Путевой резонанс

***

Еле как Руна нашла в себе силы подняться с порога и втащить себя внутрь. Прошла лишь пару шагов и снова рухнула на пол возле кровати, прислонившись щекой к прохладной простыне. Тело, обессиленное в край, неподвижно лежало под незримой грудой последних событий, всё ещё посылая отчаянные сигналы поесть. Рано или поздно это всё-таки случится, главное — дожить. И хотя тем для размышлений стало ещё больше, энергии на мыслительную жвачку уже не хватало. Единственное, что продолжало существовать в её вымотанном сознании: «Правильное ли я приняла решение — остаться? Жизнь мне здесь мёдом не покажется. И это только первый день… что же будет дальше, если уже сейчас такой пиздец?» Сидя на коленях, она поочерёдно, с усилием подняла руки и медленно подложила их под голову, устраивая из них подобие подушки. В этом прикосновении к самой себе было что-то глубоко личное — долгожданный момент хрупкого покоя. Взгляд застрял на деревянной стенке, в промежутке между опорными столбами кровати. Уже светало, так что узоры древесины стали куда различимее.  В длинных пальцах зародилось странное желание — поводить по ним, обводя каждую линию, чтобы перебросить всю мерзопакостность сегодняшней ночи в безвинные бруски. Но она не собиралась осквернять их этой грязью. Хоть они и были мертвы, уже давно. Деревья — не материал, они точно такие же живые организмы. Но людям некогда об этом думать. Они со спокойной совестью уничтожают их для собственного комфорта — и это никак не наказуемо. Естественно, отлично ведь вписывается в установленные ими же законы.  Законы, корректируемые властями так, как им заблагорассудится — чересчур гибкие. Прямо как шеи тех, кто их пишет.  Всё упирается в выгоду… всегда.  Она залипла в одну точку — в ней виднелось смутное очертание зайца, сформированное годичными кольцами, волокнами и сердцевинными лучами.  Руна точно, до мельчайших подробностей знала анатомию своих лучших друзей. Вычитала из книг, которые находила в архивах доброй невысокой старушки из деревни по соседству с лесом — Вестали: очень маленькой, но очень гостепреимной, прозванной в честь жрицы богини домашнего очага из древних легенд.  Иногда наведывалась туда ради общения с другими людьми, чтобы не забывать язык и учиться выживанию всецело. В обществе в том числе.  Чтение было для неё крайне посредственным и неприятным делом, но тяга к знаниям о мире превосходила любое негодование, заставляя утыкаться в них днями напролёт. Увы, деревня была полностью изничтожена титанами — этими бестолковыми переростками. Не осталось ни домов, ни пастбищ, ни людей… кто-то успел сбежать за стену Роза, кто-то был убит… большинство. До таких маленьких поселений новости доходили в последнюю очередь.

