Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Особняк Малфоев умел быть слишком тихим — так тихим, что даже дыхание звучало как признание.       Гермиона стояла у зеркала и смотрела на себя так, будто оценивала чужую. Кожа плаща ложилась на плечи гладко и строго; ремень подчёркивал талию, высокий воротник отбрасывал тень на шею. Под плащом — кожаное платье: простое по линии и опасное по сути. Оно не украшало — оно объявляло.       Шрамы никуда не делись. Тонкие бледные нити на скуле, на ключице, у рёбер — некоторые ещё розовые, как свежие трещины на стекле. Она провела пальцами по одному из них и ощутила тупую боль — не столько в коже, сколько в памяти.       — Подышишь, — раздался голос из двери. — Или ты уже прикипела к этим стенам?       Драко Малфой прислонился к косяку, будто это его привычный театр. На нём — тёмный сюртук, безупречная рубашка, манжеты застёгнуты так аккуратно, что хотелось сделать что-нибудь назло. Он смотрел на неё внимательно, но делал вид, что скучает.       — Ты сейчас пытаешься выглядеть заботливым? — Гермиона не обернулась, глядя в отражение. — У тебя плохо получается.       Драко медленно застегнул пуговицу на рукаве — слишком спокойно, слишком демонстративно.       — Забота — это когда я не задаю вопросов, — ответил он. — Всё остальное ты обычно превращаешь в повод для драки.       Гермиона фыркнула, натянула капюшон так, чтобы тот закрывал лоб и часть волос, и шагнула мимо него к двери — нарочно задела плечом, будто проверяя, уступит ли он дорогу.       — Не обольщайся, Малфой. Я выхожу не «с тобой». Я выхожу изнутри.       Уголок его губ дрогнул.       — Как скажешь, Грейнджер. Главное — не перепутай улицу с залом суда.       Гермиона резко застыла и повернулась так быстро, будто уже собиралась выхватить палочку.       — Откуда ты… — голос стал тише, но в нём звенела сталь. — Откуда ты об этом узнал?       Драко ответил не сразу. Он посмотрел на неё с тем самым довольным выражением, которое всегда выводило её из себя — как будто он держал козырь и наслаждался моментом.       — Слухи из Министерства разлетаются быстро, — сказал он наконец. — Особенно когда там кто-то устраивает… впечатляющую сцену.       Он чуть наклонил голову, и в улыбке мелькнуло откровенное, почти неприличное восхищение.       — Я бы многое дал, чтобы увидеть, как ты устраиваешь им взбучку. Вживую.       Гермиона раздражённо фыркнула, как будто это было не восхищение, а грязь на ботинке.       — Пошли.       — Уже, — спокойно ответил Драко и распахнул перед ней дверь. — Держи капюшон ниже. И руки при себе. В смысле — без рефлексов.       Её пальцы сами сжались в перчатках. Рефлексы были ближе, чем воздух.       Диагон-аллея встретила их запахом пергамента, сладостей и тревоги.       Тревога была в лицах. В слишком быстрых шагах. В том, как люди оглядывались на любой резкий звук. Волшебный мир снова ходил по краю — и каждый знал, что край не всегда предупреждает.       Гермиона держалась ближе к стенам. Капюшон скрывал лицо, но не ощущение чужих взглядов. Они липли к ней, будто в воздухе висело слово «опасность» и касалось кожи.       Первый плакат она увидела у витрины газетной лавки.       Свежий пергамент, резкие чернила, живое фото. На снимке она шла, повернув голову чуть в сторону — собранная, чужая, страшная. Фотография шевелилась: взгляд мерцал, губы едва подрагивали, будто вот-вот сорвётся заклинание.       Подпись:       ГЕРМИОНА ДЖИН ГРЕЙНДЖЕР       РАЗЫСКИВАЕМАЯ № 1       Гермиона остановилась.       Не потому, что хотела смотреть. Потому что тело остановилось само.       Внутри качнулось что-то старое, забытое: запах Хогвартса после дождя, тепло ладони Рона на её талии, смех Джинни — острый, живой. Всё это пришло сразу и слишком близко.       Она смотрела на собственное имя, и на секунду ей показалось, будто в груди пусто.       