Семь лет до свободы.

Мой кошмар не знает сна

Плачут красные глаза

Моё сердце как вампир

I am crying bloody tears

IC3PEAK - Vampir

***

К семи годам Айвен знал церковь так, как другие знают узоры на собственных ладонях. Он не просто помнил её — он чувствовал её, как живой, дышащий, враждебный организм. Каждый камень, каждая трещина, каждый запах были частью карты выживания, которую он выцарапал в своём сознании. Он знал, где половица подгнила и издаст предательский скрип под неверным весом, а где можно скользнуть бесшумно, как тень. Знавал поверхность и температуру пола: вот тут камень выступал острым зубом и рвал кожу босой ноги, а здесь, в нише у северной стены, он всегда оставался ледяным, даже в зной. Он различал запахи: тяжёлую сладость тления за алтарём, резкую ноту старого ладана, приторный дух дешёвого вина, которое святой отец прятал не слишком старательно. Он определял время не по колоколам, а по шагам в коридоре — тяжёлые, размеренные после ужина, торопливые и злые под утро. По кашлю за дверью кельи. По тому, как голос за толстым дубом менял тембр от усталости к раздражению. И он знал самое главное, самую роковую ошибку их тюремщиков: ночью внутренние двери не запирали. Не из милосердия, конечно же. Из абсолютного, слепого высокомерия. Они не верили в возможность побега. Для них дети были не людьми, а имуществом, которое не смеет и помыслить о воле. Лоргон не знал этих тонкостей. Зато он выучил другой, более жестокий язык. Он знал, куда бить: не в голову, после которого следует крик и привлекает внимание, а ниже, под рёбра, туда, где воздух покидает лёгкие беззвучно и сразу. Они не совещались о побеге. Не строили планов шёпотом в темноте. Слова были слишком опасны, слишком конкретны. Их решение созрело в молчании, в обмене взглядами, в том, как плечо одного касалось плеча другого в самые долгие и страшные ночи. Айвен просто однажды не принёс вечерней воды для омовения. Это было не забывчивостью. Это был знак. Молчаливый, но однозначный. Лоргон понял не сразу. Но когда понял, он не задал ни одного вопроса. Просто кивнул, один раз, и его глаза стали плоскими и холодными, как лезвия. Ночь, когда они решились, была ничем не примечательной. Коридор, ведущий к покоям святого отца, был узким, длинным, похожим на глотку каменного зверя. Единственный светильник под потолком мигал, отбрасывая на стены прыгающие, искажённые тени, которые двигались быстрее живых людей. Святой отец шёл один. Медленно, с той непоколебимой, жирной уверенностью, что даёт власть над беззащитными. В его руке позвякивала связка ключей — символ доступа ко всем дверям в этом аду, которые больше никогда ему не понадобятся. Айвен действовал первым. Он толкнул. Ровно настолько, чтобы взрослый, неповоротливый мужчина, потерял равновесие. Чтобы его уверенный шаг пошатнулся, тело накренилось вперёд, открывая уязвимые места. Лоргон ударил сразу же. Без раздумий. Его кулак, маленький, но твёрдый, как камень, со всей силой отчаяния врезался в боковую часть горла — туда, где проходят сосуды, нервы, где живёт дыхание. Хруст был негромким, глухим, неправильным. Святой отец захрипел, его руки взметнулись к шее, глаза выкатились от шока и нехватки воздуха. Он пытался вдохнуть, но в его горле что-то было сломано. Айвен, не теряя ни секунды, выхватил связку ключей из ослабевающих пальцев. Лоргон, не дав опомниться, ударил снова — теперь локтем, в висок. Удар был тяжёлым, тупым, окончательным. Тело, ещё мгновение назад бывшее воплощением власти, осело на каменные плиты — бесформенное, тяжёлое, нелепо большое для этого узкого прохода. Они не наклонились. Не заглянули в лицо. Не проверили пульс. Не было в этом ни любопытства, ни сомнения, ни даже злорадства. Была только необходимость. И кровь. Тёплая, липкая, неожиданно алая на сером камне. Она была на их руках, на ногах, на подолах простых рубах. Айвен дышал часто, но удивительно ровно. Его разум уже работал, вспоминая: выход, дорогу, направление. Лоргон дрожал — мелкой, неконтролируемой дрожью всего тела. Это был не страх. Это был выброс всего, что копилось годами: боли, унижений, немой ярости. Адреналин, смешанный со свободой, которая пахла кровью и холодным ночным воздухом. Они побежали как затравленные звери. Спотыкаясь о собственные ноги, сдирая кожу о выступы, путаясь в знакомых, но теперь чужих поворотах. Айвен шёл первым, прокладывая путь знанием. Лоргон — сзади, прикрывая спину, готовый развернуться и биться, если их настигнут. Когда они вырвались за ворота, ещё не запертые на ночь, мир обрушился на них не облегчением, а оглушительной, абсолютной пустотой. Ночной холод ударил в лицо, а тишина за стенами была такой гулкой, что от неё закладывало уши. Не было больше расписания, ударов, приказов. Не было ничего. Только они двое, босые, в грязи и крови, которую некому и незачем было смывать. Они унесли её с собой, как клеймо и как трофей. Последующие полгода были не жизнью, а прозябанием на самой обочине мира. Они ели, когда удавалось, — крали гнилые овощи с задворков рынка, вылавливали дохлую рыбу из канавы, иногда им перепадала кость, обглоданная собаками. Айвен выбирал место и время для кражи, просчитывая риски. Лоргон выбирал жертву — того, кто казался слабее, кто не успеет дать сдачи. Если их ловили, Лоргон вступал в драку. Не за украденную краюху. За то, чтобы Айвен успел ускользнуть. Они спали там, где не пахло людьми: под скрипучими мостами, в сырых дренажных канавах, в заброшенных сараях, пахнущих мышами и плесенью. Зимой они прижимались друг к другу так плотно, что кости одного впивались в кожу другого, делясь скудным теплом. Айвен всегда просыпался первым, его слух, обострённый годами опасности, улавливал малейший шорох. Лоргон же всегда вставал между ним и миром, принимая на себя первый, самый неожиданный удар. Айвен вёл счёт: шагам до безопасного укрытия, дням без еды, ошибкам, которые нельзя было повторить. Лоргон вёл другой счёт — ударам, которые он отдал и получил. Их разговор часто иссякал на несколько дней подряд, выгорая в борьбе за существование. Порой они говорили шёпотом, по привычке, будто стены всё ещё могли их слышать. Лоргон сжимался при виде закрытых помещений. Айвен вздрагивал от дальнего звона колоколов, даже церковных. Обоих тошнило от запаха ладана, доносившегося из случайно открытых дверей храмов. Но они были живы. Именно живы — не существовали, а яростно, цепко, грязно цеплялись за жизнь. И именно такими — двумя тощими, обожжёнными ненавистью и страхом тварями, с глазами стариков в детских лицах, с руками, знавшими и молитву, и убийство, — их и нашли крестоносцы. И с этого мгновения всё изменилось. Но ничего не закончилось. Потому что церковь, которую они ненавидели, оказалась лишь одним лицом многоглавого чудовища. А их дорога, начавшаяся с крови на холодном камне, только вышла на настоящий, бесконечный и кровавый путь.