You are the Heart

Год спустя. Первый знак появляется в июле, в день летнего солнцестояния и он предназначен для Оди. Она ищет один из своих блокнотов для D&D и в процессе открывает редко используемый ящик в комоде. На самой верхушке лежит одинокий лист бумаги, словно ожидающий её. На нём прекрасный эскиз самой Оди, каждая деталь проработана с любовью. На рисунке Оди в струящемся платье и улыбается, а за спиной порхают яркие феи-крылья. По какой-то причине всё это выполнено исключительно красными и розовыми карандашами. Она показывает рисунок Джойс и Джонатану, а затем Майку. Каждый клянется, что раньше его не видел, но соглашается, что сделать его могла только одна личность. Оди ставит лист на зеркало туалетного столика и рассказывает ему истории, готовясь каждое утро: делится новостями о семье, друзьях и о том, как их родной город постепенно оживает. Второй знак приходит в последние золотые дни августа, когда лето плавно тает в осень. Майк просыпается после прекрасного сна, который он чудом помнит, и находит подушку с подсолнухом. Он повернут к нему, лепестки ярко выделяются на бледных простынях. Стебель ещё мокрый, как будто только что сорванный. Майк вытирает слёзы и ставит цветок в вазу, аккуратно помещая его под один подарок — картину, чтобы видеть её утром и ночью. На второе утро его ждёт новое чудо: один золотой лепесток стал изумрудно-голубым, точно того же оттенка, что и любимый ветрозащитный плащ Майка. С сердцем, сжимающимся от волнения, Майк срывает лепесток и прижимает к губам. Когда он опускает руки, лепесток исчез, растворившись в воздухе. Возможно, был и третий знак. В один дождливый день в конце сентября Холли находят, смеющуюся над лужей, убеждённую, что знакомое смеющееся лицо только что рассказало ей новую шутку про динозавров. Майк задерживается там слишком долго и возвращается снова, когда стемнело, но вода больше не шевелится. С наступлением длинных и мрачных дней Майк и Оди начинают встречаться по вечерам, шепча друг другу при свете свечей. Теперь они чувствуют себя свободно в разговорах, ближе друг к другу как друзья, чем когда-либо были как влюблённые. Иногда встречи полны радости: они делятся воспоминаниями, шутками, надеждами на будущее. В такие ночи, глядя на танцующие языки пламени, им кажется, что они видят знакомую улыбку или сияющий венец волос. В другие моменты их накрывают печаль и сомнение, и они плачут вместе, горько вспоминая все те моменты, когда им нужна была его поддержка, а его рядом не было. Они признаются друг другу, насколько темными были их миры без его света. Остальные не знают об этих вечерах. На самом деле, они не могут знать ещё рано. Обещание, которое Оди и Майк дали Уиллу, было тайной и они оба поклялись её хранить. Это всего лишь год вот что он просил. Год с затаённым дыханием и тихой надеждой, год, когда они задерживаются немного дольше, вместо того чтобы идти дальше. Он доверял им это, но не хотел, чтобы кто-то ещё нес эту ношу. Иногда это напоминает им те давние годы, когда он впервые пропал, когда все считали тело в воде, а только Майк и Оди продолжали поиски. Одна из самых трудных ночей 13 октября, день, когда раньше компания решала, в каких костюмах отмечать Хэллоуин. Всегда они были либо парами, либо четверками, с детства. Сейчас Майк не хочет праздновать. Остальные соглашаются пропустить это только в первый год. Когда все расходятся, Оди обнимает Майка крепко и говорит, что Хэллоуин будет особенным. — Я это чувствую, — обещает Оди. — Я знаю, что он придёт. Майк кивнул, оцепенев, и едет домой в буре сомнений и гнева. Он сворачивается калачиком в постели, изнеможённый, и молится вселенной, чтобы Оди была права.

