Шесть ушей – идеально для шалостей.

Последующие недели стали для Элли временем тихой, методичной революции. Она всё ещё ходила на лекции, делала безупречные конспекты и с лёгкостью цитировала параграфы. Но теперь её ум, отточенный для анализа древних текстов и юридических казусов, обрёл новое, захватывающее поле деятельности: хаотическую, взрывную вселенную Уизли. Их сотрудничество началось с малого. После случая с механическим воробьём, которого она починила за десять минут (близнецы смотрели на неё как на совершившую чудо), они начали искать её «для консультаций». Сначала это были случайные встречи в коридорах, где Фред с невинным видом спрашивал о принципах левитации тяжёлых предметов, а Джордж, стоя чуть позади, внимательно ловил каждое её слово. Потом они пригласили её в Замок Древней Истории после ужина. Не в свою гриффиндорскую башню, конечно, а в укромный уголок за гобеленом с танцующими троллями. Там, на разваленном диване, они разложили чертежи «Самописных перьев, пишущих обидные комментарии». «МакГонагалл вычисляет за пять минут, — сокрушённо вздыхал Фред, развалившись на подушках и закинув ноги на старый сундук. — Говорит, «почерк у ваших перьев подозрительно одинаково неаккуратен, мистер Уизли»». Он передразнил строгий голос профессора, и Элли невольно улыбнулась. «Потому что вы подходите к проблеме с конца, — сказала она, отложив свою книгу. Её голос в этой полутьме звучал твёрже, увереннее. — Вам нужно не маскировать почерк. Вам нужно замаскировать само вмешательство.» Она подвинулась ближе, и Джордж немедленно расстелил перед ней на низком столике чертёж. Их плечи почти соприкоснулись. Элли почувствовала исходящее от него тепло и лёгкий запашок дыма и мяты — следы их дневных экспериментов. Она взяла его перо (оно было ещё тёплым от его пальцев) и быстрыми, уверенными штрихами начала набрасывать новую схему прямо поверх старой. «Видите? Вместо того чтобы перу писать гадости, встройте в него миниатюрный преобразователь рунических кластеров. Оно должно не писать, а менять уже написанное на молекулярном уровне чернил. Слово «безупречно» на «безумно», «блестяще» на «скучно». Эффект проявится не сразу, а с задержкой, когда чернила полностью высохнут. И главное — здесь, — она ткнула пером в точку на схеме, — триггер. Перо активируется не при письме, а при контакте с определённым типом пергамента. С тем, что МакГонагалл сама заколдовывает для домашних заданий. У неё, как у любой опытной волшебницы, есть магический отпечаток. Его и нужно сделать ключом.» В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием камина. Фред перестал болтать ногой. Он приподнялся на локте и смотрел на неё, широко раскрыв глаза. Джордж замер, его взгляд перебегал с её лица на схему и обратно. «Ты…» — начал Фред, и его голос звучал приглушённо от изумления. «Ты гений, — закончил за него Джордж, не сводя с неё глаз. В его карих глазах отражался огонь от камина и что-то ещё — восхищение, смешанное с откровенным любопытством. — Зловещий, расчётливый, ледяной гений.» «Это прекрасно, — выдохнул Фред, и его лицо озарила восторженная, почти безумная улыбка. — Мы создаём монстра. Или она создаёт нас. Не уверен.» Элли почувствовала, как по её щекам разливается тёплый румянец. Её хвалили за академические успехи, но никогда — за «зловещий гений». Это было… приятно. Очень. Она опустила взгляд на схему, чтобы скрыть улыбку. «Я просто применяю системный подход. Любой розыгрыш — это система. Её можно смоделировать, проанализировать и оптимизировать.» «Моделировать, — повторил Джордж задумчиво. Его палец лёг рядом с её рукой на пергаменте, не касаясь. — Значит, ты считаешь наши проделки чем-то вроде… уравнения?» «Самым весёлым уравнением в мире, — кивнула Элли, наконец подняв на него глаза. — Где переменные — это реакция жертвы, погодные условия и бдительность Филча. А нам нужно найти идеальное решение.» С того вечера она стала их стратегом. Элли завела специальную тетрадь. Не розовую, как в первоначальном наброске, а из плотного чёрного кожимонстра, с серебряными застёжками. На первой странице она вывела изящным почерком: «Проект «Веселье с гарантией». Принципы: 1. Неотслеживаемость. 2. Воспроизводимость. 3. Экономическая эффективность. 4. Эстетическая составляющая (важна).» Она сидела с ними в укромных уголках библиотеки (мадам Пинс уже бросала на неё взгляды, полные немого укора, но Элли лишь вежливо кивала в ответ). Она проверяла их расчёты для «Каскадных конфетти», которые должны были обрушиться на жертву не сразу, а волнами, с нарастающей интенсивностью. Она сидела в пустом классе зельеварения после уроков, помогая усовершенствовать рецепт «Ушного воска «Громкое жужжание»». «Почему именно эхо-эффект?» — спросил как-то Фред, наблюдая, как она с хирургической точностью отмеряет сушёные крылья жужжаля на аптекарских весах. Он стоял слишком близко, за её плечом, и его дыхание шевелило волосы у её виска. Элли не дрогнула, но сердце её странно качнулось в груди. «Психологический фактор, — ответила она, сосредоточившись на весах. — Одно дело, когда человек бормочет невпопад. Это раздражает. Другое — когда его бормотание повторяется с интервалом в две секунды. Это вызывает раздражение на подсознательном уровне, отвлекает внимание и, по моим расчётам, на 37% увеличивает время до распознания источника розыгрыша. Жертва