Одержимость

Перемены в Гарри Поттере из шокирующих постепенно стали восприниматься как нечто само собой разумеющееся. К середине зимы о его «бунтарском пятом курсе» уже почти забыли. Он стал образцовым студентом. Амбридж, распухшая от самодовольства, видела в этом свою заслугу. Каждый раз, когда Гарри с безупречно вежливым, почти отстранённым видом отвечал на её дурацкие вопросы из учебника по «Теории магии», её маленькие свиные глазки блестели торжеством. — Видите, мистер Поттер наконец-то понял пользу повиновения и дисциплины, — объявляла она на своих невыносимых уроках, и Гарри лишь склонял голову, пряча за маской учтивости ледяную насмешку. Он не тратил на неё ни капли настоящей эмоции. Она была ничтожна, фоновый шум в его великом плане. С другими преподавателями он был почтителен до безупречности. Он задавал глубокие, сложные вопросы Снейпу о свойствах ядов и нейротоксинов — не с вызовом, а с холодным, академическим интересом. Снейп, в свою очередь, наблюдал за ним с подозрением, граничащим с узнаванием. Он видел не раскаяние, а расчёт. И это заставляло его быть настороже. Но настоящий шок вызвало его решение покинуть квиддич. Анджелина Джонсон, в ярости и отчаянии, набросилась на него в общей комнате Гриффиндора. — Ты что, с ума сошёл, Поттер? Мы без тебя проиграем Кубок! Это наша последняя возможность! Гарри смотрел на неё тем же ровным, непроницаемым взглядом, которым встречал замечания Амбридж. — Моя последняя возможность — получить высокие оценки на СОВ, — ответил он голосом без колебаний. — Квиддич отнимает время, которое я могу посвятить изучению магии. Я должен расставить приоритеты. В его тоне не было ни капли сожаления. Была лишь стальная убеждённость. Для него мяч, летящий через кольца, бладжеры, грозящие выбить с метлы, и золотой снитч больше не значили ничего. Его игра теперь была иной, и ставки в ней измерялись не кубками, а душами. Вернее душой. Ее душой. Профессор Макгонагалл, чьё сердце всегда лежало к квиддичу и к Гарри как к своему лучшему игроку, была глубоко встревожена. Она вызвала его к себе в кабинет. — Поттер, — начала она, отложив в сторону пергаменты. — Твоя академическая старательность похвальна. Но… ты исчез. Ты не играешь, ты редко общаешься с друзьями. Мистер Уизли и мисс Грейнджер выглядят… озадаченными. Всё ли в порядке? Её взгляд был острым, матерински-озабоченным. Гарри позволил себе маленькую, вежливую улыбку — точный, безжизненный инструмент. — Всё в порядке, профессор. Просто я осознал ответственность. После того, что случилось… — он сделал небольшую, искусную паузу, намекая на кладбище, — я понял, что сила — в знаниях. И я должен быть к этому готов. Его слова были безупречны. Идеально скроенной броней, сквозь которую не проникнуть. Макгонагалл почувствовала ледяной укол страха. Это не было взрослением. Это было превращением. А Дамблдор… Дамблдор продолжал избегать его. Их редкие встречи в коридорах заканчивались кивком и скользящим взглядом директора, полным неподдельной, старческой скорби. Гарри чувствовал это отдаление острее любого открытого противостояния. Это была тактика. Стратегия. И он отвечал на неё своей собственной стратегией: полным, безупречным послушанием. Он давал Дамблдору ничего — ни повода для гнева, ни крючка для разговора по душам. Только пустоту в форме идеального ученика. По ночам же эта пустота наполнялась. В Запретной секции, под мантией-невидимкой, он погружался в пучину знаний, от которых волосы встали бы дыбом у любого обычного волшебника. Он изучал не только заклинания. Он изучал власть. Трактаты о магическом доминировании, о подчинении воли, о том, как строятся империи на страхе и обожании. Каждая страница, каждое тёмное заклинание были кирпичиком в стене между ним и тем мальчиком, которым он был. И каждый кирпич он клал с одной мыслью, с одним образом перед глазами. Она бежала. Она где-то там. И когда-нибудь она услышит его имя — не как имя мальчика-который-выжил, а как имя того, кто переписал правила. Того, кто взял магию, светлую и тёмную, и сковал из неё абсолютную силу. И тогда… тогда она посмотрит. И он должен быть готов. Он должен быть безупречен. Однажды ночью, практикуя сложнейшее невербальное проклятие, требующее концентрации на образе жертвы, он впервые не думал о Волдеморте. Перед его внутренним взором стояла она. Беллатриса. И палочка в его руке дрогнула не от усилия, а от чего-то иного — от предвкушения. Зелёный свет, вырвавшийся из её кончика, был ярче и острее, чем когда-либо прежде. Он отразился в его очках, и на мгновение в отражении ему показалось, что его глаза горят не зелёным, а холодным, почти серебристым светом пустоты — тем самым светом, что он читал в описаниях души, отданной за могущество. Он медленно опустил палочку. В тишине библиотеки его дыхание было ровным. Ужаса не было. Было лишь удовлетворение. Прогресс налицо. На следующий день на завтраке Амбридж похлопала его по плечу, хваля за «превосходное домашнее задание». Гарри вежливо кивнул, а его взгляд машинально скользнул по окнам Зала, к чёрным, беспокойным лесам. Он искал тень с дикими волосами и безумным смехом. И мысленно, ледяным шёпотом, который уже почти не отличался от его собственного голоса, он повторил клятву, ставшую сутью его существования: Я приду за тобой.