You are the Heart

Песня главы: Devil Town - Cavetown

Devil town is colder in the summertime

I'll lose my mind at least another thousand times

Hold my hand tight, we'll make it another night

I still get a little scared of something new

But I feel a little safer when I'm with you

•

(Даже летом здесь стынет воздух,

и мысли снова уходят по кругу —

я терял себя бесчисленное количество раз.

Сожми мою ладонь —мы выдержим ещё одну ночь.

Мне по‑прежнему страшно перед неизвестным,

но рядом с тобой мир становится тише

и безопаснее.)

***

Дома Уилл снова пробирается через заднюю дверь, теребя влажные волосы. Как только он дотрагивается до ручки своей комнаты, Майк уже открывает дверь. Похоже, он слушал. Он одет, но глаза ещё слегка опухшие. — Привет, — говорит Уилл, наблюдая, как лицо Майка пробегает через целую череду вопросов. Щёки у него всегда чуть розовеют по утрам, как будто сама подушка оставила на них след. Прошлым летом Уилл провёл целые выходные, смешивая краски, чтобы получить именно этот оттенок. Сейчас Майк отворачивается, глотая комок в горле. Раньше Майк тут же потащил бы его внутрь, положив руки на плечи, с настойчивым вопросом: «Где ты был?» Но это был старый Майк. Новый лишь говорит «Привет» и делает шаг в сторону, позволяя Уиллу снять свитер и обувь. Они идут на кухню вместе, слегка задевая плечами узкий коридор. В воздухе пахнет апельсиновым соком и слегка пригоревшей выпечкой, должно быть, мама опять готовит завтрак. Уилл всегда старается успеть вернуться к завтраку. Это ещё одно негласное правило дома Байерсов: 7:30 — не просто хлопья и кофе, это способ убедиться, что все на месте, что все благополучно пережили ночь. Все остальные уже собрались. Нэнси читает газету, делая вид, что не таскает чернику с тарелки Джонатана . Джонатан уткнулся в фотожурнал и прекрасно это ей позволяет. Джойс ставит на стол тарелку с блинчиками, наклоняясь через плечо, чтобы рассмеяться в ответ на что-то, сказанное Хоппером, который у плиты переворачивает очередную порцию на сковороде. Похоже, он только что избавил её от обязанности жарить блины, чтобы спасти всех от неминуемого отравления угольком. Уилл и Майк занимают свои места, накладывая еду. Тревожный узел в животе Уилла понемногу ослабевает. «Вот так… хорошо.»— думает он. Просто. Тепло. Нормально. До тех пор, пока Хоппер не разрушает иллюзию. — Ну что, — говорит он, когда каждый уже успел притронуться к завтраку, — все готовы выехать к восьми? Ему не нужно уточнять куда — теперь это и так понятно всем. — Это будет последний полноценный день визитов к Оди, перед тем, как вы вернётесь в школу, так что мы хотим дать вам как можно больше времени вместе. Он задерживает взгляд на Майке. Тот коротко кивает. Нэнси, Майку и Уиллу предстоит вернуться в возрождённую школу Хокинса уже на следующее утро, так что их ежедневные поездки к Оди в лабораторию придётся сократить. К тому же Майку пора возвращаться к родителям , нельзя же бесконечно устраивать «ночёвки» у Уилла, лишь бы быть поближе к Оди. Карен уже готова настоять на своём, чтобы тот вернулся домой,несмотря на все старания Нэнси. В этом дне чувствуется странное послевкусие конца каникул, хотя всё, через что прошёл Хокинс, меньше всего похоже на отпуск. Уилл торопливо доедает последний кусок блинчика. Он ничего не говорит, и никто не смотрит в его сторону. Он знает почему: его молчание теперь стало почти диагнозом. Все давно перестали ждать, что он заговорит. К 8:03 они готовы выезжать. Джонатан и Нэнси едут в одной машине. Они собираются сделать крюк, чтобы по дороге заехать за Дастином. С другого конца подъездной дорожки Уилл наблюдает, как Джонатан открывает Нэнси дверь, притягивает её к себе в короткое объятие и целует в лоб. Она на мгновение прижимается к нему и когда улыбается, её лицо словно светится. Уилл и Майк, у которых ещё нет прав, устраиваются на заднем сиденье у Хоппера и Джойс. Джойс оборачивается с водительского места, с обеспокоенными  морщинками у глаз оглядывает мальчиков, затем сжимает плечо Хоппера, когда тот выезжает с дорожки. В