Последняя глава

Следующие два года прошли точно так же, как предыдущие. За исключением того, что всё становилось только хуже. Нэнси выпивала уже не только по выходным, а каждый день. В квартире теперь постоянно витал удушливый аромат тяжёлого алкоголя вперемешку с цветочными духами. Первое время Майк пытался достучаться до сестры, вернуть её к разуму, но бесполезно… До тех пор, пока Нэнси не познакомилась с неким Джейсоном. Теперь они проводили всё свободное время в квартире: обнимались на диване, чокались бутылками пива за просмотром идиотских американских комедий. Бессонница Майка усилилась, но теперь не от тёмных мыслей. А от тяжёлых стонов, вздохов и ритмичного биения кровати за стеной. Ничего не помогало. Ни беруши, ни подушка, которой Майк со всей силы закрывал уши. Обычные разговоры только чудом заканчивались на словах — руки чесались врезать этому ублюдку каждый раз при встрече в коридоре. — У тебя своего дома нет? — спросил Майк одним утром, когда Джейсон вывалился из комнаты Нэнси голый, на ходу натягивая штанину. — Кто бы говорил. Взрослый пацан под юбкой у сестры. Дай ей жить нормально. Майк сжал кулаки, чтобы не сорваться. Последнее время ему постоянно хотелось что-то ударить, разбить, уничтожить. Чаще всего получалось успокаивать себя письмом. Честно говоря, он и сам подумывал: надо попробовать двигаться дальше. Переехать, жить самостоятельно. Денег он заработал более чем достаточно — можно позволить себе жильё с хорошим ремонтом где-то в центре Нью-Йорка. Его творческая натура, хоть и раздавленная гнётом собственных мыслей, иногда мечтала о панорамных окнах с видом на высотки. Он представлял, как поставит под этим окном рабочий стол, и, возможно, вид будет дарить больше удовольствия… Но в тот же день, как Майк серьёзно задумался об этом, Нэнси приняла собственное решение. Тихо постучала вечером в его комнату. Не дождалась ответа, вошла. — Майк, я хотела поговорить… Майк, лежавший в постели солдатиком, отвёл глаза от потолка. Не дождавшись реакции, сестра продолжила: — Я подумала, что у тебя же есть деньги. И ты вроде как не нуждаешься во мне, сам можешь готовить, убираться… — Ты меня выгоняешь? — перебил он. — Нет-нет, — замахала Нэнси руками. — Я к тому, что Джейсон предложил съехаться. Он хочет переехать к родителям, у них большой дом недалеко от Нью-Йорка, и позвал меня. А ты можешь остаться здесь, чтобы ничего не искать. Несколько мгновений между ними висело молчание. — Это то, чего ты хочешь? — тихо спросил Майк. Конечно, это не то, чего хочет сестра. Но она пока не осознаёт. Раньше он злился, что она спускает свой талант журналистки в унитаз, в те моменты, когда стоит на коленях и блюёт от слишком большого количества выпитого. Но потом… стало всё равно. Нэнси взрослая. Если она решила жить именно так — что ж, её решение. — Да, я этого хочу. Я понимаю, что Джейсон тебе не нравится, что ты думаешь, будто это он подбивает меня пить… Но это не так, Майк. — А что тогда? Почему ты стала такой? Нэнси смотрела на него. Зрачки слегка расширены, нижняя губа дрожит. Она прошептала: — Не всем легко. Я слышала, что тебе говорил тогда Уилл, о том, как все двигаются дальше… Так вот, Майк. Не у всех получилось. Отпустить, забыть, избавиться от кошмаров. У меня не вышло. У тебя тоже. Но я больше не хочу быть одна. С этими словами сестра развернулась, вышла, оставив после себя горькое послевкусие в воздухе. «Я не хочу быть одна»… Может, он тоже не хотел, но какой выбор? Забыть об Одиннадцать, найти девушку и жить счастливо? Он даже мысли не допускал — подобное ощущалось как предательство Оди. Через несколько дней Нэнси и Джейсон забрали последние коробки. — Ты уже взрослый мальчик, Майк. Мой адрес у тебя есть, если что-то будет нужно — ты знаешь, где меня найти. Сестра подхватила коробку и вышла. Майк остался наедине с собой. Жить с Нэнси всё это время было ненапряжно. Она не попрекала невымытой посудой, несвоевременной стиркой, отсутствием еды в холодильнике. Как-то у них получалось уживаться. Поэтому Майк не почувствовал сильной разницы от того, что Нэнси уехала. Сначала казалось, что всё осталось ровно на тех же местах. Но потом… он понял, что лишился последнего якоря, который хоть как-то соединял его со всей прошлой жизнью. В доме стало тихо. Настолько, что если бы за закрытой дверью в самой дальней комнате упал гвоздик, он бы услышал. Эта тишина дарила не спокойствие, а вселяла страх. Майк перестал включать свет. После захода солнца вообще не передвигался по квартире — только перебирался в кровать из-за рабочего стола. Пятая книга была почти закончена. Оставалось две главы. Следующую планировал закончить до конца этой недели, а на последнюю… у него имелись планы. Для этого нужно было связаться с издательством, дать чёткие сроки, а также сообщить, что его не будет в городе — на всякий случай, если снова захотят вызвать на совещание обсуждать обложку. Ему было тяжело. То чувство, когда физически ничего не беспокоит, но внутри будто вырыта яма. И эта яма росла, увеличивалась с каждым днём. В какой-то момент его начало по-настоящему накрывать — он остался один. Никто не звонил, не приходил, не интересовался, как он. Если бы Майк сейчас упал, ударился головой и потерял сознание — никто не узнал бы, наверное, неделями. Пока трупный запах не начал бы распространяться по дому… И только тогда, наверное, хозяин квартиры позвонил бы Нэнси. А она уже всем остальным — маме, друзьям… Думая о друзьях, у Майка внутри что-то сжималось. Он чувствовал вину за то, что тогда так плохо с ними обошёлся, но не мог переступить через себя, найти силы исправить это. Но решил хотя бы попробовать. Однажды вечером в доме пропало электричество. Не было света, батареи не грели, а в фонарике сели батарейки. Майк сидел в гулкой тишине, темноте и начал бесконтрольно паниковать. Самые разные мысли, но ни одна не была позитивной, посещали голову. Майку остро захотелось с кем-то поговорить именно в тот момент — чего не случалось очень давно — но как назло света не было… И стоило ему только подумать об этом, как электричество вернулось. На ватных ногах Майк поднялся с кровати, подошёл к висящему на стене телефону. — Была не была… — пробормотал себе под нос, а потом набрал номер. Несколько длинных гудков, которые ощущались как вечность, как вдруг… — Алло? Немного хриплый, низкий, но такой знакомый и тёплый голос раздался в трубке. — У… Уилл? — Майк не то прохрипел, не то прошептал. Он ни с кем не разговаривал с момента отъезда сестры. — Майк? Это ты? У тебя всё в порядке? Голос Уилла моментально стал обеспокоенным. Майк мог поклясться, что на том конце провода друг сейчас неверяще смотрит на трубку, а потом подносит её обратно к уху. — Да, это я. Да, всё нормально. Я просто хотел, не знаю, с кем-то поговорить. Если Уилл и удивился, то не дал об этом знать. — Конечно. Как там новая книга? — Почти всё. Сейчас работаю над предпоследней главой, а последнюю хочу дописать в Хоукинсе. — Правда? Ты вернёшься? — Нет, просто хотел наведаться в гости к родителям, увидеть Холли. Да и считаю, что написать концовку дома, там, где по-настоящему всё