***

845 год. Руна почти выглянула из дупла, сонно потягиваясь руками кверху его обрамления, расправляя каждый позвонок, застоявшийся за ночь. Внезапно земля зашаталась, будто из самых глубин прорывалось нарастающее землетрясение.  Вжавшись в оправу проёма, высунула туловище, кинула быстрый взгляд вниз и узрела ужасающую картину — приближающиеся толпы титанов — прямо по направлению единственного места, где её принимали добродушно, в любое время, не пытаясь запереть среди них.  За огромными ветвями и скученностью листвы заприметить угрозу издалека было невозможно. Хотелось верить, что это лишь очередной кошмарный сон, от которого она сможет пробудиться, стоит лишь ущипнуть себя что есть мочи.  Но реальность происходящего оставалась неизменной, и любые манипуляции можно было засунуть себе в одно место. Она срочно накинула на себя костюм, саморучно сшитый из льняной саржи, купленной на городском базаре, в десятках километров от дома. Следом, кожаные перчатки — защита от мозолей и трещин. Наглухо зашнуровала высокие сапоги, плотно прилегающие по ногам, и набросила чёрную поясную сумку. Быстро найдя руками чехол с кинжалом на древесном выступе, служившем ей столом, она плотно пристегнула его к ремню — до абсурдности детальная подготовка к заведомо проигранной битве. Руна бездумно пошла на безнадёжный поступок.  Вынырнув из отверстия, шустро перепрыгивала с ветки на ветку подобно белке, используя их как ступеньки и цепляясь за сучки по бокам.  В этот раз она разогналась пуще прежнего, задыхаясь, безотрадно рассчитывая добраться до того, как прикончат последнего человека в поселении. «Я должна хотя бы предупредить!» Безрассудство закипало в ней, продиктованное старыми, вскрытыми ранами.  Опушка, последнее дерево. Резко остановилась, в метрах десяти от земли. Весталь отсюда была как на ладони.  Вернее то, что от неё осталось. Разрушенные, проломленные доски, части каркасов построений, висящие на последнем издыхании, и одна сплошная, алая лужа, расползающаяся по недавно скошенной, больше не зелёной траве.  Титаны скоротечно удалялись дальше, для истребления всё новых и новых мест — пока не останется ни единой живой души.  «Какова вероятность, что она смогла выжить?» — мысль обречённо стукнулась о рёбра. «Мне необходимо попрощаться, даже если от неё не осталось ничего…» Подавив стенание, сползла вниз по стволу, собственноручно отправляя себя в красную зону. Принципы и разъедающая сердце боль встали выше всяких рисков. Снова. Уже отдышавшись, она вновь рванула с полной силой в сторону почти стёртой с лица земли деревушки — цель была намечена предельно чётко. Пока пробегала мимо остатков домов, в голове проносилось кубарем: ещё какие-то полчаса назад здесь кипела жизнь. Несколько семей, знавших друг друга как облупленных. Маленькие ребятишки сновали по сколоченным для них детским площадкам. Юная, амбициозная молодёжь помогала по хозяйству. Один из них — семнадцатилетний парень... Юноша, любивший Руну без остатка, скрывающий это всеми силами, как будто она совсем слепа или глупа. Он знал, что она здесь — явление временное и непостоянное, и надеяться на что-то с ней совершенно бесполезно. Она — птица свободного полёта, приходящая и уходящая по настроению, сроду не думавшая о серьёзных отношениях, браке, семье или детях. Казалось, она даже разговаривала с ним чисто из уважения. Руна не планировала останавливаться, пока не доберётся до главного места.  Но растоптанная половина крайне знакомого тела заставила её притормозить и подойти к нему вплотную. Это был он — Йонас. Она не могла поверить своим глазам — половину него жестоко превратили в окровавленную лепёшку. Всё ещё пытаясь держать голову холодной настолько, насколько это было возможно, она что-то заприметила — в его руках лежал предмет. Предмет, который он сжимал до последнего, в надежде, что Руна до него всё же доберётся.

