You are the Heart

Прошло две недели, как упал Хокинс, и Майк снова устроился в постели у Уилла.  Точнее — на его кровати: ноги прижаты к стене, голова свисает с края вниз, длинные тёмные волосы, которые мама всё просит подстричь, ниспадают мягкими спутанными прядями. Он говорит во весь голос, бледные руки рисуют жесты по всем углам комнаты, глаза каждые несколько секунд ловят взгляд Уилла— для уверенности. Во всём в нём есть что‑то помятое, угловатое, осязаемое.  Он говорит об Оди.  — …всё стало намного лучше, понимаешь? Как будто мы наконец понимаем друг друга. Как только я сказал , ну, знаешь, что люблю её и всё такое… будто последняя стена рухнула. Это так идеально, Уилл, правда? А потом на днях она сказала вот что… Уилл сидит напротив, спиной к стене, локти на коленях. Раньше он подошёл бы и прислонился к кровати, запрокинув голову, чтобы взглянуть на Майка. Теперь он держится вне досягаемости, щиплет торчащие нитки на спальном мешке, в который Майк вскоре заползёт, считая сантиметры между ними.  Сделай бросок на защиту(щит), Уилл Мудрый. Бросай два раза и учитывай меньший результат. В конце концов вечер кончается и у Майка заканчиваются силы. Уилл бормочет и кивает в нужных местах, легко подталкивая лучшего друга к тому выводу, которого тот ждёт. Ему не нужно слушать слова,он ловит каждую складку на лбу Майка, каждое изменение интонации, каждый тревожный взмах его жестикулирующих рук. — Спасибо, что выслушал, — говорит Майк, застёгивая спальный мешок. Его лицо бледнеет, как луна, когда он смотрит на Уилла. У Майка веснушки - разбрызганная галактика. В голове Уилла он тысячу раз соединял их, проводя пальцем по воображаемым созвездиям. Теперь его пальцы чешутся, и он сжимает их в кулак, спрятав под одеялом.  — Спокойной ночи, Уилл, — говорит Майк.  — Спокойной, Майк. Это первые слова, что он произнёс за час. Майк не заметил.  Уилл лежит совершенно неподвижно, притворяясь спящим, пока утренний свет не просачивается под тонкие шторы. Майк хрипит и бормочет во сне, как всегда: губы приоткрыты, тихо проговаривая что‑то. Однажды Уилл клянется, что расслышал слово «клирик». Это слишком много. Стены будто сжимаются вокруг него, тепло одеял душит. Он не может вдохнуть. Уилл откидывает одеяло и босиком проходит по комнате, собирая свитер, вчерашнюю футболку и смятые джинсы. Он нащупывает кроссовки и обувается, но, когда он открывает дверь, защёлка негромко щёлкает. Майк спит чутко. Они все спят чутко — после всего, что было. Спальный мешок на полу шевелится. Из его глубин показывается растрёпанная голова, и звучит его имя. Уилл не оборачивается. — Куда ты идёшь? — спрашивает Майк, а затем, не получив ответа кричит: — Уилл? Уилл! Он скользит в коридор и тихо прикрывает за собой дверь, затем выпускает долгий, дрожащий выдох. Майк босиком и в одних боксёрах, он не успеет вскочить, чтобы остановить его, но рисковать всё равно нельзя. Даже сейчас Уиллу стоит немалых усилий сказать «нет» этому голосу, этому лицу, этим глазам. Он спешит к чёрному выходу, снова стараясь шуметь как можно меньше. Велосипед прислонён к задней стене, руль и сиденье влажные от росы. Садясь, он успевает заметить, как будто дёрнулась занавеска в маминой спальне. Мама знает о его утренних поездках, как знает и Хоппер. Иначе и быть не могло: в первый раз, когда он попытался улизнуть тайком, Хоппер едва его не застрелил. Теперь все слишком дёрганые для секретов — особенно в доме Байерсов. Велосипед ему уже мал. Он едет, весь состоящий из коленей, дребезжа по растрескавшейся извилистой дорожке к главной дороге. Воздух между деревьями туманен, влага оседает бисером на нитях его шерстяного свитера, усиливая холод, что свистит по обнажённым кончикам пальцев. Утро пахнет холодом, сыростью и сосной. Чуть позже, когда взойдёт солнце, в воздухе появится дым от печей. А когда день прогреется, серный смрад из разломов вытеснит эти тихие, дикие запахи. Но сейчас всё почти как раньше.  