закончилось, будет как-то… символично? — Да-да, конечно, ты прав. — Затараторил Уилл. — Мне бы очень хотелось тоже приехать, но ты же знаешь… Все мои оттуда уехали, а меня Артур как раз позвал в гости к себе в Канаду… — Артур? — спросил Майк, не припоминая этого имени. — Да, мой парень. Мы живём вместе уже полгода. — О. Круто. Майк не знал, что ещё ответить. Конечно же, он ужасный друг. — Слушай… — сказал Уилл, но прозвучало это неловко. — Мне нужно идти, нас ждут… — Да-да, конечно. И прости, что побеспокоил. — Брось. Не извиняйся. — Нет, Уилл. Я правда прошу прощения. За тот день. Прости меня, пожалуйста. Я постоянно об этом думаю. Тишина в трубке была слишком громкой и долгой. Но вскоре Уилл ответил. — Как я уже сказал, тебе не за что извиняться. Это всем нам стоит. За то, что не были рядом. И мне в особенности. Майк, я не знаю, что у тебя в голове… Но, пожалуйста, не думай, что ты нам не нужен. Мы просто не знаем, как к тебе подступиться. Но ты никогда не прекращал быть нашим самым лучшим другом, помни об этом. — Хорошо… — прошептал Майк и поспешил повесить трубку, чтобы Уилл не расслышал слёзы в голосе. Майк сполз по стене, закрыл лицо руками. — ЧТО СО МНОЙ НЕ ТАК?! — заорал он, со всей силы вгоняя кулак в гипсокартонную стену и оставляя там большую дыру. Слёзы начали душить ещё сильнее. Майк свернулся на полу в коридоре калачиком и плакал ещё несколько часов, содрогаясь всем телом.

***

Прошло две недели. Майк дописал предпоследнюю главу. Купил билеты, позвонил маме и предупредил, что приедет на пару дней. Собрал сумку, в которую положил фотографию Оди, плакат Истязателя, печатную машинку. Рукопись аккуратно сложил в отдельную папку. Возвращение в Хоукинс ощущалось как медленное отравление. Сначала симптомов почти нет — ты просто идёшь по знакомой улице, вдыхаешь знакомый воздух. Но с каждой минутой яд проникает всё глубже. Для туриста, оказавшегося здесь впервые, Хоукинс выглядел бы декорацией к фильму об «американской мечте»: аккуратные лужайки, счастливые дети с рожками мороженого, стены, сверкающие свежей краской. Но Майк видел правду. Город не просто отремонтировали — его попытались загримировать, как покойника перед похоронами. Под слоями новой штукатурки и яркого сайдинга всё ещё зияли дыры, которые оставила Изнанка. Каждый новенький забор напоминал о том, что старый был снесён чем-то чудовищным. Майк шёл по главной улице, и ему казалось, что город превратился в фальшивку. Люди улыбались друг другу, покупали продукты, обсуждали погоду, словно у них не было того жуткого коллективного провала в памяти. Словно под ногами не гнила иная реальность. Хоукинс пытался забыть своё прошлое, и в этом Майк видел самое страшное предательство. Здесь Оди отдала жизнь за то, чтобы эти люди могли снова есть свои чёртовы сэндвичи и стричь газоны, а они в ответ просто… вычеркнули её. Его дом встретил тем же запахом старого дерева и маминого цветочного кондиционера. Но комната Майка теперь была гостевой. Новая мебель, свежее постельное бельё. От его восемнадцати лет жизни здесь не осталось практически ничего, за исключением нескольких постеров на стенах, которые невозможно было отклеить, не повредив обои. Майк не собирался оставаться в Хоукинсе надолго — честно говоря, он уже сейчас готов был ехать дальше. Поэтому, не теряя ни минуты, сел за стол, достал печатную машинку и принялся дописывать последние страницы. Вечернее солнце заливало комнату золотым светом. Фотография Одиннадцать стояла рядом, повёрнутая к нему. Плакат Истязателя, нарисованный Уиллом, он повесил над