***

Наконец он приходит. Хэллоуин. Ночь кошмаров или снов, время, когда завесы между мирами становятся особенно тонкими. Они встречаются на закате, между Корнуоллис и Керли, и начинают свою прогулку. Рука об руку они бродят по Хокинсу, рассматривая все изменения и замечая то, что осталось прежним. Главная улица, странным образом, изменилась меньше всего. Кинотеатр уцелел, как и несколько магазинов одежды, прачечная и, что невероятно, Мелвальдс, всё ещё торгующий тем же убогим ширпотребом вроде Home Depot. За прошедшие месяцы пустоты в витринах постепенно заполняются, добавляя блеска и оживления в место, которое даже до разломов было уставшей и блеклой пустошью. Аркада исчезла, переехала в Starcourt Mall. Потеря не была такой уж катастрофической, однажды Партия  снова вернётся к играм. Пока же оружие, миссии и сверхъестественные враги кажутся слишком свежими, слишком острыми. Оди и Майк продолжают путь, покидая главную улицу, и выходят к бывшему муниципальному центру Хокинса. Здесь всё совершенно неузнаваемо. Офисы, полицейский участок, тюрьма и суд, всё исчезло. На их месте появился Мемориальный парк, огромный сад в форме буквы X, проходящий через центр города. Он повторяет очертания старых разломов, зелёный шрам на всё ещё незажившей ране. Они входят через Библиотечные Ворота — большой каменный арочный портал, некогда стоявший у входа в библиотеку Хокинса. Это единственная сохранившаяся часть здания, кроме часов, перенесённых в новую ратушу в нескольких кварталах. Они идут по одной из аллей, обсаженной молодыми деревьями и густыми кустарниками, пряча себя в тени листвы. Прогулка приятна, даже ночью. Парк почти невероятно красив, растения растут быстро и здорово, а в воздухе витает ощущение спокойствия. Учёные собирают образцы, пытаясь разгадать его тайны и он постепенно привлекает туристов, особенно после официального объявления о прекращении «беспрецедентной вулканической активности», о которой теперь можно не беспокоиться. Странным образом, разрушение Хокинса стало его величайшим спасением. В город переехало гораздо больше людей: охотники за привидениями, привлечённые легендами, натуралисты, восхищённые странно богатой флорой и фауной, и причудливые городские жители, восхваляющие «уютные» кварталы, низкие цены на жильё и быструю джентрификацию. Жители Старого Хокинса, пережившие пожары, морщатся при виде этих наивных чужаков. Для них возвращение в город акт глубокой любви к корням, хотя они знают: это любовь тёмная, бурная и не без трагедий. Сам парк дань этим трагедиям. Майк и Оди неспешно идут вдоль него. Они обязательно проходят мимо мемориальной стены, усеянной табличками в память о каждом, кого потерял Хокинс в тот год. Вид захватывает дух, особенно этой ночью, когда мысли многих обращены к умершим. Сотни свечей мерцают в нишах кирпичных стен и на земле. Фотографии близких качаются на вечернем ветру, а темные очертания цветов, безделушек и памятных вещей блестят в свете огня. Это чарует, но скорее утешает, чем пугает. Первая табличка, у которой они останавливаются, округлый камень, украшенный витой лозой. На нём крупными буквами написано:

Адам О’Шонесси 1969–1987 Наш храбрый мальчик, которого очень не хватает.

Под камнем кто-то оставил шоколадку «Musketeers». Майк наклоняется, чтобы убрать её, но Оди останавливает его.  — Это должно быть здесь, — говорит она. Майк оставляет подарок. Следующая табличка, как всегда, самая украшенная:

Максин Мэйфилд 1971–1987 Истинная героиня с громом в сердце.