Он почти может притвориться. Он сбавляет ход, добравшись до контрольно-пропускного пункта в конце дорожки: сборная будка с запотевшими окнами и прожектором на крыше. Клайв, охранник, которому неизменно достаётся рассветная смена, кивает ему, когда тот проезжает мимо. У них теперь негласная сделка: Клайв без лишних вопросов позволяет Уиллу улизнуть, а Уилл взамен отдаёт ему наброски персонажей из комиксов, чтобы тот приносил их домой своему пятилетнему сыну. Прошло почти две недели с тех пор, как раскрылись врата, и мир Уилла превратился в тошнотворную смесь радикальных перемен и жуткой неизменности. Дом в Калифорнии исчез, а вся Компания впервые за больше чем год снова собралась в Индиане. Байерсам даже удалось вернуть свой старый дом — правда, не без борьбы. После битвы с Векной доктор Оуэнс и его приспешники слетелись, решив «защитить всех», но при этом категорически отказываясь выпускать кого-либо за пределы Хокинса. Оди, как местная супергероиня и Последняя Надежда Человечества — была немедленно переведена в обновлённую лабораторию Хокинса на постоянное проживание, где её ожидала изнуряющая программа физических и психических терапий. Поначалу они надеялись переселить туда всех — много говорили о том, чтобы переделать офисы в жилые комнаты, о круглосуточной охране и доставке еды под видом фургонов электриков. Его мама сразу же, громко и безапелляционно, отказалась. Да, она знала, что им нужно оставаться в Хокинсе. Да, понимала, что необходимы защита и безопасность, но ни за что на свете она не переедет в лабораторию. И точка, чёрт возьми. Хоппер поддержал её без малейших колебаний. Она никому не стала объяснять истинные причины — в этом просто не было нужды. Любой, кто был там в ту ночь, когда погиб Боб Ньюби, понял бы, почему она не хочет находиться под той же крышей ни секундой дольше, чем это абсолютно необходимо. И не в первый раз Уилл с яростной благодарностью думает о том, что Джойс Байерс — его мама, и что она наконец нашла человека, который её понимает.  Хоппер и Джойс… как бы странно ни было представлять свою мать в романтических отношениях, он знает: то, что между ними, настоящее. Они так подходят друг другу, два сломанных человека, чьи острые края удивительным образом совпали. Он так рад за неё, что у него ноет сердце. Он резко, горько усмехается, выпуская этот звук навстречу ветру. В последнее время у него от всего болит сердце. Выяснилось, что их старый дом находился достаточно далеко от города, чтобы разломы его не задели, и при этом достаточно близко к лаборатории, чтобы охранные группы могли делить смены. А что до «новых» владельцев — избавиться от них оказалось несложно. После всего дерьма, что только что произошло, и при щедром финансовом поощрении за освобождение дома в течение суток, они были более чем рады уступить потрёпанное маленькое бунгало(Загородная постройка) его первоначальным хозяевам. Остальные были более рассеяны. Родители Майка вместе с другими беженцами из Хокинса переехали в городок поменьше, ближе к Индианаполису, ссылаясь на необходимость уберечь Холли от этого безумия. Майк и Нэнси якобы жили с ними, но Нэнси столько времени проводила в комнате Джонатана, а Майк — в комнате Уилла, что по сути они почти жили у Байерсов. Стив, Дастин, Эрика и Лукас, а также Робин и Викки (о существовании которой Уилл знает в основном теоретически — в пересказах Дастина, через Стива) по воле своих семей оказались в том же положении. А потом, конечно, есть Макс… физически всё ещё в больнице Хокинса, неподвижная, словно камень, а всё остальное где-то в пустоте. Они все вроде бы в Индиане, но близости между ними нет и в помине. Всплывает воспоминание или может быть, целый клубок воспоминаний, наложенных друг на друга с бесконечным повтором. Они в подвале, вся компания, растянувшаяся среди обломков завершённой кампании D&D, спорят о New Coke(Для нас Coca-Cola), набивая рты M&M’s и попкорном. Воздух тёплый, пахнет сахаром, стиральнным бельём и чуть-чуть подростковым потом. Дастин во всю глотку распевает свежий рекламный джингл, а потом взвизгивает, когда Лукас бьёт его подушкой. Макс смеётся, свернувшись между Лукасом и Оди, как кошка на солнце. Майк развалился на всём диване, прижав под мышкой миску с попкорном, его ноги лежат на коленях Уилла. Майк ловит его взгляд и улыбается мягко, с чем-то в глазах, от чего у Уилла всё внутри сжимается и перекручивается. Снова дорога. Начинает моросить. Уилл трясёт головой и крутит педали быстрее, ещё быстрее, пока мир не станет размытым, и всё, что он способен чувствовать, это жжение в лёгких и белые полосы на асфальте, искажающиеся и ускользающие под колёсами. Он и сам не уверен, по какому именно кругу едет, знает только что , когда он наконец разворачивается домой, ноги у него становятся ватными, а во рту появляется привкус крови.