. — Можно я спрошу?       — Да, — выдохнул Мин.        — Ты говорил с ним о нас после всего? — в голосе сквозила надежда.        — Нет. Мне жаль, — чувствуя, как внутри рушится стена. Точно кто-то со всей силы припечатал к ней кувалду. Словно весь щебень и вся пыль попали Юнги в глаза, просочились в горло, заставляя кашлять до тех пор, пока из него не выйдет вязкой слюной вся вина. Так и задохнуться недолго.       — Перестань, Юнги. Тебе не за что извиняться.        — Есть за что. Я не рассказал Гэмдже о нас. Вспылил в тот день. Это было ужасно. Я совсем не хотел этого. Совсем не хотел.        С мягким шорохом Чимин придвинулся ближе. Какая-то часть Юнги понадеялась, что сейчас он опустит голову ему на плечо, но Пак только обвёл взглядом лицо и нежно коснулся волос.        — Высохли, — почти ласково улыбнулся он, проводя по прядям ладонью. — Мне нравится, — прошептал Чимин, слегка дуя на седой локон. — Не могу объяснить, но мне нравится.        А потом, оставив миску в руках Юнги, сел за его спиной. Пальцы забегали в волосах, короткие ноготки зачесали локоны на висках, прошлись от макушки вниз. Чимин разделил волосы на три части и принялся плести косу.        Отставив тарелки, Юнги подтянул к себе колени, обнял их и прикрыл глаза. Так было легче представить, что он дома. Порой кончики пальцев Пака случайно задевали лоб. Они были прохладными, но почему-то грели.       — Расскажи мне про «Ицар», — тихо попросил Чимин.        — Я очень по тебе скучал, — Мин почувствовал, как слеза замерла на ресницах, но всё равно сорвалась вниз, делая губы солёными. — И я ошибся. Я ошибся. Я не должен был оставлять тебя. Я очень много думал об этом. Всё это время только и думал о том, что ошибся. Я не должен был… я должен был быть рядом.        — Не бывает ошибок. Не бывает правильного или неправильного выбора, — ответил Чимин, продолжая перебирать пряди. — Просто выбор, который мы делаем и с последствиями которого мы живём. Каждый выбор приводит нас одновременно и к хорошему и к плохому.        Юнги зажмурился сильнее.        — Ты… — он и сам не знал, что хотел спросить. Ты разочарован мной? Ты обижен? Ты зол? Ты разлюбил?        — Я злился, — признался Чимин, будто прочитав по интонации все вопросы. — Очень долго и очень сильно. Думал: «Глаза б мои его не видели». Думал, влеплю тебе затрещину, как только встречу. Или разревусь. Но ты исчез. И я подумал, что не нужен тебе.        — Нужен. Всегда.        — Откуда же мне было знать? — тихо и расстроенно посмеялся Чимин. Очень взросло.        — Прости меня.        — Я простил, — твёрдо произнёс Пак. — Ты испугался, я знаю, — продолжил Чимин, прижимая ладонь ко лбу Юнги. — Мне жаль, что всё случилось так, как случилось, но в этом никто не виноват. Не мы с тобой уж точно.        Юнги несмело обхватил горячими пальцами запястье Чимина. Просто, чтобы прикоснуться. Чтобы почувствовать — он рядом.        Если они не виноваты, то кто? Наверное, те их части, которые так и не случились. А толку по ним тосковать? Тэхён всё-таки был прав: толку искать в себе то, чего никогда не было? Должно быть, это скорбь по несуществующему, неслучившемуся человеку загоняет в нас гвозди.       Ладонь Чимина ласково спустилась вниз к щеке, губы мазнули по затылку, а потом исчезли. Юнги обернулся, наблюдая, как Пак сползает на подушку, постепенно отстраняясь от его тела, зарывается носом в наволочку и, немного поёрзав, засыпает.        Он всегда засыпал, стоило только прилечь. Да и последние дни выдались сложными. Мин встал, собирая мусор, оставшийся от их полуночного ужина. Достал из шкафа запасное одеяло, чтобы не будить Чимина, и аккуратно накрыл им мужчину.        Сам Юнги лёг у края, подкладывая под щёку ладони. Ресницы Чимина совсем немного подрагивали, пару прядей спало на нос. Мин смотрел на него трепетно, сам уже медленно моргая. Рука потянулась к серебряному распятию на груди.        Набожным Юнги никогда не был. Крест носил по привычке, ещё с детства. Колол им подушечки пальцев и под тяжестью цепочки на шее всё ниже склонял голову. Смирялся.        