***

Йонас затаился в самой дальней части сарая, где хранились старые, никому не нужные вещи. Пыль висела в косых лучах солнца, и каждая частица витала в воздухе, будто радуясь общей тайне вместе с ним. У него не было денег на фабричные украшения, и о навыках ковать металл речи не шло. Но были терпение, внимательность и безграничная, тихая нежность, которую он ни за что бы не осмелился прямо вынести наружу. Он поднял почти готовый амулет к свету — ловец снов. Каркас из тонкой, податливой ивовой ветви, которую он месяц вымачивал и сушил, чтобы она держала идеальную форму — скорее капли, чем круга, вытянутую и изящную, прямо как форма её глаз. Внутри — паутина из прочных льняных нитей. Он плёл её долгими вечерами, вспоминая каждое слово Руны, каждый её редкий смех, каждый взгляд, скользнувший мимо него — это всё, что ему было нужно. Вплетал он не бусины, как положено по инструкциям уже существовавших изделий. Его выбор, неспроста, пал на сухой дубовый лист, собранный прошлой осенью у границы леса — там он в последний раз видел, как она исчезала в зелёной чаще. Лист был хрупким, как крыло мотылька — он покрыл его тончайшим слоем смолы, обожаемой Руной, чтобы сохранить на долгие годы носки. Крошечные, почти чёрные ягоды можжевельника, которые она однажды, усмехаясь, назвала «вкусом зимы и свободы». Несколько перышек вечно прячущейся лесной птицы — серых и неприметных, как он сам.  И самое главное — в центре, где должна была быть пустота, он закрепил маленький, плоский камешек слюды. Нашёл его в ручье, на солнце отливавший перламутром и бледным золотом — точь-в-точь как искорки в её глазах в те редкие мгновения, когда её что-то по-настоящему волновало. Он почти закончил. Оставалось лишь закрепить кожаный шнурок, который он сплёл из двух полосок — тёмной и светлой, как её волосы на солнце и в тени. Мечтал подарить его завтра. Или послезавтра — не так важно. Тогда, когда эта лисичка снова почтит их визитом. Просто подойти и, не смотря в глаза, сказать: «Это… чтобы плохие сны тебя больше никогда не беспокоили». После чего убежать, не дожидаясь ответа. Он репетировал эту фразу шёпотом, сидя среди поросших земной перстью сундуков. В этот момент земля неожиданно вздрогнула. Сначала он подумал, что это обвал в старой шахте на окраине, но дрожь не утихала, нарастая, переходя в чудовищный гул, от которого задрожали стены и посыпались щепки. Пронзительные крики начали возникать отовсюду. Йонас замер, сжимая в потной ладони почти готовый амулет. Сердце колотилось с невероятной частотой. Он выглянул в щель сарая и увидел самый что ни на есть ад на земле. Люди, которых он знал с пелёнок, бежали, спотыкались, падали в животном страхе. Их лица были искажены таким чистым, бездонным ужасом, что умудрились стать чужими.  Из-за угла мельницы показалась его скорая смерть — двенадцатиметровый монстр с омерзительно изогнутой улыбкой на лице.  Йонас остолбенел. Его разум отказывался верить. Рука, размером с телегу, метнулась вниз. Увидел, как она схватила его младшую сестрёнку, Лизу. Ещё только вчера она беззаботно смеялась, пытаясь повторить плетение его «глупой штучки из веток». Услышал хрустящий звук, похожий на то, как ломают плетёную корзину, а затем влажное, отвратительное чавканье. Мать бросилась вперёд с диким воплем. Её красный платок, что она всегда носила по воскресеньям, мелькнул в воздухе и исчез в тени, отбрасываемой телом чудовища. Отец, всегда такой сильный и спокойный, поднял вилы. Йонас видел, как маленькая, жалкая фигурка отца на одно мгновение замерла перед гигантской голенью, после чего её просто смахнули в сторону. Десять, двадцать секунд — и вся его маленькая, спокойная вселенная была пережёвана и проглочена. В груди возникло простое и пустое желание: чтобы этого всего не было.  Но земля продолжала сыпаться от тяжёлых шагов. К сараю, прямо к его укрытию, приблизился другой силуэт — чуть пониже. Йонас прижался к грубым дубовым доскам, как во время взрыва. Но уши руками не зажал, чтобы ничего не слышать — вытянул их вперёд, сжимая единственное, что у него осталось — ловец снов. Всё, о чём он думал в тот миг — о Руне и о том, чтобы она добралась до этого подарка.  Тень накрыла его полностью. Последнее, что он увидел — это огромная, грязная подошва, придавившая его с треском ломающихся балок и того, что было под ними. Боль ощущалась невыносимой. Его руки, всё ещё вытянутые вперёд, судорожно сжались вокруг поделки. В последней части сознания ему показалось, что крошечный камешек слюды в центре поймал луч света и ярко вспыхнул — единожды, как прощальная искра, после чего в глазах потемнело навсегда…