Словно она действительно потеряла память о себе — той, которая когда-то верила в порядок.       Гермиона вдохнула — глубже, чем нужно, — и напряжение, которое она привыкла держать внутри, рванулось наружу не словами и не жестом, а чистой силой.       Стекло витрины треснуло.       Сначала тонко — паутинкой. Потом ещё. Трещины побежали, расползаясь вокруг плаката, будто сама витрина пыталась оттолкнуть её лицо. Драко мгновенно шагнул ближе, встал чуть впереди, заслоняя её от витрины и от взглядов. Его рука скользнула к её локтю и сжала — властно, твёрдо.       — Пошли, — сказал он тихо. — Ты сейчас нам устроишь праздник.       Гермиона моргнула, словно просыпаясь. Внутри поднялось раздражение — на плакат,       на шёпоты, на то, что её жизнь теперь умещали в одну строку и номер.       Она отвернулась.       Драко водил её по лавкам так, будто пытался вернуть мир в какую-то абсурдную нормальность.       Флориш и Блоттс — шорох страниц и запах старых книг. Лавка перьев — россыпь чёрных, серебряных, синих, будто птицы умерли красиво. Аптека — банки с травами и порошками, которые в детстве казались тайной, а теперь казались оружием.       — Здесь ты когда-то спорила с продавцом, — бросил Драко, кивая на книжную лавку.       — Доказывала, что у них неверная классификация проклятий.       — У них была неверная классификация, — сухо сказала Гермиона.       — И ты была невыносима.       — Я и сейчас невыносима.       — Сейчас ты ещё и опасна, — ответил он, и в этой фразе было слишком мало насмешки.       Гермиона остановилась у витрины с защитными амулетами, но рука не поднялась. Её магия больше не умела «бережно». Даже простое выходило избыточным — как удар вместо касания.       Драко наблюдал молча — слишком внимательно для человека, которому якобы всё равно.       — Нам нужно кое-что, — сказал он наконец.       — Что? — насторожилась Гермиона.       Драко кивнул вперёд:       — Уизли.       Внутри у неё всё сжалось.       — Нет.       — Да, — спокойно ответил он. — Перуанский порошок мгновенной тьмы. Это практично. И он у них есть.       Гермиона хотела сказать ещё «нет», но уже шла. То ли из упрямства, то ли потому что часть её действительно понимала: ей нужны инструменты, а не принципы.       В лавке Уизли было слишком ярко.       Смеховые товары, блёстки, безумные изобретения — всё должно было делать мир легче. Но даже здесь теперь чувствовалась трещина: яркость казалась попыткой забыть.       У прилавка стоял Рон.       Её муж.       Он разговаривал с Джорджем — голосом, в котором было столько сдерживаемого отчаяния, что даже слова звучали тяжёлыми. Джордж слушал, бледный и напряжённый.       Рон обернулся — и Гермиона поняла: он узнал её раньше, чем мозг успел оформить это как мысль.       Глаза расширились.       — Гермиона?..       Имя прозвучало громко, как удар колокола.       В лавке кто-то замолчал. Кто-то застыл с коробкой в руках.       Гермиона рефлекторно опустила руку к палочке под плащом. Тело готовилось к атаке, к отступлению, к любому сценарию.       Только не к этому.       Рон сорвался с места.       Он бросился к ней так, будто боялся, что она исчезнет, если он остановится на секунду. Обнял — крепко, отчаянно. Его губы коснулись её щеки, потом другой, а потом — рвано, неуклюже, но с такой нежностью, что у Гермионы на мгновение сбилось дыхание — в губы.       Её капюшон соскользнул.       Гермиона замерла.       Не ответила.       Ей стало неловко, словно у неё амнезия, словно она забыла, как быть в этом тепле. И всё же где-то глубоко что-то дрогнуло — слабое, упрямое, живое.       Но вместе с этим пришло другое: боль.       Рон сжал её сильнее — и у Гермионы отозвались шрамы под рёбрами, так остро, что она едва не задохнулась. Под перчаткой, на ладони, вспыхнуло жжение, будто кожу расцарапали изнутри. Она судорожно сжала пальцы, стараясь не показать дрожь.       