Топтался грязными ботинками в церкви всего раз. Уже взрослый, полтора года назад. Когда в последний раз возвращался на материк. Гэмдже попросил стать крёстным его дочери, Джихё. Юнги не думал отказываться.        Деревянные скамьи в Соборе Мёндон были расположены кинематографично ровными рядами и напомнили Мину иконы бабушки, что стояли в беспорядке на тумбочке и всегда были покрыты пылью. Запах ладана обволакивал ничуть не хуже отсвета бесконечного антарктического льда. Юнги и здесь не мог зацепиться взглядом ни за что конкретное, просто прослеживал текстурный рисунок на древесине и пытался разглядеть витражи.        — Вы кого-то ищите? — приветливо обратились к Юнги.        Обернувшись, Мин заметил священника, немногим старше его самого. Святой Отец остановился рядом с мужчиной и всмотрелся в скамью с такой же внимательностью. Будто видел в первый раз.        — Меня выбрали крёстным отцом для племянницы. Сказали подойти на… эм… консультацию? — неуверенно произнёс мужчина.        — Я так и подумал, что это вы, — кивнул священник. — Меня зовут Отец Кёниль.        — Мин Юнги.        — Ваш брат сказал, у вас какая-то серьёзная работа, поэтому вы не приехали со всеми на прошлой неделе, — Отец Кёниль кивнул вперёд, приглашая Юнги прогуляться по собору.        — Да. Я учёный, работаю на ледоколе.        — О… человек науки, — восхищённо протянул Святой Отец. — Вы в экспедиции?       — Нет. На вахте. Я физик, мы поддерживаем ядерный двигатель.       — Супергерой, — легко посмеялся Отец Кёниль.       — Ничего подобного, — неловко пробормотал Мин.       — И что там? — заинтересованно приподняв брови, продолжал расспрашивать священник. — В Антарктиде.       — Лёд. И небо.       — И ничего больше? — удивился Святой Отец.       — А что должно быть? — с такой же искренностью задал вопрос Юнги.       — Не знаю, — пожал плечами, как позже окажется, настоятель. — Люди?       — Да, они там есть, — задумчиво отвел Мин.       Много людей, на самом деле. Но одиночество никуда не девается. Не жмётся по углам, его толпой не напугать. А вот людей — запросто.       — В Бога, конечно, не верите? — спросил священник с непонятной весёлой интонацией.       — Да я как-то ни во что не верю, — ответил тогда Мин.        — Это вы зря, — посерьёзнел Отец Кёниль. — Человеку нужно верить. Обязательно. Хоть во что-нибудь. И в любовь не верите? — Не знаю, — опустив взгляд на выложенный аккуратными квадратами пол, ответил Мин.        Каждую секунду пребывания на материке он сдерживал себя от импульсивного желание поехать в старую квартиру и стучаться в дверь, пока его не пустят, а потом вымаливать прощение. Но это было невозможно. Это сделало бы Чимину ещё больнее. Одним из осколков сердца Юнги надеялся, что Пак смог двинуться дальше.         — А вы всё-таки попробуйте, — тихо, словно заметив, что собеседник погрузился в свои далёкие болезненные мысли, произнёс Отец Кёниль.        — Что попробовать?        — Поверить.        — Помолиться, что ли?        — Если хотите, помолитесь, — пожал плечами священник.        На периферии мелькали пятнышки разгоравшихся свечей. Святой Отец говорил загадками, Юнги их жутко не любил.        — Знать бы, что значит молиться, — тихо обронил он.        — Вам не понравятся мои слова, но… — на губах Отца Кёниля снова мелькнула ухмылка, — ответ на этот вопрос способны дать лишь вы сам, Юнги. Каждый человек молился хотя бы раз в жизни. Хотя бы раз в жизни приходил к Тому, кто мог бы его успокоить. К Тому, кто мог бы сберечь. И всё же мы сами возложили на Него такую ответственность, — как-то отвлечённо и только для себя закончил священник. — Он нас явно об этом не просил.         Через пару месяцев Юнги вернулся на «Ицар». Как раз была полярная зима, всё вокруг потемнело и сильнее засеребрилось. Одной самой тихой ночью Юнги, как всегда, не спалось.       Чувство вины съедало изнутри. Он сел на постель, прикрыл глаза, собрался с мыслями и… и ничего не вышло. Да и о чём, в конце концов, Юнги мог молиться? Очередной вопрос, незабранный с собой в новый день, оставшийся наедине с бессонницей.        Больше в Корею Юнги не возвращался. Как будто знал, что в квартире его ждали только затхлые футболки. Молиться Юнги тоже больше не пробовал. Слова отца Кёниля забылись. Не было у Юнги ни сил ни смысла молиться.       