***

Трясущимися конечностями Руна прикоснулась к его кистям. Всплеск вспышек последних мгновений его жизни не заставил себя ждать, пронёсся пожаром по всему телу.  Она, как и всегда, не видела чётких картин, лишь прочувствовала весь ужас случившегося, слыша голоса из недавнего прошлого. Без труда разжав его окоченелые пальцы, ловец снов выпал на окровавленную землю. — А я ведь всегда знала, что ты меня любил… — она выдавила вслух через нарастающую горечь, прощаясь с юношей. — И даже не подумала о том, чтобы открыться тебе в ответ. Извини меня… и спасибо… я… постараюсь сохранить твой подарок. Вина прошлась иглой по её нежной коже. Она вонзилась в чрево, пульсируя сильнейшей болью.  Не за его смерть, нет.  За его одиночество. За ту тихую, ненужную любовь, которую он унёс с собой, так и не услышав в ответ ни одного доброго, согревающего слова. За то, что закончилось даже не начавшись. Она не давала слезам прорваться сквозь пережатую челюсть. Всё тело коротко, нестабильно содрогалось.   Резко подобрав амулет с земли, стряхнула с него крупную каплю крови и сунула в сумку на поясе. Больше не в силах смотреть на то, что осталось от Йонаса, её глаза, с которых она не давала упасть ни одной слезе, метнулись к низкому, покосившемуся домику с резными ставнями. Дом, который с ней простосердечно разделяла миссис Томпсон.  Почти ничего не уцелело — лишь одна стена с краю и пару элементов уже не пригодной мебели. От осознания, что самое страшное действительно случилось — всё внутри Руны взвыло. Ноги снова понесли её вперёд, одна травма накладывалась на другую, разрывая старый шрам по швам. Она побежала принять на себя всю боль до конца, как заслуженное наказание за то, что была жива, когда они — нет. Ворвалась на территорию бывшей гостинной, ощутив перемешанный с кровью запах сухих трав, что всегда стояли в вазе на подоконнике — но теперь были разбросаны и раздавлены. Глаза, затуманенные накопленным ужасом, бессмысленно проходились по обломкам разломанного дивана, из которого торчали пружины. Стола, расколотого на тысячу мелких осколков.  И книгам… 