Истории о её героизме были очищены от всего, связанного с Векной, но они распространились достаточно, чтобы дети оставляли там радужные наклейки, ракушки и маленькие подарки, выигранные в аркаде Хокинса. Местные ребята даже приносят старые скейтборды. Полиция ворчит на это, ссылаясь на правила чистоты, но закрывает глаза, а Каллахан время от времени проверяет, чтобы куча не росла слишком большая. Майк и Оди задерживаются на некоторое время, мало говоря, погружённые в свои мысли. Наконец они идут к концу аллеи, оглядываются, чтобы убедиться, что никого нет, и ступают на траву. Там, в укромном уголке, который могут найти только посвящённые, их последняя важная остановка. Ещё одна табличка, маленькая, квадратная и простая, встроена в кирпичную стену парка, а не в официальную мемориальную зону. В отличие от других, здесь нет полного имени или эпитафии, только инициалы:

Э. M.

И прямо под ними маленький, нацарапанный эскиз D20. Куст, прикрывающий табличку Эдди Мансена, украшен мелкими подарками: медиаторами, нанизанными на шнурки, текстами песен на клочках бумаги, значками, тканевыми нашивками и игровыми фишками всех цветов и форм. Майк достаёт из кармана расписанную фигурку и аккуратно вставляет её в щель в кирпиче. Это тифлинг-бард, грубо, но с любовью раскрашенный, с длинными тёмными волосами и красной гитарой на спине. — Скучаю по тебе, дружище, — шепчет он земле.  Когда он готов, Оди берёт его за руку, на мгновение опирается на его плечо, затем ведёт его прочь. Они покидают парк и продолжают путь через жилые кварталы. Здесь улицы оживлённее, им приходится осторожно обходить толпы детей в самодельных костюмах, смеющихся и волочащих сумки с конфетами. В тусклом свете они кажутся полупрозрачными, порхают между дверями, как флуоресцентные мотыльки. Наконец они сворачивают в узкий переулок между домами, тёмный путь, ведущий к одному из полей на окраине Хокинса.  Освещение здесь слабое, путь не предназначен для ночных прогулок. Майк и Оди не обращают на это внимания, фонариком не пользуются. Они точно знают, куда идти. Небольшой участок травы в конце переулка когда-то был детской площадкой, теперь заброшенной из-за близости к разломам и открытия огромной мягкой игровой зоны в Starcourt Mall несколько месяцев назад. Некоторые элементы остались: пара поцарапанных качелей-животных на пружинах, давно заржавевшая карусель… И там, где трава встречается с лесом, стоит качельная конструкция. Два сиденья слегка качаются на ветру, цепи скрипят. Они слишком малы для взрослого, но Майк точно помнит, как это было, будучи маленьким, с трудом забираешься на неё, маленькие руки крепко держат цепи, ноги далеко от земли. — Которое его? — спрашивает Оди.  Майк указывает ближайшее сиденье, то, на котором, если бы он сам сел, он оказался бы слева. Они усаживаются под ним, трава промокает сквозь пальто, и садятся лицом друг к другу. Оди достаёт из сумки свечу, зажигалку и определённый рисунок красным карандашом. Напротив Майк вытаскивает конверт, из которого высыпает несколько засушенных лепестков и маленькую пузырёк с водой из лужи. — Нельзя быть слишком осторожным, — говорит он, когда Оди поднимает бровь на пузырёк. После того как она зажигает свечу и расставляет всё в кольцо, он тихо спрашивает. — Ты правда думаешь, что это сработает? Оди улыбается чуть-чуть. Он слишком много раз спрашивал, чтобы ждать ответа. Она протягивает руки к Майку по обе стороны от пламени и он берёт их.  — Знаешь, что скажешь ему, если получится? — Да, — выдыхает Майк. Его щеки румянеют, руки слегка дрожат, сжимая её. — Да. Я готов. — Хорошо.  Свет свечи играет на её нежном лице, почти эфирном. Они сидят в тишине. Время изгибается и складывается вокруг них, словно длинная бархатная занавесь. Лёгкий лесной ветерок ласкает их волосы, щеки, колеблющуюся фитиль свечи. Чуть после полуночи это случается: мерцание и ощущение мягкого разлома, как будто яйцо вот-вот вылупится. Тени закручиваются и разжижаются, собираясь рядом с пустыми качелями. Они одновременно оборачиваются. Свет свечи движется вместе с ними, всё ярче и ярче, пока тьма не рассеивается, открывая завесу, за которой виден силуэт мальчика, одиноко сидящего на качелях. Фигура поднимает взгляд и лицо Майка расплывается в сияющей улыбке. Щёки уже мокрые от слёз, он встаёт и расправляет руки. Тихо, безмолвно, Уилл проходит через дверь между мирами и погружается в объятия Майка.