последнее время она всё время их касается. Уилл думает, не пытается ли она так удержать их вместе — своими объятиями, прикосновениями, понимающими взглядами буквально скрепить их связь. Он улыбается ей, стараясь вложить в эту улыбку всё, что чувствует, и понимает, она поняла. Сейчас это всё, что он может дать. Они выезжают на главную дорогу и углубляются в лес, следуя хорошо знакомому пути к лаборатории Хокинса. Рядом с Уиллом Майк смотрит в окно так, будто силой взгляда пытается ускорить поездку. На нём шорты, несмотря на холод одно оголённое колено подпрыгивает. Уилл позволяет себе три секунды,всего три, чтобы смотреть, как слабое солнце оплетает волосы Майка золотыми нитями, и как тот покусывает кожу у основания ногтя большого пальца  «нервная привычка», оставшаяся у него с тех пор, как им было по пять лет. Он отводит взгляд. Лаборатория Хокинса по-прежнему официально пустует и доктор Оуэнс с командой приложили немало усилий, чтобы всё выглядело именно так. Машина едет по растрескавшемуся асфальту, мимо неубранных листьев, колпаки колёс задевают обочины, заросшие травой и дикими цветами. Они подъезжают к сторожке ,единственному месту, где ещё кто-то дежурит. И после беглого осмотра их молча пропускают дальше. Майк уже даже не пытается скрывать своё беспокойство. Он подаётся вперёд, стараясь разглядеть здание, будто Оди может ждать его прямо у входа: в больничном халате и с короткой стрижкой. Его плечи напряжены, он уже почти выскользнул с сиденья, вечный паладин, готовый в любую секунду спасти принцессу. Разумеется, в дверях она их не ждёт. Вместо этого они входят внутрь и проходят сквозь слой за слоем двери, словно матрёшки одна в другой. Джойс и Хоппер быстро отделяются от них, наверняка направляясь в главный зал лаборатории, чтобы встретиться с Мюрреем и доктором Оуэнсом и получить последние новости.  Майк и Уилл идут привычным маршрутом, шаг в шаг, пока не доходят до импровизированной квартиры Оди. Он сочетает в себе два кабинета, ванную и бывшую комнату персонала, где «кухня» это, по сути, раковина и микроволновка. Все бежево-серое, ковры грубого цвета,предназначенные для скрытия грязи и потертостей. Здесь нет окон. Оди сидит за кухонным столом, обхватив ладонями утреннюю кружку с чаем. Волосы у неё ещё влажные, на ней мягкий серый спортивный костюм, верный признак того, что она только что вышла из сенсорной депривационной камеры.  Когда дверь открывается, она поднимается из-за стола. Лицо бледное, но улыбка настоящая. — Оди! — Майк загорается, едва увидев её, и устремляется вперёд вихрем веснушчатых рук и ног. Они обнимаются и тут же размыкаются, всё ещё неловко сталкиваясь плечами и локтями, словно маленькие дети.  — Я принёс тебе ещё Eggos. — Майк широко улыбается, протягивая пакет. — Их должно хватить до среды, пока я не вернусь. — Спасибо, Майк. — Одиннадцать улыбается ему, принимает пакет, ставит его на стойку за спиной и чуть приподнимает подбородок, позволяя ему поцеловать себя. Она не открывает шкафчики и Уилл знает почему. В прошлый раз, когда он искал кофе, он нашёл все предыдущие коробки с эггосами, запихнутые в дальний угол.  Одиннадцать так и не смогла сказать Майку, что больше их не ест. Она знает, как сильно ему нужно что-то делать, что-то приносить, чем-то радовать её. — Привет, Оди, — говорит Уилл, когда она поворачивается к нему, отвечая на улыбку. Оди обнимает его и это выходит легко и мягко. Они с Оди всегда понимали друг друга будто настроены на одну и ту же волну. Эта близость успокаивает. Уилл думает, не так ли это ощущается, когда у тебя есть сестра. