Семь лет до свободы.

Я хотела бы тебя как тогда обнять

Но для этого придется тело раскопать

Твои кости ледяные где-то там на дне

Прорастут цветы в этой оплаканной земле

плак-плак

плак-плак

IC3PEAK — плак-плак

***

Церковь не била просто так — ей требовалась видимость причины, обоснование. Виноватым можно было сделать любой жест, любой взгляд. Наказание было педагогикой, где повод — лишь предлог для демонстрации власти. Тогда поводом стал Лоргон. Он не поклонился. Не вовремя, недостаточно низко, не с тем выражением лица — в этом не было злого умысла. Просто путаница, детское непонимание бесконечных, меняющихся правил, которые зависели от настроения, от погоды, от того, как падал свет из высокого окна на каменные плиты. Айвен стоял в общем строю, чуть сзади. Он знал. Холодная волна понимания пробежала по его спине прежде, чем святой отец сделал шаг вперёд. Он знал, что сейчас будет больно. Но не ему. Лоргону. Святой отец был человеком, чья сущность давно вытекла вместе с состраданием. Его лицо напоминало засохшую глину, а руки, узловатые и сильные, пахли ладаном, воском и чем-то затхлым, как вода в заброшенной купели. Он подошёл к Лоргону не спеша, взял его за плечо — жест мог показаться отеческим, если бы не ледяная тяжесть, с которой пальцы впились в кость. — Смотрите, дети, — его голос был ровным, бесцветным, идеально разносящимся под сводами. — Так рождается непослушание. Из малого семени. И семя это нужно вырвать с корнем, пока оно не проросло ядовитым деревом. Лоргона повели в боковой зал — каменный мешок без окон, где единственным источником света была щель под тяжёлой дверью. Остальных заставили смотреть. Айвен не мог отвести взгляд, хотя каждое его существо кричало, чтобы он опустил голову, спрятался в толпе, стал невидимым. Он не смог. Внутри было холодно и тихо. Лоргона поставили на колени. Каменный пол был шершавым, испещрённым тёмными, въевшимися пятнами — отпечатками прошлых наказаний. Руки ему заломили за спину, и первое сопротивление, первый инстинктивный рывок, стал оправданием для первого удара. Ладонью. Широкой, тяжёлой, обрушившейся на Щёку. Звук был глухим, влажным. У Лоргона дёрнулась вся голова, он качнулся, но его удержали. В ушах у Айвена отозвался высокий, тонкий звон — как будто удар пришёлся и по нему. — Смирение, — произнёс святой отец, и в этом слове не было ничего, кроме ледяной пустоты. Лоргон стиснул зубы. Сжался, но не закричал. Глаза его, широко открытые, были полы не страха, а животного, ослепляющего непонимания. За что? Второй удар пришёлся по спине, между лопаток. Потом третий. Уже не ладонью. Плетью? Нет, ремнём, широким, с массивной пряжкой. Он разрезал воздух со свистом, который на мгновение опережал глухой, приглушённый звук удара о тело. Лоргон выгнулся, как тетива, и его дыхание стало частым, прерывистым — короткие, хриплые вздохи, которые он пытался заглушить, кусая губы. Айвен чувствовал каждый удар, как будто плеть ложилась по его собственным нервам. Живот скручивало в тугой, болезненный узел. Он знал эту боль. Знакомую, унизительную, прожигающую. Он знал, как будет жечь потом, когда тело попытается лечь на жёсткую солому. Как каждое движение будет отдаваться тупым эхом в костях. Он знал это, и от этого знанию было ещё страшнее. — Молись, — потребовал от Лоргона голос без интонации. Лоргон зашевелил губами. Пытался вспомнить слова, которые слышал на службе, но язык заплетался, сбивался. Обрывки латыни и общих молитв смешивались в бессмысленный лепет. Он был ребёнком. Испуганным, избиваемым ребёнком. — Нечестивая тварь, — заключил святой отец, и ремень опустился снова. Теперь уже не сдерживаясь. Удары стали методичными, почти ритмичными. Пряжка оставляла рваные, мокрые полосы. Через несколько ударов тонкая ткань рубахи на спине Лоргона потемнела, пропиталась чем-то тёплым и густым. Айвен видел, как первые капли, тёмно-красные, скатились по пояснице и упали на камень, сливаясь со старыми пятнами. — Скажи, что ты — ничто, — голос над головой у Лоргона звучал почти ласково. — Признай. И это прекратится. Лоргон молчал. Дышал, задыхаясь, уткнувшись лбом в холодный пол. Он не сказал ни слова. Молчание было его единственным оружием, последним бастионом самости, который он отчаянно