А теперь, перебирая всё, что с ним случилось за пару дней и четыре года, Мин снова и снова оказывался в тот дождливый вечер у лаборатории. Вроде, Юнги и раньше разбирал его по кирпичикам, строил заново. Не мог развидеть обеспокоенные глаза Чимина. Не мог перестать чувствовать его слабые прикосновения.        Руки, что сегодня снова касались Юнги в мерклой каюте на отшибе мира с такой нежностью, которая могла погубить все ледники. Руки, которые напомнили, — Юнги молился.       Через приоткрытую дверь балкона в тёмную комнату тянулись громкие звуки улиц. У Юнги драло грудь. Он знал, что больше никогда не сможет прижать Чимина к себе. Знал, что никогда не решится попросить прощения. Он упал на колени в их пустой квартире.        Оказалось, для того, чтобы шептать свою самую искреннюю молитву, не нужно верить в Бога, не нужно зажигать свечи и колоть пальцы крестом, который несёшь всю жизнь по привычке. Юнги сжал руки в кулаки и чётко проговаривал каждое слово.        Прошу.       Забери.       Его.       Боль.        После он обессилено рухнул на пол, рыдал и скулил, пережимая тряпкой крики сердца. Не позволял себе и думать о том, что мог вернуться, повалиться у ног Чимина и плакать там, а не на холодной плитке, захлёбываясь собственными слезами и болью, которая уже никогда никуда не исчезнет.         Боль, вопреки которой мы продолжаем жить. С последствиями нашего выбора.        Юнги снова посмотрел ласковым взглядом на Чимина, вжавшегося щекой в неудобную ицаровскую подушку, и совсем чуть-чуть придвинулся ближе.       Какое же благословение встретить кого-то, кто замечает эту боль, но всё равно остаётся рядом.        — Ну пожалуйста! — воскликнул Чимин, срываясь на бег и звонко рассмеявшись.        Шарф, что до этого грел его шею, давно подлетал вместе с порывами ветра. А теперь вообще соскользнул с воротника распахнутой куртки и бесформенным пятном влетел прямо Юнги в лицо. Смех Чимина стал ещё громче.        Мин сжал мягкую ткань, убрав с глаз, и перекинул через большую кожаную коричневую сумку, которую они взяли с собой на пляж. Туда сгрузили небольшой термос, два бутерброда, сделанных Юнги на скорую руку. Это была их годовщина. Шестая, кажется.        Раньше Юнги особо не придавал им значения… Не считал года, просто любил Чимина — без дат, то есть бесконечно. Но, конечно, подготавливал подарки и послушно мчался за Паком в любое место, где тот хотел отметить. Чимину нравилось заниматься подготовкой и всё придумывать. Ему хватало вовлечённости Мина и его ежедневных «я люблю тебя» перед сном в самое ухо, чтобы не обижаться на их разный подход к важным событиям.        Чимин понимал, у Юнги в семье такого не было. Они не отмечали праздники, не придавали ничему подобному значения. Мин потихоньку учился, потихоньку познавал это сплетённое из смыслов и нежности чувство. Хотя в первое время сложно было осознавать, что Юнги вправду не знал, как это — любить.        В первый год их знакомства, когда они уже робко целовались вечерами за круглосуточным магазинчиком, Чимин напросился к Мину в гости. Тот стеснялся, отмахивался, но не выдержал, сдался, позволил. Неловко почесал затылок, прежде чем впустить в маленькую комнату, пропахшую сыростью и дешёвым кофе.         Честно говоря, Чимину уже хотелось продвинуться хоть чуть-чуть вперёд. Они даже за руки толком не держались. И если бы Пак не вцепился в Юнги поцелуем пару недель назад поздним вечером, пока не было покупателей, то так они и ходили бы, невинно друг на друга поглядывая. То ли Мин осторожничал, то ли ему было неловко — Чимин не понимал, но ему это не нравилось. Ему хотелось чувствовать.        Поэтому примерно на середине очередной документалки про атомную энергию, которую они смотрели у Пака на ноутбуке, Чимин аккуратно положил голову на плечо Юнги, медленно провёл раскрытой ладонью вверх по торсу и коснулся щеки слегка влажными губами.        Под пальцами тут же бешено заколотилось, а Юнги оробело дёрнулся, переводя на парня сонный, но встревоженный взгляд. Чимин и сам испугался. Наверное, поспешил. Наверное, переборщил и повёл себя как-то странно. Он медленно убрал ладонь и вновь уткнулся в экран.        