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — говорит она, кивая. — Но всё ещё уставшая. После их последней встречи с Векной силы Оди ведут себя непредсказуемо, в лучшем случае. Долгие часы проведённые в новом резервуаре, даются ей тяжелее, чем год назад. Доктор Оуэнс объяснял им, что это похоже на растяжение: перенапряжённая мышца, надорванная после резкого и чрезмерного усилия. Она восстановится. — Вы нашли Макс? — спрашивает Майк. Глупый вопрос. Они бы уже знали, если бы это было так. Улыбка Оди чуть тускнеет. — Она… нигде, Майк. Я не чувствую её. И не вижу. — Но она жива, — напоминает Уилл. — Значит, она где-то есть. «Я чувствую это»,добавляет он последнюю мысль одними лишь глазами, но знает: Оди понимает. У них обоих есть особая близость к теням, к Изнанке, такая, какой никогда не было у остальных. — Она старается, Уилл, — Майк принимает его слова за упрёк и прижимает Оди чуть крепче. Он отворачивается от Уилла, чтобы смотреть сверху вниз на неё. Когда он говорит с Оди, голос у него становится мягким. Таким он не бывает ни с кем другим.  —Дастин, Нэнси и Джонатан будут здесь примерно к десяти. Что ты хочешь делать до этого, Оди? Можем посмотреть фильм? Я всё ещё хочу показать тебе «Звёздные войны»… Оди на мгновение задумывается, затем оживляется. — Хочешь помочь мне с моей стеной? — Ты всё ещё над ней работаешь? — Конечно, — отвечает Оди, выскальзывая из его объятий и пересекая комнату к двери, ведущей в спальню.   — Идём, посмотришь! Спальня Оди такая же пустая и бежёвая, как и остальная часть её дома. За исключением стены над кроватью. На ней Оди с помощью скотча закрепила безумную мозаику из воспоминаний о жизни «снаружи». Там, должно быть, не меньше двухсот вещей, всё подряд — от чеков и билетных корешков до тканевых нашивок, значков и записок, которые они передавали друг другу на уроках в средней школе. Там даже есть афиша из их калифорнийской школы, хотя Уилл не понимает, зачем ей хотелось сохранить именно её. В самом центре, один, единственный рисунок на миллиметровой бумаге, радуга и подсолнух, оба в неровной, детской манере Оди. Под ним выведено одно слово: мама. — Я принёс тебе наклейки, — говорит Майк, возвращаясь к пакету с эггосами и доставая из него второй, поменьше, неровный и набитый до отказа. Он вытаскивает три полоски в целлофане и протягивает их Оди. — Нэнси помогла мне выбрать. Вот эти — ароматные, потри и понюхай, видишь? Арбуз. — он показывает. — А эти такие… объёмные, 3D. Ими можно приклеивать другие вещи или просто разместить где угодно. Если хочешь. Он снова краснеет, слова путаются, стоит их взглядам встретиться. Майк протягивает ей остальное содержимое пакета. — Это ещё от Лукаса. А Эрика тоже кое-что добавила, раз уж мама не разрешила ей прийти. Она сказала: «Береги её, а не то я тебя убью», что… ну, очень по-эриковски, наверное. Оди достаёт рулончик купонов из игрового зала, несколько бейсбольных карточек и, наконец, фигурку Эпплджек из My Little Pony. При виде последнего Оди смеётся, проводя пальцами по маленьким красным яблочкам на её милой метке.  — Как её персонаж в Dungeons and Dragons», — говорит она. —Только у неё нет кирки. — Кукри (нож, который сужается к кончику), пропитанный ядом, — поправляет Майк, улыбаясь. — Но мы можем сделать ей такой, если хочешь. — Ладно. Потом, — говорит Оди, перебирая хвостик Эпплджек, а затем бережно ставит фигурку на прикроватную тумбочку. В пакете остаётся ещё много сокровищ: открытки с видами Хокинса из почтового отделения, выцветшая рождественская открытка, полароид с их единственного Хэллоуина, проведённого вместе, крышка от бутылки блестящего зелёного цвета — любимого цвета Оди. По сути, всё это хлам, вещи без всякой материальной ценности. Но на самом деле — это доказательства того, что о ней думают. О воспоминаниях, которые их связывают. О будущем, которое они все надеются продолжить вместе. В этом смысле они бесценны. — Вот, — Уилл роется в кармане и достаёт тёмно-бордовый лист с одной из своих утренних прогулок, звёздный веер из свежих сосновых иголок и рисунок силуэта Хокинса, раскрашенный его лучшими карандашами. Он всегда приносит ей найденные в лесу вещи — частички настоящего, внешнего мира.  — Я старался подобрать все цвета, чтобы ты помнила, каким становится небо на закате. Уилл не говорит ей, что этот рисунок старый, ещё с тех времён, до переезда в Калифорнию. Не говорит и о том, что так и не смог снова рисовать с тех пор, как вернулся в Хокинс. Или, если точнее, с одной определённой ночи в пиццерии, у соляного резервуара, где он стоял и ждал, пока закончится мир. Оди проводит пальцем по рисунку, следя за линией, где чёрный контур встречается с облаками цвета фуксии и персика. — Красиво, — говорит она. — Очень красиво. Она нюхает сосновые иголки и тоже добавляет их к стене. Пока Оди крепит всё это на стену, Уилл вдруг понимает, что она выросла. Майк всегда будет слишком высоким, но теперь она почти сравнялась с Уиллом. Меняются и черты её лица, всё ещё тонкие, но резче очерченные в скулах и линии челюсти. Она выглядит старше. Для Майка Оди всё та же девочка, найденная в лесу: молчаливая, худенькая, наполовину дикая. Его собственный супергерой. А Уилл в последние недели, в такие вот мимолётные мгновения, видит кого-то другого: мага со своими шрамами, умениями и стремлениями, который ищет свой путь в мире. К тому моменту, как для всего находится место и Оди успевает показать им остальные изменения, которые она сделала, они получают объявление по внутренней связи о том, что другие прибыли. Дастин, Робин, Стив, Нэнси и Джонатан обрушиваются на них волной объятий, восторженных комментариев по поводу новой стены и в случае Дастина длинного, сбивчивого отчёта о проделках «потрясающей супер-горячей» Сьюзи. Есть один странный момент, Стив бросает замечание о новой подруге Робин, Викки, и говорит, что ей стоило бы как-нибудь присоединиться к ним. Робин показывает ему средний палец, и её взгляд на долю секунды метается к Уиллу. Инстинкты Уилла тревожно шевелятся, но он не может понять почему  и потому отпускает это. Фильм они всё-таки смотрят, но это не «Звёздные войны». Робин принесла целую стопку кассет из видеопроката, и в итоге они останавливаются на Последнем драконе. Стив предлагал D.A.R.Y.L., но его сразу же отмели: между ними негласно принято, что всё, что слишком близко подбирается к их собственной жизни, под запретом. Даже так удовольствие от просмотра выходит приглушённым, мысли о Лукасе и Макс, о том, как сильно им бы понравился этот фильм, отравляют лучшие сцены. Все знают, почему Лукаса здесь нет — он в больнице, у постели Макс. Даже когда он всё-таки присоединяется к их встречам, часть его словно отсутствует. Когда они спрашивают по рации, как у него дела, Уилл слышит дрожь в его голосе. Лукас крепкий, пожалуй, самый крепкий из них всех, но его волокна начинают истончаться. И как им не истончаться после стольких часов, проведённых в молитвах в гнетущей тишине больничной палаты?  Уилл не понимает, как Лукас вообще это выдерживает. Майк слегка толкает его плечом на смешном моменте в фильме, глаза у него искрятся. Уилл сглатывает и забирает назад последнюю мысль. Ради нужного человека он был бы там. День и ночь. После фильма они обедают во внутреннем дворике, подставляя лица солнцу и выдумывая фигуры из облаков, стремительно бегущих по небу. Стив приносит колоду карт, решив во что бы то ни стало развратить их своей версией покера, а вместо фишек они используют новые наклейки Оди. Карты быстро превращаются в какую-то вариацию «поросенок в середине», где Оди с помощью телекинеза швыряет мяч, а все остальные пытаются его поймать. Позже, когда тени начинают вытягиваться, Уилл собирает стаканы и тарелки, относит их на одну из кухонь. Он задерживается у раковины с мыльной водой и смотрит на остальных через окно. Если бы они подняли глаза, то увидели бы его,но он сомневается, что это случится. Здесь безопаснее. Стекло отделяет его от них. Там, среди них, он чувствует всё сразу: любовь, травмы, стремления, радость, страх. Это как шагнуть в аэродинамическую трубу. Иногда проще просто наблюдать. — Уилл? С тобой всё в порядке? — это мама, в руках у неё три пустые кружки из-под кофе и пара тарелок. Она, Хоппер, Мюррей и доктор Оуэнс провели весь день где-то в глубинах лаборатории. Уилл знает, что должен бы поинтересоваться, спросить, как дела, но этот кусочек солнца и нормальности слишком дорог, чтобы обрывать его. — Всё хорошо, мам, — он улыбается своей самой убедительной улыбкой «да, правда». Она ерошит ему волосы и бережно обхватывает ладонью щёку, словно ему снова семь. В ней что-то изменилось после