***

Прошли целые сутки с тех пор, как Уилл Байерс вернулся в Хокинс из Изнанки, и Майк снова в своей кровати. Точнее на своей кровати. Они лежат рядом, переплетя руки и ноги, мягкие в хлопковых пижамах. Голова Уилла покоится на груди Майка, а руки Майка крепко обнимают его, одна ладонь медленно и успокаивающе выводит круги на спине Уилла. Они разговаривают уже час, а может, и больше сонно и неторопливо обмениваются историями о годе, проведённом порознь.  Теперь нет спешки, нет опасности, у них есть время. Впервые за столько лет появляется пространство, чтобы дышать, говорить и просто быть. Вместе. День выдался долгим, двери, распахивающиеся навстречу ошеломлённым лицам, вздохи, неверие и поспешные телефонные звонки. День встреч и радости, скорби и памяти. День сбивчивых объяснений, вытертых слёз и бесконечного количества объятий. Теперь уже поздно.  Байерсы спят, все остальные разошлись по домам. Ну, почти все — кроме Майка. Его никто не приглашал и он не просился, но одного взгляда на то, как его рука неотрывно сжимает ладонь Уилла, оказалось достаточно, чтобы всё стало ясно. Комната Уилла почти не изменилась (сочетание мольбы Майка и упрямства Джойс) и окутывает их, словно одеяло: потёртая, уютная, хранящая слой за слоем воспоминания о других таких ночах, приглушённый свет, взбитые запасные подушки, чистка зубов плечом к плечу перед зеркалом в ванной. Но на этот раз нет спальника на полу, нет украдкой брошенных взглядов, когда другой не видит, нет натянутых улыбок, острых от невысказанной тоски. Нет страха, что кто‑то заговорит во сне и выдаст тайны, которые они боятся услышать друг от друга. На этот раз есть только уединение, честность и покой, приходящий тогда, когда всё сказано вслух. Уилл придвигается ближе и Майк поднимает его руку с груди, переплетая их пальцы. — Он правда исчез? — спрашивает Майк, просто чтобы убедиться. — Векна, я имею в виду. Уилл кивает. — Да. Навсегда. Я целый год выслеживал каждую его тень. От него не осталось ни следа, ни единого шанса вернуться, ни по эту сторону завесы, ни по ту. — А Изнанка? Её правда больше не существует? — Не в том виде, в каком мы её знали. Там больше нет Хокинса, лаборатории, разломов, библиотеки, Озера Влюблённых. Я оставил немного леса и добавил больше зелёных, спокойных мест, но только потому, что тень попросила. Думаю, ей нужно было что‑то, чтобы помнить. А так ничего. — Он делает паузу. — Ну… разве что одни очень конкретные качели. Но они спрятаны в лесу, так что не считаются. Мне нужна была точка привязки, чтобы вернуться, и, ну… сам понимаешь, для меня это место имело значение. Он приподнимает голову и смотрит на Майка, в глазах вспыхивает озорная искра. Майку кажется, будто у его сердца выросли крылья. — Вот как? — Ага. Просто место, где я встретил любовь всей своей жизни. — Уилл с довольным гулом касается лбом лба Майка. — Ничего особенного. — Какое совпадение, — усмехается Майк. — У меня то же самое. Уилл тихо смеётся, затем чуть отстраняется и его улыбка меркнет. — Думаю… думаю, я буду по‑своему скучать по тому миру. Но только потому, что знаю: я всё сделал правильно. Потому и понадобился год. Я работал до изнеможения, закрывал каждую щель, стирал каждую слабость. Я построил новые стены и научил тень распознавать опасность. Я сделал всё, чтобы создать совершенство… лишь бы больше никогда его не увидеть. — Это нормально, — Майк улавливает в его голосе нотку вины и переворачивается, чтобы смотреть ему в лицо, отчаянно желая стереть её. — Ты сделал нечто прекрасное, Уилл. Самоотверженное. Самое самоотверженное, что только мог. — Но я оставил тебя, — голос Уилла дрожит.  — Я ушёл и даже не знал, увижу ли тебя когда‑нибудь снова. Майк, если бы был хоть какой‑то другой путь, хоть какой‑то выбор, кроме того, что я сделал, я бы… — Я знаю, — Майк притягивает его к себе, пряча голову Уилла под подбородком. — Я знаю и понимаю. Я не скажу, что прощаю тебя, потому что прощать нечего. Но есть кое‑что, что ты должен знать. Это очень важно. Он отстраняется, вдруг становясь серьёзным. Уилл сглатывает и смотрит на него с лёгким страхом. — Что? — То, что я больше никогда, ни за что тебя не отпущу. Уилл зажмуривается и смущённо хихикает. — Майк… — Я серьёзно. Что бы ни случилось дальше, кем бы мы ни стали и куда бы ни пошли, ты должен знать: я буду рядом. Буду бесить тебя до чёртиков и любить всем сердцем. Он с бесконечной осторожностью обхватывает затылок Уилла и склоняется ближе, касаясь лбом его лба. — Так что да, тебе придётся с этим смириться. Это твоё наказание. Уилл прижимается ближе. Его глаза медленно открываются, словно выходя из темноты в сон, который всё ещё кажется нереальным. — Ты обещаешь? — Обещаю. Майк так близко, что Уилл может сосчитать его ресницы, почувствовать тепло кожи и запах волос, заполняющие всё восприятие этой редкой, невыразимой красотой. Уилл вздыхает, не находя слов, и Майк слегка приподнимает его подбородок, сокращая расстояние между ними ещё больше. Их взгляды встречаются: сияющие, переполненные любовью. — Можно…? — спрашивает Майк, его пальцы нерешительно касаются щеки Уилла. — Да, — Уилл расплывается в улыбке. — Да, идиот. Никто из них не знает, кто делает первый шаг, только то, что это так же естественно, как один вдох, переходящий в другой. Их губы соприкасаются тёплые, неподвижные и оба забывают, как дышать. Осторожно Майк чуть наклоняет голову, приближаясь, и Уилл тихо мычит, приоткрывая губы и кладя руки Майку на плечи, приглашая его. Они движутся вместе, медленно, опьянённые и застенчивые от неопытности, но уверенные в одном: это безопасно, это правильно, это начало чего‑то волшебного. Первым отстраняется Майк, смех пузырится у него на губах, переполненный неверящей радостью. Он обхватывает вторую щёку Уилла, удерживая его лицо обеими руками, и осыпает поцелуями: лоб, брови, выступы скул, впадинки у линии челюсти. Когда он целует нос Уилла, тот невольно морщит его и тихо фыркает с нежностью. — Я должен делать это лучше, — бормочет Майк между поцелуями. — Я должен был стоять под окном и бросать камешки, таскать магнитофон. Я должен был заполнить комнату цветами и свечами. И, не знаю, сделать огромный плакат с твоим именем и моим, в блёстках. Я должен был… — Тшш. Тшш, Майк, всё хорошо, — обещает Уилл, улыбаясь так широко, что губы сами расходятся. — Это идеально. Всё идеально. И это правда.

***

Теперь немного яснее Я люблю тебя, как будто вышло солнце, о Мы просыпаемся, мы просыпаемся медленно

 

Как будто я никогда не сомневался Я люблю тебя, как вышло солнце Мы просыпаемся, мы просыпаемся