***

Маргарет Томпсон коллекционировала книги — это было делом всей её жизни. Привозила их из самых разных окрестностей, по одной, по две, иногда с большими перерывами, и бережно расставляла по красиво выгравированным полкам. Каждая книга — её личное сокровище, наполненное захватывающими историями и энциклопедической информацией.  Коллекционирование было её детищем, заменившим реальную, в привычном понимании людей семью. Достаточно было просто проживать истории через книги, не тратя драгоценное время и нервы на туполобых мужчин и вечно чем-то недовольных детей.  И всё же, она периодически отдавала их Руне даром — просто чтобы поделиться бесценными знаниями и оставить в ней частичку себя. Даже не заикаясь о возврате, не ставя никаких сроков — с концами.  Но Руна всё равно аккуратно помещала их обратно на стеллажи после прочтения, с мыслями, что они могут пригодиться кому-нибудь ещё, что знание не должно принадлежать одному — ему надо продвигаться дальше. Лишь она одна ведала о Руне всё, в деталях — о том, как проходило детство со всеми радостями и печалями. О трагическом происшествии в её одиннадцать лет. О вынужденном побеге в дремучий лес и ежедневном бытии в его глубинах. О жизни высоко-высоко над землёй, вдали от людей и обычного мира. Между ними чувствовалась прочная, сформированная годами связь, преждевременно оборвавшаяся новыми фатальными событиями.   Разговор случился за две недели до конца. Безмятежный вечер. Запах старой бумаги, сушёной мяты и воска свечи. Миссис Томпсон, укутанная в свой овечий плед, поглядывала на сокровища на полках. — Знаешь, девочка, — протяжно и задумчиво сказала Маргарет, без свойственной мягкости. — Я стала часто думать о том, что со всем этим будет… после. Руна распласталась у камина на старом синем ковре с плотно вышитым орнаментом. Грызя спелое яблоко, неохотно оторвалась от созерцания полымя. — После чего? После того, как вы наконец-то решитесь съездить в Шиганшину за теми изданиями, о которых уже пять лет грезите? Старушка покачала головой. — После меня, глупышка. Детишек у меня не случилось. Племянники — где-то далеко за стеной Сина, в Митрасе, живут себе не зная бед. Им не до старухиных замашек. Коллекция… должна перейти к кому-то, кто будет её беречь. Руна замерла, почувствовав подвох, и отложила яблоко на стеклянный круглый столик сбоку. — Миссис Томпсон, не говорите такого! Вы проживёте ещё очень долго. К тому же, вы прекрасно знаете, что я не подхожу на эту роль. Что я буду делать с книгами? Перетащу к себе домой? Они сгниют от сырости буквально за сезон. Или оставлю их здесь, с табличкой «от Руны, не трогать»? Нет-нет, это бессмысленно… — Не бессмысленно, — парировала старушка с неожиданной твёрдостью. — Это — культурное наследие с памятью о мире и о том, каким он мог бы быть. Кто-то должен её хранить. Кто-то, кто не боится смотреть правде в глаза. Узнаёшь? Ты видишь вещи такими, какие они есть, и часто чувствуешь чуть больше остальных. Ты идеальна для этого. Кроме тебя я никому не смогу их доверить. Руна оборонительно, неловко хмыкнула.  — Идеальна? Для того, чтобы запереться в четырёх стенах и сторожить стопки бумаг? Вы хотите, чтобы я променяла лес на тюрьму? — Она встала, движения стали резкими, как у загнанного зверя. — Да я буду здесь задыхаться! Каждый день, глядя в окно ощущать, что это всё совсем не моё… не для меня. Что это — просто красивая, уютная клетка. И что эту клетку, как и любую другую, в удобный для верхов момент могут раздавить. Просто потому, что где-то в Центре провели жирную черту с пометкой «Уничтожить». — Не клетку, — тихо поправила её миссис Томпсон. Её глаза, мудрые и уставшие, встретились с горящим взглядом подростка. — Пристанище. Место, куда можно вернуться в любой момент. Даже ветру иногда нужна щель в скалах, чтобы переждать бурю. — А если буря снесёт и скалу? — выпалила Руна, и тут же сжалась, почувствовав, как неприятно ударила по самой себе и по старушке. Увидела, как та чуть поморщилась.  «Что ты несёшь?» — тут же мысленно пнула себя Руна. «Она же просто пытается быть доброй.» Подошла к креслу, опустилась на корточки и осторожно взяла сухую, тёплую руку старушки в свои. — Слушайте… я… я бесконечно вам благодарна — за всё. За то, что вы есть. Что пускаете меня погреться и делитесь разными увлекательными историями. — Она кивнула на полки. — Вы для меня… вы единственное, что связывает меня с людьми без этих вечных подозрений и ожидания ножа в спину. Но взять на себя всё это… я не могу. Это ярмо, которое меня сломает. Вы же знаете… я не смогла стать ни частью своей прошлой семьи, ни частью клана Хранителей Памяти. Куда мне такая ценная коллекция?.. Я умею только убегать в целях прикрыть собственную задницу. Миссис Томпсон долго смотрела на неё, а затем медленно кивнула. В её взгляде не читалось разочарования, лишь всеобъемлющее понимание. — Хорошо, девочка. Я не буду настаивать. Просто… запомни. Здесь всегда будет место для тебя. И эти книги… если однажды тебе вдруг понадобится ответ, которого нет нигде — ты найдёшь его здесь. Руна прижала её ладонь к своей гладкой щеке. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было больше, чем простая благодарность. В нём было признание того, что это помещение и эта женщина — её последняя ниточка к чему-то, что можно было бы назвать домом. И этот факт одновременно согревал и ужасал, потому что всё, к чему она привязывалась, имело свойство исчезать.