Казалось, следующие несколько минут Юнги даже не дышал. Но потом кончик его указательного пальца провёл по тыльной стороне ладони, обводя костяшки. Он прислонился виском к виску Чимина, неудобно скрючившись на твёрдой подушке, подложенной под спины.        — Я не умею, оттого и побаиваюсь, — вполголоса произнёс Юнги.        — Не умеешь? — повернув голову, Чимин попытался словить взгляд Мина.        — Не знаю, как правильно, — кивнул тот.        — О чём ты? — щёки зарделись и мысли забегали мурашками.       Ох. Что если Юнги говорил о близости. Телесной. За такие неловкие формулировки хотелось самого себя огреть ноутбуком. Слава богу, Чимин не додумался произнести это вслух.         — О… я не знаю, как… давать тепло, — нескладно ответил Мин. — Но я хочу. Не умею. Просто. Прости. Не знаю, как правильно.        Уголки губ Чимина тут же потянула вниз грустная улыбка и осознание остудило все домыслы.        — Мы будем учиться вместе, — пообещал Пак и поспешил прижаться к груди Юнги, чтобы не дать слезам волю.        Рука Мина замерла в воздухе над лопатками парня, но через несколько секунд всё же легла на спину мягкими поглаживаниями, и нос зарылся в пряди на макушке Чимина.        С того вечера они вместе учились любить.        Постепенно собирали из лоскутков разговоров и прикосновений свою историю. Общую. Со страхами, нежностями и днями, проведёнными на берегу моря морозной весной.        Тогда, на шестую годовщину, Юнги выполнил обещание: привёз Чимина в Тэхо, на остров Уллындо, к брошенному угасать старому участку с покосившимся забором. И это место впервые ощутилось домом.        В своей расстёгнутой куртке Чимин бегал по тому самому пляжу, где когда-то Юнги и Гэмдже собирали вместе камушки. Радовался, как ребёнок, хватал Мина за руку и просился пройтись по почти развалившемуся причалу. Юнги отговаривал его, боялся, что с таким сильным ветром деревянные доски точно не выдержат и повалятся в холодную воду.        — Пожалуйста, ну! — снова попросил Пак. — Давай! — он уже успел подбежать к играющим у берега волнам.        — Летом вернёмся и пройдёмся по нему! — Юнги старался говорить достаточно громко, чтобы его было слышно у самой кромки воды.        Он шёл медленнее Чимина, осторожно ступая по камням с сумкой наперевес и полароидом в руках.        — Ну и ладно! — воскликнул Пак.       Особенно высокая волна разбилась о берег, обдавая лицо Чимина солёными каплями, и он обернулся, счастливо улыбаясь и раскидывая руки в стороны. Будто обнимал целое море. Волосы лохматил ветер и глаза превратились в щёлочки. Шум волн и счастливый смех перебил звук затвора старенького фотоаппарата.         Смотреть на эту фотографию было больно. Юнги сжимал дверцу шкафчика в душевой «Ицара» до белых пятен на костяшках, но взгляд не отводил. Глаза его были тусклее затёртых пятен, появившихся на снимке из-за грубых пальцев, что всё время тянулись нежно провести по улыбке.        Вокруг гремели замки локеров и быстрые утренние разговоры. Мокрые пряди лезли Юнги в глаза, по коже скатывались неприятные капли. Плечи всё ещё покрывало не мурашками, непонятной моросью, оставшейся от контрастного душа.        После ночи, разделённой с Чимином, Мин чувствовал себя покатым и покосившимся. Он проснулся раньше Пака, но позже обычного. Чимин сопел, отвернувшись лицом к стене. Юнги подтянул на его плечи одеяло и поплёлся в ванную.       Там он снова чувствовал железные капли и пустоту, наконец-то напоминавшую освобождение. А потом фотография. В шкафчике, всё та же, что и всегда, но полоснувшая по сердцу с новой силой. Может быть, потому, что Чимин был совсем рядом, а Юнги будто снова разучился дарить тепло.        Не выдержав, Мин замахнулся рукой и с силой ударил ладонью по дверце, захлопывая.        В то же мгновение по душевой раздались торопливые шаги. Хосок остановился напротив Юнги — заспанный и непонятно чем напуганный или взволнованный. Чон схватил коллегу за предплечье, подтягивая к себе, и едва слышно выдохнул:        — Чонгук очнулся.