России , она стала чуть жёстче, чуть более призрачной, но её любовь к нему по-прежнему льётся без остатка. — Мой мальчик, — говорит она с нежностью, — посмотри на себя, уже такой высокий и красивый. — Мам… — он позволяет ей обнять себя, впитывая тепло. — На самом деле я собиралась найти тебя, — говорит она через минуту или две. — Мне позвонили с просьбой выйти на дополнительную смену. Хоппер говорит, что подвезёт меня туда, но нам нужна машина. Ты хочешь вернуться домой с Дастином или со Стивом? Они совсем недалеко от… — Да, конечно. Без проблем. — Её слова звучат спокойно, но предложение огромное: она доверяет ему быть вне её взгляда. Редкий шанс, которым он не собирается упустить. — Дастин говорил, что пойдёт пешком, и это совсем недалеко. Я пойду с ним. — Но не после темноты? — Нет, обещаю. Не после темноты. Когда Уилл спускается вниз, остальные уже вернулись внутрь и включили второй фильм. На этот раз выбор пал на Робин: смешной фильм под названием Самолет!, с обилием вычурных акцентов и сценами, где люди… теряют контроль над желудком. Уилл пришёл слишком поздно, чтобы понять, что происходит, но всё равно садится рядом с Майком. — Оди там сидит, — говорит Майк, потом торопливо добавляет: — Но можешь остаться, пока она не вернётся. — Где она? — В ванной, — отвечает Майк, затем смотрит на свои часы Casio, такие же, как у Уилла. Хмурится. — Двадцать минут назад. Тревога пробегает по спине Уилла холодной дрожью. — Нам стоит пойти найти её, — говорит он тихим голосом. Майк кивает. Вместе они тихо пробираются через задний выход. Майк направляется к её квартире, но Уилл останавливает его. По затылку пробегает холодный озноб. — Она не там. — Откуда ты знаешь? — Я просто… — Уилл качает головой. — Давай сначала попробуем здесь. Он ведёт их по нескольким коридорам и двум лестницам, прежде чем понимает, куда они идут. Конечно,лаборатория! Хоть это и полуготовая, сгоряча построенная версия проекта NINA, она всё равно впечатляет. Куполообразный потолок нависает над ними, из него свисают сталактиты из труб, проводов и вентиляционных шахт. Воздух пахнет сырой металлической влагой и чистящими средствами резко, химически. В центре стоит резервуар с открытым верхом, с высокими стенками, скрывающими его содержимое, к краю ведёт суровая железная лестница, поднимающаяся от пола. На перилах они замечают свитшот Оди, а когда поднимаются по лестнице к резервуару, находят её лежащей в воде: шапочка на голове, лицо пустое, глаза закрыты. Они наблюдают, как она дергается. Сначала маленькое хмурое выражение, лёгкое движение пальцев, извивающиеся босые ноги. Через секунду дрожь охватывает всё тело. Она вскрикивает, отпрянув от чего-то. Майк бросается к ней, глаза широко раскрыты: — Оди? Оди, пожалуйста, проснись! Выходи! Он хватает её за руку, вода разбрызгивается. В этом резком свете он выглядит тощим, тени под глазами — глубокие пустоты страха. Уилл смотрит, как грудь Майка поднимается и опускается с каждым вдохом, как он старается быть сильным ради Оди, и всё, чего он хочет в этот момент, это обнять его, дать почувствовать себя лучше. — Оди! — Майк! — Оди с рывком приходит в себя, разрывая тишину пронзительным вдохом. Она смотрит на них обоих и её лицо сжимается, когда взгляд падает на Майка. Он тут же прижимает её к себе, не заботясь о том, как вода мочит ему рубашку. Они выглядят, словно обложка романа: влюблённые, судьбой разлучённые, настоящие герои, стоящие вместе против мира. — Оди, — говорит Майк, — Оди, скажи, что произошло, всё ли с тобой в порядке? — Прости… — задыхается Оди. — Мне так жаль. Я сегодня чувствовала себя хорошо, и… я думала, что стоит попробовать снова, что я буду сильнее. Но я не могу найти её, — рыдает она в груди Майка. — Я не могу, не могу, не могу, не могу… — Всё нормально, — шепчет Майк ей в волосы поглаживая спину, пока дрожь не утихает. — Всё будет хорошо, Оди. Всё будет хорошо. Уилл помогает Майку вытащить Оди из резервуара, потом приносит им полотенца. Он садится с другой стороны, обнимая их обоих, даря тепло. Он молчит. Лгать он никогда не умел.