***

…каждая из них была растерзана. Переплёты порваны, страницы разбросаны, многие промокли до полной нечитаемости в багровой луже, расходящейся по половицам. Вся душа и память этого дома — выпотрошена и брошена в грязь.  «Несправедливо… как же это, блядь, несправедливо!» Шагнув вперёд, чтобы посмотреть, сохранился ли хоть один журнальчик — она наткнулась на что-то мягкое под ногами и замерла. Это была не куча тряпья — самая настоящая рука, от кисти до локтя.  Руна смотрела на клочок ткани из хлопка, выбеленного до мягкого кремового оттенка, с вышитым по краю крошечным узором — веточкой плюща. Она видела эту вышивку тысячи раз. Помнила, как миссис Томпсон, щурясь на свету, вдевала нитку в иголку и говорила: «Плющ, милочка, цепляется за жизнь. Как и все мы.» Но не это заставило её сердце остановиться. Она могла бы отмахнуться, убедив себя, что миссис Томпсон просто отдала свою блузу другой местной бабушке, неважно по каким причинам. Рука лежала ладонью вверх. Пальцы слегка согнуты, словно в последней попытке дотянуться до своих драгоценностей.  Кожа — бледная, с голубыми прожилками, знакомая до ужаса. Линия жизни, по которой старушка, хохоча, водила пальцем Руны, объясняя значение каждого изъяна, когда та была ещё ребёнком: «Ого какая длинная! До ста лет доживёшь, вот увидишь!».  И основное — пигментные пятна, похожие на карту созвездий, которую Руна иногда разглядывала, пока старушка дремала в кресле — неоспоримое подтверждение прискорбной истины. Это точно была её рука. Та самая, что гладила Руну по шелковистым непослушным волосам, другой держа книгу и зачитывая её девочке, зная, что она не жалует чтение от слова совсем, зато послушать — всегда рада. Вся боль одномоментно вырвалась оглушительным, долгим стоном от вывернутой наизнанку души. Ноги подкосились, и она грохнулась на пол. Колени ударились о липкие, окровавленные доски. — Я… я не… — Она судорожно трогала ворот рубахи, во лбу высоко и пронзительно звенело. Всё закружилось и поплыло стягивающим смерчем. Слёзы хлынули огромным, неконтролируемым потоком. Они ощущались на щеках и губах чересчур горячими и солёными, смешиваясь с вытекающими соплями и слюной, которой она давилась, пытаясь вдохнуть.  Всё тело сотрясалось в спазмах. Схватилась руками за голову. «Я должна… должна была сделать хоть что-нибудь!» — мысли были пропитаны ненавистью к себе от беспомощности. К этому миру, который снова и снова отнимал у неё всё. «Никчёмная!» Она раздавала сама себе смачные пощёчины, взгрызаясь ногтями в лицо от стресса, как будто моральную боль можно запросто заглушить физической.  Всё из-за бестолковой надежды, что в этот раз всё будет иначе, не так, как в детстве. Из-за её гордыни, что позволила думать, будто одиночество в лесу — это сила, а не бегство. Всё, что связывало её с людьми и их неукрашенным теплом, было полностью перерублено. Осталась только она, этот кусок на полу, и… гнетущее знание, что она опоздала.  Не на минуты. На всю жизнь. Внезапно ощутила за своей спиной присутствие новой опасности — титан, трёхметровый.  Рванулась с пола — ноги, подкошенные горем всего секунду назад, вытолкнули её вверх с пружинящей, неистовой силой. Пальцы впились в грубую штукатурку между развороченными перекладинами. Вскарабкалась наверх. Оказавшись на уцелевшем углу стены, на высоте чуть выше его головы, прытко обернулась. Она не увидела в этом существе титана — увидела причину растоптанного Йонаса, любившего её до последнего вздоха. Сожранного дорогого ей человека, от которого осталась только малая часть руки. Разорванные книги, которые были для миссис Томпсон важнее жизни. Желание отомстить окатило взрывной волной. В глазах сильно помутнело от этого накала. Рассвирепевшая бросилась прямо ему навстречу. Ботинок с грохотом опустился на его покатое плечо. Голова титана, размером с кадку, и его пустые глаза попытались поймать горячую точку на себе, захватывая своей громадной лапой.  Она молниеносно вынула блеснувший кинжал и резким, горизонтальным взмахом, остановила его, отрубив каждый палец у корней одним движением — и оно было совершенно безжалостным. Расчленила их с особой жестокостью, освобождая себя от удушающей внутренней пытки. Её охватило окончательное слепое безумие. Вонзила кинжал в плоть и повела его. Каждый удар, каждый разрез был криком, который так и не вырвался наружу.  «За Йона и его семью!» — она дёрнула лезвие вниз. «За Маргарет!» — вонзила глубже, вырывая клочья испаряющейся ткани. «За книги! За поселение! За всё!» — она пилила, рвала, кромсала, залитая с ног до головы горячим паром и едкой слизью, потерявши рассудок от ярости и тоски. Титан закачался и рухнул. Эта тупая машина смерти, наконец, получила сбой в самой своей сердцевине, глупо располагавшейся на загривке.  