Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Министерство магии не умело скорбеть — оно умело закрывать.       Закрывать коридоры, перекрывать маршруты, ставить новые купола и печати, подшивать свитки в папки, пока слова не станут ровными, а события — “инцидентами”. Но в этот раз ровности не получалось: слишком многое произошло внутри системы, слишком близко к её сердцу.       Третий уровень перекрыли ещё ночью. Боковой коридор, где обычно ходили быстрыми шагами и не смотрели по сторонам, теперь был под сеткой охранных чар. Тонкие линии света вились по стенам и потолку, как натянутые нервы. На мраморе — дуги копоти, а у одной стены камень был как будто “вдавлен” внутрь, словно воздух там на секунду стал тяжелее камня.       Кингсли Шеклболт стоял у барьера и смотрел на следы, как на собственный просчёт. Рядом молча остановился Гарри. Он держался прямо, но напряжение выдавали руки — пальцы то сжимались, то разжимались, будто он пытался удержать в ладонях то, что уже не удерживается.       — Здесь, — коротко сказал Кингсли. — После провала засады я приказал держать Джинни под постоянной охраной. Конвой — мой. Маршрут — мой. И всё равно…       Он не договорил. Не нужно было.       Гарри перевёл взгляд на потемневшую стену.       — Они живы? — спросил он тихо.       Кингсли кивнул.       — Обезврежены. Все очнулись. Поэтому мы не гадаем. Мы слушаем.       Он повернулся к следовику у барьера.       — Фиксацию — закончить. Отчёты по остаточной магии и по траекториям — мне. Без домыслов.       Следовик торопливо кивнул.       Кингсли шагнул к Гарри.       — Показания — сейчас. Пока память ещё не начала сама себя “править”.       В комнате для служебных разборов было слишком светло, как бывает в местах, где пытаются изгнать тень лампами.       На столе лежала карта Министерства, сверху — пергамент с печатями, рядом — чашка чая, остывшая ещё до того, как её успели поднять. За дверью кто-то пробежал быстрым шагом — и тут же исчез, будто сам не хотел задерживаться рядом с этим разговором.       Вдоль стены сидели трое мракоборцев — конвой, который Кингсли приставил к Джинни после провала засады. Вид у них был такой, будто их били не только заклятиями — самой уверенностью, с которой это было сделано.       Кингсли сел напротив и сразу перешёл к делу.       — По порядку. Маршрут. Контакт. Кто был первым. Что вы видели до потери сознания.       Старший из троих — мужчина с повязкой на виске и потускневшими глазами — сглотнул.       — Мы вели мисс Уизли по третьему уровню, сэр. Коридор пустой, перекрытый. Мы были в напряжении, но… — он на секунду зажмурился, — нападение не было “внезапной тенью”.       Кингсли прищурился.       — Объясни.       — Она вышла к нам сама, сэр. — голос стал глухим. — Из-за угла. Спокойно. Уверенно. Не пряталась. Не бежала. Просто шагнула в коридор, как будто это её место, а не наше.       Второй мракоборец — молодой, с обожжёнными пальцами — быстро кивнул.       — Я видел лицо, сэр. Без маски. Это была… — он осёкся на имени, будто язык не слушался, — Гермиона Грейнджер.       Гарри у двери не шелохнулся. Но по тому, как побелели его пальцы на ремне кобуры, было видно: имя ударило в него сильнее любого заклятия.       Кингсли не изменился в лице.       — Дальше.       Старший продолжил, и в его голосе впервые появилось раздражение — не на нападавшую, на самого себя.       — Мы среагировали по протоколу. “Остолбеней!”, связывающие. Но она была уже внутри дистанции. Не дала нам держать строй. Одного она сняла ударом по палочке — чисто, как на тренировке: палочка вылетела, и сразу же — короткий удар по ногам, он рухнул. Второго — одним движением, как будто отключила тело: он застыл и упал, даже не успев выдохнуть. Меня… — он дёрнул плечом, — меня прижало к стене. На секунду пропал воздух.       Молодой мракоборец добавил, почти шёпотом:       — Всё заняло меньше десяти секунд, сэр. Не было “боя”. Было… обезвреживание.       Третий, с хриплым голосом и следом тёмной полосы на шее, кивнул — будто до сих пор чувствовал там невидимую петлю.       — Мы не ушли в полную тьму сразу. Я… я был в полусознании. Связанный, как будто через вату. Я слышал шаги.       Кингсли наклонился вперёд.       — Дальше.       — А потом — вспышки, — выдохнул тот.       — Какие вспышки? — спросил Кингсли так, словно фиксировал не эмоцию, а линию на карте.       — Яркие, сэр. Красные… зелёные… всё перемешивалось. Коридор озарялся и снова темнел. Я понял, что началась дуэль. Я не видел чётко — всё плыло, — но это была дуэль. Не один удар.       Старший сжал пальцы, будто пытался ухватить ускользающее.       — Мисс Уизли билась. Я слышал её дыхание, её быстрые шаги. Она… — он сглотнул, — она не сдалась сразу. Вспышки били чаще, потом реже, потом снова — будто волнами. И иногда между ними было что-то ещё… тяжёлое, давящее. Не взрыв, а вес. Молодой мракоборец отвёл глаза, словно ему стыдно было признаться в слабости.       — Я помню, как стены дрожали. Не от одного удара. От серии. И помню запах — не дыма, а… перегретого камня.       Кингсли выдержал паузу.       — Когда вы очнулись?       Молодой сглотнул, и у него дрогнула челюсть.       — Уже после, сэр. Я пришёл в себя на полу. Путы ослабли. Глушение… ушло. Я смог вдохнуть нормально. И рядом… — он замолчал, но это молчание было ответом.       — Лежала мисс Уизли, — тихо сказал третий.       Старший поднял глаза на Кингсли.       — Мёртвая, сэр.       Гарри у двери резко вдохнул — как человек, который думал, что уже не может услышать это по-новому, и всё равно услышал.       Кингсли не спросил “как”. Для “как” будет отдельный протокол. Для “как” будет отдельный свиток, где слова станут сухими и бесчеловечными. Здесь ему нужно было другое.       — А Грейнджер? — спросил он ровно.       Старший покачал головой.       — Её уже не было, сэр. Ни шагов, ни голоса. Только следы магии… и ощущение, что она ушла так, что мы даже не поняли, когда.       Кингсли посмотрел на всех троих тяжёлым взглядом человека, который понял главное:       — То есть вы подтверждаете: вы видели Гермиону Грейнджер вживую, до того как потеряли сознание. Вы видели вспышки дуэли в полусознании. И вы очнулись рядом с телом Джинни, когда Гермиона уже исчезла.       — Да, сэр, — ответили они почти одновременно.       Кингсли закрыл пергамент.       — Достаточно.       Он поднялся.       — В медблок. Восстановление. И никому ни слова вне протокола. Ни в коридорах, ни “старым знакомым”, ни газетам. Поняли?       — Да, сэр.       Трое поднялись, кто как мог. Уходили молча — и каждый взгляд говорил одно и то же: они уже поняли, что это было, но не хотели произносить это ещё раз.       Когда дверь закрылась, Гарри наконец выдохнул — как человек, который держал воздух слишком долго.       Кингсли не сел. Он стоял у стола, ладонью придавив пергамент с показаниями, будто придавливал саму реальность.       — Это ещё не суд, — произнёс Гарри глухо. — Это ещё не приговор.       Кингсли посмотрел прямо.       — Это начало охоты, Поттер.       Гарри перевёл взгляд на карту Министерства.       — Она вошла сюда. Прямо сюда. И вышла.       — Да, — коротко сказал Кингсли. — И оставила нам демонстрацию: она может зайти внутрь и уйти, когда захочет. И — важнее — она может сделать это без лишней суеты.       Гарри стиснул зубы.       — У меня в голове не укладывается…       Кингсли сказал тише, не смягчая, но и не давя:       — Сейчас у тебя две задачи. Первая — удержать Рона от самоуправства. Вторая — удержать систему от паники.       — Рон… — начал Гарри.       — Рон узнает, — перебил Кингсли. — И сорвётся. Поэтому ты удержишь его.       Гарри медленно кивнул.       — Я попробую.       Кингсли шагнул к двери.       — Ты сделаешь. Потому что иначе он погибнет следующим.       Особняк Малфоев умел быть тихим так, что тишина казалась живой.       Не уютной — нет. Скорее той, что давит на виски, если задержаться в ней слишком долго. В этой тишине прошли недели. Гермиона почти не выходила из своих комнат: спальня, кабинет, иногда — длинный коридор до окна, из которого видно было сад и кусок серого неба. Её мир сузился до камня, тяжёлых занавесей и редких шагов слуг, которые старались смотреть в пол.       Она сидела на краю кресла у окна, босая, в домашней чёрной кружевной одежде — не нарядной и не вызывающей, просто такой, в которой тело дышит и не мешает шрамам стягиваться. На скуле уже бледнела тонкая полоска, на ключице — след ожога, который больше не болел, но напоминал о себе при каждом глубоком вдохе. Несколько заживших отметин прятались под кружевом — как подписи, поставленные на коже слишком уверенной рукой.       