защищал. Удар в живот был неожиданным, — кулаком, резким и точным. Воздух вырвался из Лоргона с глухим, животным стоном. Он согнулся пополам, его вырвало — скудной желчью и водой на голый камень. И за это, за эту физиологическую слабость, за эту грязь, его ударили снова. Сейчас уже с отвращением. — Нечисть, — бросили ему, как констатацию факта. И тут что-то внутри Айвена надломилось. Не сострадание — оно жило в нём и раньше. Это было иное. Ярость. Чистая, тихая, белая, как лезвие. Она поднялась из самого нутра, холодная и страшная в своей ясности. Он не думал. Его тело двинулось само — крошечный, почти невидимый шаг вперёд, нарушая безупречный строй молчащих детей. Святой отец заметил движение. Он медленно повернул голову, и его взгляд, плоский, как поверхность пруда, упал на Айвена. — А ты, — сказал он, не повышая голоса, — смотри. Смотри внимательно. И запоминай. И он ударил Лоргона ещё раз. Особенно сильно. Будто демонстрируя, что даже этот крошечный, немой знак солидарности будет оплачен чужой болью. Айвен не закричал. Не заплакал. Он просто… застыл. Всё его существо сжалось в ледяной, неподвижный комок. Он перестал дышать. Перестал чувствовать. Если он не будет дышать, не будет существовать, то, возможно, и это закончится. Быстрее. Мир сузился до полоски света под дверью, до тёмных капель на камне, до сгорбленной, трясущейся спины Лоргона. Когда всё кончилось, Лоргона не подняли. Его просто отпихнули ногой в сторону, к стене. Он лежал, прижавшись щекой к холодному камню, и мелко, очень мелко дрожал. Каждый вдох давался ему с хрипом, будто в груди у него были битые стёкла. Айвен подошёл к нему глубокой ночью, когда коридоры поглотила слепая, беззвучная темнота. Он прокрался, как тень. В руке он сжимал тряпицу, смоченную в украденной воде из купели. Лоргон не спал. Он лежал на боку, лицом к стене, и дышал неглубоко, прерывисто. Айвен не сказал ни слова. Он просто опустился на колени и осторожно, очень осторожно, начал отдирать прилипшую к ранам рубаху. Ткань отходила со звуком, от которого сворачивалась кровь. Лоргон дёрнулся, глухо зашипев сквозь стиснутые зубы. Айвен не извинился, вместо этого он продолжал своё дело, руки его дрожали, но движения оставались точными. Он промывал раны. Вода была ледяной, но, возможно, она притупляла жгучую боль. Он вытер грязь, смешанную с кровью. Лоргон лежал неподвижно, лишь изредка вздрагивая всем телом. Потом он повернул голову, и в темноте Айвен увидел блеск его глаз — не от слёз, а от того, что в них скопилось слишком много боли, чтобы вместиться. — Я… — хрипло начал Лоргон и замолчал, словно не найдя слов, которые стоили бы того, чтобы их произнести. — Тсс, — тихо сказал Айвен. — Не надо. Не говори. Лоргон кивнул, один раз, коротко. Он повернулся, уткнувшись лицом в плечо Айвена, и всё его тело затряслось от беззвучных рыданий. Не плач — а сдавленные, удушающие спазмы, в которых выходила вся боль, весь ужас, вся ярость этого дня. Айвен обнял его. Крепко. Так крепко, что его собственные кости затрещали. Он прижимал Лоргона к себе, чувствуя, как тот дрожит, как его раны, горячие и липкие, проступают сквозь тонкую ткань его собственной рубахи. Он держал его, и в этой темноте, в этой тишине, наполненной болью и запахом крови, родилось нечто новое. Ненависть. Не смутная, детская обида. А холодная, кристальная, абсолютная ненависть. К этим стенам. К этим правилам. К рукам, которые причиняли боль во имя любви. К системе, которая ломала детей, чтобы построить из них послушные инструменты. В ту ночь, держа в своих ещё детских, но уже научившихся быть сильными руках сломленного, но не сломленного до конца брата, Айвен Веллер понял главное. Они не могут остаться здесь. Если они останутся — они умрут. Не физически. Их тела, возможно, будут ходить, молиться, служить. Но то, что делало их людьми — способность чувствовать, злиться, любить, держаться друг за друга, — умрёт. И тогда они станут такими же, как святой отец: пустыми оболочками, пахнущими ладаном и тлением. Они должны были уйти. Или уничтожить это место. Но для этого сначала нужно было выжить. Выжить и запомнить. Запомнить эту боль. Эту ярость. И эту тихую, бесконечную верность, которая родилась сегодня в тёмной комнате на холодном каменном полу.