Руна упала вместе с ним, создавая из него персональную салазку. Тишина вернулась всё той же оглушительной пустотой внутри. Просто теперь в ней лежал ещё один труп, который она добавила в коллекцию этого треклятого дня. Месть свершилась, но ничего не изменила и не вернула.  Она улеглась рядом с быстроразлагающимся телом титана, дрожа, и уставилась в закопчённое небо, вновь разрыдавшись как маленькая девочка, переживающая цикличность. Пар от первого титана еще не успел рассеяться, как из кромки леса уже вынесся другой, словно выпущенная из пращи глыба. Восьмиметровый — он мчался с неприличной для его массы скоростью, сокрушая подлесок. Руна не успела даже головы поднять, как чудовищная рука уже сдавила все её органы. Он потянул её вверх, к оскаленной, разинутой пасти, из которой доносился ужасный смрад. Поначалу она не двигалась, смирившись со своей участью, но инстинкт выживания как обычно взял верх.  Уже в сантиметрах от его клыков, осознав всю безысходность ситуации, осознав, что она вот-вот погибнет таким ужасным способом — начала бороться, выдавливая своё тело предплечьями. Тёмный провал глотки, казалось, уже засасывал её. Но в последний миг с обеих сторон раздалось шипение троса, рассекающего воздух.  Что-то сверкнуло сбоку — два стальных крюка, вонзившихся в стволы ещё стоящих деревьев по обе стороны от тропы. Между ними — человеческая фигура, ринувшаяся вперёд. Мужчина. Он был сгустком целенаправленной скорости. Зелёный плащ со знакомой из учебников эмблемой развивался на ветру. Клинки жестоко прошлись по диагонали, пересекая путь титана в смертельной точке. Титан взревел — первый осмысленный звук за всю эту бойню — и его конечность, держащая Руну, рефлекторно разжалась. Она понеслась вниз. Тот же человек, завершив разрез, оттолкнулся от спины титана и направился по траектории её падения. Его рука обхватила талию, гася инерцию и спуская девушку вниз. Он поставил её на ноги, недолго придерживая болтающееся тело сзади.  Потом резко отступил, занимая позицию между ней и рушащимся титаном. Клинки всё ещё были наготове в случае чего. Спина прямая, взгляд прикован к врагу. Это был один из членов Разведкорпуса. Они прибыли на подмогу, проверяли каждое поселение на карте. Руна чувствовала, как её органы выпрямляются обратно жестяной банкой, в которую крепко дунули.  Слёзы текли водопадом с прежней интенсивностью, без малейшего намёка на благодарность, подпитываемые бесконечными мыслями об утрате близких. Мужчина, убедившись, что угроза миновала, медленно развернулся к исцарапанному лицу девушки.  — Простите, мы опоздали… как вы?  Такие разумные и такие правильные слова, подорвавшие Руну вконец. — Именно, опоздали! Проваливайте, здесь ваша помощь уже никому нахрен не упёрлась! — в мучительной, рвущей на части истерике прокричала девушка.  — Вы не правы, — ответил он спокойно, перекрывая её крик ровной силой. — По пути мы захватили несколько человек, сумевших убежать.  Эта информация, это свечение в кромешной тьме не принесло никакого облегчения — лишь подчеркнуло, что спасение было возможным. Для кого-то… но не для тех, кто был ей дорог. — Вы такие молодцы, ну прямо герои, — раздосадованная потерей продолжала она. Руна обрушилась на пол, будто намерено ударившись головой, и сжалась в комок беспросветной кручины. Он присел на корточки, оставаясь на почтительном расстоянии, но сокращая разницу в росте. Подал руку в жесте помощи, предложив подняться. — Я понимаю ваше состояние. — В его ровном тоне не было никакой фальши, просто он, судя по всему, видел подобное слишком часто. — Мы поможем вам выбраться отсюда. Его слова спасительно не прозвучали совсем.  Руна в гневе ударила его руку, отбив от себя, в резком осознании, что её могут забрать и посадить в человеческую клетку.  Быстро захватила останок любимой старушки, прижав его к груди, и вскочила на ноги, отступая. — Постойте!  Но она уже развернулась и рванула прочь, в сторону леса, подальше от этого мужчины и от его мнимой помощи с порядком. — Не лезьте! — прозвучал дикий, сорванный крик напоследок. — Сказала же, ваша помощь не нужна! Она забрала руку, обмотанную тканью, не просто так — чтобы похоронить. Собственноручно, с любовью выкопать могилу, бережно сложив останки туда и после выковав эпитафию на надгробном камне.  Она этого заслуживает. Заслуживает быть увековеченной в этом огромном лесу, рядом с её убежищем.  Её семья тоже заслуживала, только вот от них остался лишь неразличимый прах в огромной горе трупов. Это был её, как она надеялась, последний шанс реабилитироваться перед самой собой.  Потому что больше никого терять она не хотела.