дольше будет искать эхо в камнях, а не воск у себя в ушах.» За её спиной раздался низкий, одобрительный свист. Это был Джордж. Он сидел на соседнем столе, свесив ноги. «Ты думаешь как настоящий тактик, — сказал он. В его голосе сквозило уважение, которое заставляло Элли выпрямить спину. — Мы — художники-импульсивисты. А ты — наш… гроссмейстер.» «Стратег, — мягко поправила она, наконец повернувшись к ним. И встретилась глазами с обоими сразу. — Вы создаёте краску. Я помогаю нарисовать картину, которую никто не забудет.» Между ними возникла химия — не только интеллектуальная, но и физическая. Элли научилась различать их не только по голосу или взгляду, но и по энергетике. Фред был как открытое пламя — жаркий, порывистый, потребляющий пространство вокруг себя. Когда он входил в комнату, воздух словно заряжался ожиданием взрыва. Он мог в порыве восторга схватить её за руку, чтобы показать что-то на чертеже, и его прикосновение было крепким, уверенным, оставляющим на коже ощущение тепла и покалывания. Джордж был другим. Он был как тлеющий уголь — ровный, глубокий, способный разгореться в неожиданный момент. Его внимание было пристальным, почти невесомым, но от этого не менее весомым. Он никогда не хватал её, но мог незаметно пододвинуть стакан тыквенного сока, когда она увлекалась расчётами. Его рука при этом на миг касалась её локтя, и это прикосновение было мягким, но таким осознанным, что по спине Элли бежали мурашки. Они проводили вместе всё свободное время. И Элли, всегда бывшая одиночкой по необходимости, с изумлением обнаружила, как ей не хватает их шумного присутствия, когда они были не рядом. Библиотека стала слишком тихой, а перспектива вечера за учебниками — невыносимо плоской. Однажды поздним вечером, когда они втроём пробирались обратно в замок после «полевых испытаний» водяных бомбочек с эффектом временного позеленения кожи (проект «Болотная жаба»), Фред шёл впереди, размашисто освещая путь палочкой и напевая похабную песню про гоблинов. Джордж шёл сзади, держась чуть ближе к Элли, как бы прикрывая её с тыла. «Знаешь, — тихо сказал он, так, чтобы Фред не услышал. — Ты меняешь нас.» Элли взглянула на него искоса. «В каком смысле?» «Раньше мы просто делали, что хотели. Взрывали, шутили, получали нагоняи. Теперь… теперь мы строим. У нас есть планы. Чертежи. Даже эта твоя дурацкая тетрадь с принципами. — Он кивнул на её сумку. — Мы стали… серьезнее. И это чертовски здорово.» Он сказал это без улыбки, серьезно. И Элли поняла, что для Джорджа, более вдумчивого из близнецов, это был высший комплимент. Её сердце сжалось от неожиданной нежности. «А вы меняете меня, — призналась она, тоже глядя вперёд, на спину Фреда. — Я всегда думала, что мир — это набор правил, которые нужно изучить и соблюдать. А вы показали мне, что правила — это всего лишь каркас. И внутри него можно построить что угодно. Даже летающий унитаз, который преследует Снейпа.» Джордж рассмеялся — тихим, сдержанным смехом, который был похож на далёкий раскат грома. И в этот момент Фред обернулся, поймав звук. «О чём вы тут шепчетесь? Замышляете против меня?» — крикнул он, и его лицо в свете люмосы было озарено широкой, бесшабашной улыбкой. «Всегда, — парировала Элли, и её собственный смех смешался с их смехом в холодном ночном воздухе.** Именно в такие моменты она замечала взгляды. Как Джордж смотрел на неё, когда она объясняла что-то Фреду, — нежный, изучающий, будто он пытался разгадать сложнейшее заклинание. Как Фред, обычно такой буйный, смягчал свои шутки в её адрес, а потом искоса следил за её реакцией, как бы проверяя, не задел ли. Как они оба замолкали и поворачивали головы, когда она входила в комнату, и в их глазах вспыхивала одна и та же искра — радость, азарт и что-то ещё, более тёплое и тревожное. Однажды вечером в комнате Древней Истории Фред, увлечённый сборкой нового девайса, нечаянно толкнул локтем склянку с мерцающим фиолетовым порошком. Склянка полетела на пол, прямо к ногам Элли. Она не среагировала магией — её рука просто взметнулась вперёд, и она поймала пузырёк за мгновение до того, как он разбился. Чисто спортивный рефлекс, выработанный годами игры в квиддич за резервную команду Когтеврана. Фред замер с открытым ртом. Джордж присвистнул. «Ловко, — выдохнул Фред. Его взгляд скользнул от её лица к её руке, сжимавшей склянку, и обратно. — Очень ловко.» «Спасибо, — сказала Элли, ставя склянку на стол. Её пальцы слегка дрожали от адреналина. — Это был бы красивый, но очень дорогой взрыв. Пыльца сонной орхидеи нынче на вес золота.» Джордж встал и подошёл ближе. Он взял склянку, и его пальцы ненадолго прикрыли её руку. «Ты не только мозг, но и быстрая, – сказал он тихо, почти шёпотом. Его глаза были тёмными и невероятно серьёзными. – Идеальное сочетание.» Они стояли так, втроём, в тесном кругу, разбитом светом одной лампы. Воздух между ними казался густым, наполненным невысказанными словами, неосознанными жестами. Элли чувствовала тепло от обоих – жаркое и дерзкое от Фреда справа, и глубокое, постоянное – от Джорджа слева. И она поняла, что стоит на краю. Не пропасти. Скорее, на пороге нового, огромного, пугающего и невероятно притягательного мира. И она больше не хотела оставаться в старом. Но равновесие было хрупким. И оно разбилось не о фил ософские прозрения, а о корявый корень старого дуба в Запретном лесу.