столом. Две вещи, которые забрал из квартиры в Нью-Йорке и в которую больше никогда не планировал возвращаться. Очки сползли на переносицу в ту секунду, когда Майк ставил последнюю точку. «И пока мир продолжал жить своей обычной жизнью, где-то между строк навсегда осталась та, без кого этой истории никогда бы не было». Всё. Он дописал. Пять лет практически беспрерывной работы, и он это сделал. Майк откинулся на спинку стула, тяжело выдохнул. Но этот вздох был… уставшим. Он не почувствовал никакой радости от того, что закончил то, над чем корпел последние годы. Из-за чего лишился друзей, семьи, растерял навыки в коммуникации и потерял всяческий смысл жизни. Но у него оставалось ещё одно незаконченное дело. Достав ещё несколько чистых листов, Майк теперь не вставил их в машинку, а взял ручку и принялся писать. «Мама, если ты это читаешь, прости меня, пожалуйста. Я пытался, но у меня не получилось справиться. Все эти годы я правда старался. Передай папе, Холли и Нэнси, что я их люблю. Законченную последнюю рукопись я оставлю в подвале, под игровым столом. Попроси Нэнси передать её в издательство. Все дальнейшие отчисления с книг будут поровну делиться между всеми вами, и отдельно я создал счёт только для Холли. Она получит к нему доступ в 18 лет. Передай ей, что хоть я и не был самым хорошим старшим братом, но я бесконечно рад, что она осталась жива. Я тебя люблю». «Уилл, ты был для меня самым лучшим другом. Ты показал мне, на что способна дружба — для неё вообще нет ничего невозможного. Не вини себя ни в коем случае. Ты тот, кто всегда видел меня насквозь, озвучивал мои мысли быстрее, чем я сам успевал о них подумать. Прости меня за ту боль, которую я, возможно, тебе доставлю своим поступком. Но больше всего на свете я хочу… быть с ней. Будь счастлив». «Дастину, Макс и Лукасу, вы, ребята, мои самые дорогие люди в этом мире. Простите меня за всё. За тот разговор, за моё молчание, за то, что я перестал писать и звонить. Я правда хотел, больше всего на свете, но не мог. Как только брал ручку в руки или подходил к телефону — меня сразу одолевала паника. Я хотел бы быть для вас лучшим другом, хотел бы переписать последние пять лет нашей истории. Проводить вместе время, ездить друг к другу в гости… Но это всё невозможно без самого главного человека, которого с нами нет — без Оди. Она та, почему я принял это решение. И та, ради кого я снова сделаю этот выбор, если понадобится. Не вините себя. Любите, уважайте и цените друг друга. Я вас люблю». Поставив последнюю точку, Майк аккуратно сложил каждый лист в небольшие квадратики, а потом подошёл к одному из постеров на стене. Опустил все три письма, одно за другим, внутрь — спрятал между постером и стеной. Он надеялся, что когда-нибудь их найдут. Что эти жалкие клочки бумаги подарят хоть немного успокоения близким. Взял папку с рукописью и спустился в подвал. Тот же стол, те же стулья. Место, где всё началось. Майк аккуратно положил стопку страниц под стол, придавил старой коробкой с фигурками. Провёл рукой по краю стола, вспоминая. Дастин, Лукас, Уилл, Макс. Оди. D&D. Смех. Дружба. Теперь можно идти. Напоследок окинув взглядом комнату, Майк поднялся обратно, взял с пола сумку, закинул туда фотографию Оди и вышел из дома, пока мама и Холли уехали по магазинам. Его грудь обжигал внутренний карман куртки, в котором хранилось два билета на самолёт. Первый — Индианаполис - Нью-Йорк. И сразу же за ним — Нью-Йорк - Рейкьявик. Там, у места с тремя водопадами, где всё должно было начаться для них. Но теперь закончится для него.