Рон отстранился всего на сантиметр, держал её за лицо, пальцами гладил щёки, скулы, задержался на шрамах — слишком осторожно, слишком любя.       — Где ты была? — быстро, сбивчиво говорил он. — Что это? Кто это сделал? Ты… ты жива… Скажи… скажи мне…       Гермиона смотрела на него растерянным и холодным взглядом. Внутри столкнулись сожаление — за незаслуженный холод к нему — и воспоминания о любви, которая когда-то была таким же фактом, как дыхание.       Она попыталась произнести слово:       — Рон…       Его лицо на мгновение осветилось — будто одного её «Рон» было достаточно, чтобы поверить в чудо.       И тогда он произнёс:       — Джинни…       Гермиона дёрнулась, как от удара.       Слово ударило прямо в череп. Она зажмурилась — резко, болезненно — и из закрытых глаз покатились слёзы.       Не красивые. Не театральные. Настоящие.       А вместе со слезами из неё вырвалось напряжение — коротким, опасным импульсом: рядом на стойке дрогнула коробка, стеклянная колба подпрыгнула и звякнула, как предупреждение. Джордж резко поднял голову, не понимая, откуда это.       Рон застыл, ошарашенный.       — Гермиона? Что… что происходит? — он тут же попытался вытереть слёзы, прижал её к себе. — Всё хорошо… я здесь… я рядом…       Гермиона дрожала. И дрожь была не только от чувств — пальцы под перчаткой становились мокрыми. Она ощутила: под ладонью проступает кровь — тонкой линией, будто тело платило за каждую трещину, которую она оставляла в мире.       И в этот момент она почувствовала взгляд сбоку.       Драко.       Он стоял в нескольких шагах, неподвижный. Лицо спокойное — слишком спокойное. Но зубы стиснуты так, что это было видно даже под маской равнодушия.       Его взгляд прилип к рукам Рона на Гермионе, к поцелуям, к тому, как Рон держал её — как дом, как спасение.       Драко сделал шаг. Ещё. Подошёл и сказал коротко, ледяно:       — Нам пора, Грейнджер. Мы тут слегка засиделись.       Рон резко обернулся, словно только теперь увидел его.       — Малфой?.. — недоумение мгновенно сменилось злостью. — Ты… что ты здесь делаешь? И почему она с тобой? Где она была?!       Между ними пробежал холод — быстрый, острый, как лезвие.       Драко не стал отвечать. Он просто протянул руку и взял Гермиону за запястье. Не грубо — но так, что стало ясно: он уводит.       Гермиона посмотрела на Рона, и внутри поднялось чувство, похожее на стыд. Но стыд не мог перекрыть дыру, которую оставило имя Джинни.       Рон шагнул к ней.       — Гермиона, подожди! — он почти задохнулся. — Посмотри на меня. Не уходи так, как будто между нами ничего не было.       Гермиона вздрогнула от этих слов. Они были слишком правдивыми и слишком поздними.       Она не смогла сказать ничего, что не было бы ложью.       Драко потянул её к выходу.       — Грейнджер, — сказал он ей почти в ухо, — дыши.       И вывел.       А Рон остался — ошеломлённый, с руками, которые всё ещё помнили её плечи. Он смотрел на дверь, за которой она исчезла, и только теперь заметил то, что не хотел видеть раньше: как холодно она держала себя… и как опасно, почти машинально, её рука тянулась к палочке. Не как у напуганной. Как у готовой ударить.       Снаружи воздух ударил холодом.       Гермиона остановилась, пытаясь собрать себя обратно. Волосы выбились, лицо было открыто. Слёзы ещё не высохли.       Драко держал её за руку крепче, чем следовало бы.       — Он узнает тебя даже под капюшоном, — сказал он тихо, и в голосе звучала злость, которую он не хотел признавать.       Гермиона не ответила. Ей было трудно дышать — не от усталости, а от того, что в ней снова сталкивались воспоминания и холод.       С другой стороны улицы кто-то остановился, всмотрелся. Один взгляд — и лицо человека побледнело.       — Это… это же она! — голос дрогнул, затем сорвался в крик. — Это она! Разыскиваемая!       Кто-то вскрикнул. Кто-то отступил. Пакеты упали на мостовую.       — Спасайтесь! — закричала женщина, показывая на Гермиону пальцем.       Внутри Гермионы поднялась знакомая волна раздражения.       Не страх. Не стыд.       Ярость на то, что мир снова смеет указывать, кем она должна быть.       Её рука метнулась к палочке. Пальцы сомкнулись вокруг дерева — привычно, уверенно. Магия рванула вверх, готовая вылиться наружу без слов, без сожаления, на рефлексах.       И это был не «Остолбеней». Это было гораздо хуже — слишком большое, слишком лишнее, слишком окончательное. Она сама ещё не успела выбрать, чем именно ударит: огнём, взрывом, чем-то тёмным — но тело уже решало за неё.       Драко среагировал быстрее мысли.       Он встал вплотную, перехватил её запястье второй рукой и резко, почти грубо, повернул её ладонь вниз — так, что палочка уткнулась не в людей, а в камень мостовой.       Импульс всё равно сорвался.       Вспышка ударила в землю — коротко, ослепительно. Камень почернел, по нему побежала трещина и поднялся жар, будто мостовая на секунду вдохнула пламя. Люди вскрикнули ещё громче — но никто не упал. Никого не разорвало. Никого не убило.       Гермиона задохнулась от собственного срыва.       — Нет, — сказал Драко очень тихо, прямо ей в лицо, и это не было просьбой. Это было удержание от пропасти. — Не здесь. Ты хочешь, чтобы они потом рассказывали, как ты сожгла улицу при всех?       Она дёрнулась — и в соседней витрине дрогнуло стекло. Пошла тонкая трещина, как эхо её ярости.       Драко не отпустил.       — Посмотри на них, — прошипел он. — Их много. И ты… — взгляд на слёзы, на дрожь в пальцах, на кровь, проступившую на перчатке у основания ладони, — ты сейчас не в том состоянии.       Гермиона тяжело вдохнула. Внутри всё требовало: сожги. отбрось. заставь замолчать.       Но часть её — тонкая, почти забытая — услышала другое: не сейчас.       Драко выхватил из кармана маленькую баночку, сорвал крышку и швырнул на мостовую.       Тьма хлынула мгновенно — густая, липкая, перуанская. Она накрыла улицу, приглушила крики, скрыла их силуэты.       — Держись за меня, — приказал Драко.       Гермиона стиснула его руку — и, в темноте, сделала то, что умела лучше всего, даже когда дрожали пальцы и ладонь была мокрой от крови:       Трансгрессировала.       Особняк принял их так же тихо, как принимают преступление: без вопросов.       Гермиона пошатнулась, едва удержалась на ногах. Шрамы под рёбрами вновь отозвались болью, будто напоминание: сила берёт своё.       Драко не отпустил её сразу. Он держал — ровно настолько, чтобы она не упала, и ровно настолько, чтобы она это почувствовала.       Они стояли слишком близко. Слишком молча.       Слёзы высохли на её лице, но внутри всё ещё оставалось слово, которое Рон произнёс — и которое она не могла вытолкнуть из головы.       Джинни.       Гермиона закрыла глаза на секунду.       — Ты чуть не… — начал Драко.       — Я знаю, — оборвала она хрипло.       Его пальцы на её запястье ослабли на долю секунды — не отпуск, а признание.       Гермиона выдернула руку — не резко, но достаточно, чтобы вернуть себе контроль, и пошла по коридору, оставляя за собой тишину.       А Драко остался стоять и смотреть ей вслед — с тем странным выражением, где смешались раздражение, ревность… и опасное, почти болезненное понимание: сегодня он не «увёл её». Сегодня он действительно удержал её от провала.       И далеко на Диагон-аллее, среди слишком яркой лавки Уизли, Рон всё ещё стоял, глядя на дверь. Он помнил тепло её губ — и видел холод её глаз. И впервые в жизни его накрыло простое, страшное чувство: если он не найдёт Гермиону первым, её найдут другие.