Стук в дверь был осторожный. Не слуги.       Драко вошёл без привычной демонстрации хозяина. Он остановился у порога, не сразу приближаясь — будто проверял, в каком она сегодня состоянии: может ли он подойти ближе, не получив за это заклятие.       — Ты опять весь день здесь, — сказал он, глядя не на её тело, а на то, как она держит плечи. — Воздух снаружи не отравлен, знаешь ли. Можно выйти. Пройтись. Подышать.       Его тон был почти… нормальным. Даже чуждо нормальным для него.       Гермиона медленно повернула голову. В глазах — холодная насмешка, привычная защита.       — Ты меня… выгулять решил? — спросила она. — Или это предложение из серии “сделаем вид, что у нас светская жизнь”?       Драко чуть приподнял бровь.       — Я вообще-то говорил про воздух.       — А звучит, как будто ты зовёшь меня на свидание, — ехидно бросила она.       Он помолчал долю секунды — слишком короткую, чтобы назвать её смущением, и слишком длинную, чтобы назвать её равнодушием.       — Пока ты не сказала — я об этом не думал, — произнёс он сухо. И в следующую секунду добавил, уже иначе, с едва заметным изгибом губ: — Но теперь…       Подушка прилетела в него почти молнией.       Не заклятие. Не проклятие. Просто подушка — и в этом было что-то странно человеческое.       Драко поймал её одной рукой, как ловят угрозу, которую заранее ожидали — и всё равно приятно удивились.       — Ого, — протянул он.       Гермиона нахмурилась так, будто собиралась выглядеть свирепо. Но Драко успел заметить — на самом краю её рта мелькнула крохотная улыбка. Не для него. Скорее — против самой себя.       Он сделал шаг ближе, осторожно, без резких движений.       — Ты можешь сколько угодно прятаться здесь, — сказал он наконец, уже серьёзно. — Но ты понимаешь, да? Рано или поздно… они сложат всё вместе. Протоколы. Следы. Слухи. И все будут знать, что эти убийства — твоих рук дело.       Гермиона откинулась на спинку кресла и посмотрела на него так, будто он произнёс что-то наивное.       — Пусть знают, — сказала она. Голос — ровный, жёсткий. — Мне всё равно.       — Всё равно? — повторил он, словно пробуя слово на вкус.       Она усмехнулась без радости.       — Они и так меня предали. Все. — её взгляд стал острее. — Они привыкли “разбираться”, “выяснять”, “ждать доказательств”, пока настоящие преступники смеются им в лицо. Они жуют сопли и называют это порядком. А я… — она на секунду сжала пальцы, — я делаю то, что должно быть сделано.       Драко молчал. Он смотрел на неё так, как смотрят на бурю из окна: страшно, красиво и невозможно отвести взгляд. И где-то глубоко внутри в нём шевелилось то, что он ненавидел — восхищение.       — То, что должно быть сделано, — повторил он тихо. — Конечно.       Гермиона резко подняла подбородок, будто готовясь к очередной колкости.       Но он не стал добивать. Он лишь кивнул в сторону окна.       — Если передумаешь насчёт воздуха — скажи. Я… — слово “позабочусь” он проглотил, будто оно обжигало, — …могу организовать так, что тебя никто не увидит.       — Никто меня не увидит, — холодно отрезала Гермиона. — И так.       Драко развернулся к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь полностью — только полуоборотом, как будто оставлял себе право уйти, если услышит в ответ удар.       — Ты хотя бы спишь? — спросил он неожиданно.       Гермиона не ответила сразу. Слишком долго.       — Иногда, — сказала она наконец.       Драко кивнул, будто этого было достаточно. Он сделал шаг к выходу — и уже почти закрыл дверь, когда услышал:       — …Спасибо.       Слово прозвучало тихо. Даже неуверенно. И от этого — почти неправдоподобно.       Драко замер. Пальцы на дверной ручке напряглись.       Он не повернул голову резко — только медленно, чтобы не спугнуть.       Гермиона смотрела в окно, будто говорила это не ему, а стеклу.       Драко выдохнул — не насмешкой. Просто выдохнул.       — Пожалуйста, Грейнджер, — сказал он так же тихо.       И вышел.       В коридоре особняка было прохладно, но ему казалось, что он идёт по тонкому льду.       Либо лёд только что треснул — совсем чуть-чуть, едва слышно.       Либо ему самому ещё предстоит стать частью этого льда.