***

«Я здесь меньше суток, а уже скучаю по родному лесу…» — после неудобной мысли она полностью отключилась.  Энергоресурс исчерпан до дна. Тонкие волоски ресниц сомкнулись — на час, на полчаса или на минуту — не различить. По ощущениям — это длилось всего мгновение.  И без того кратковременный сон резко прервался гулом за дверью, не давая бедной девушке права на отдых.  Руна неохотно разлепила веки, пока не понимая до конца, что происходит и где она вообще находится. Туманность постепенно начинала развеиваться — впереди сидел всё тот же с растопыренными ушами зайчик.  Её поза никак не поменялась. Подавляя сильное желание перебраться повыше и провалиться в сон минимум на несколько дней, она нехотя вставала, жмурясь от света.  «Чёрт, ноги отекли конкретно. Получше присесть не могла?» — мысленно ругала себя за то, что самолично усугубляет своё состояние. Тут же её пронзило внезапное осознание. «Раз этот надменный мудак не врывался в мою комнату, чтобы разбудить — значит, ещё даже не шесть тридцать. Сколько же я тогда продремала? Плохи дела…»  Сил от такого недолгого сна почти не прибавилось, зато раздражения — ещё как. Она еле стояла, облокачиваясь на царгу.  Живот внезапно будто прокололо остро заточенным ножом, рассекающим внутренности вдоль и попёрек. Она сжалась от боли, пережимая его руками, пытаясь выбить из него это дурное ощущение. «Заебало…» — бессильно подумала она. Пожри стресс, получи судорогу — скорая кончина в подарок. Идея отличная, только вот измученный организм выдвинул ультиматум яснее ясного: либо она сейчас же находит еду, либо её вынесут отсюда ногами вперёд.

***

В коридоре раздавалось несколько незнакомых голосов молодых ребят, один — повыше, другой — заметно ниже.  Руна обхватила ручку — её ледяной металл сильно резанул по разгорячённой коже. «Будь что будет.» Потянула дверь на себя. Та поползла в сторону с тихим стоном. Они оторопели, ненароком подумав, что их погибший товарищ восстал из мёртвых.  Но фигура была вполне живой, уже спустя секунду видной отчётливо — истощённая, выжатая в ноль босая девушка среднего роста. С вытянутыми, несовместимо с тем впалыми глазами, слегка рваной одеждой и засохшей кровью у ключицы.  Она грустно окинула взглядом мальчиков в ожидании очередной вредоносной выходки в её адрес. Но они лишь быстро заморгали и нервно переглянулись в немом вопросе: «Кто это? Что делать?» Её глаза резко распахнулись — она моментально забыла обо всём плохом. У темноволосого парня, стоявшего чуть впереди, в руках лежало её спасение — свежеприготовленный сэндвич с просвечивающими ломтиками помидоров, хрустящим огурцом и дешёвым мясным фаршем — перемолотым из всего, что не жалко пустить в котёл. Она тут же бросилась к нему, будто и не существовало всей той боли и усталости.  — Прошу… умоляю, дай откусить хотя бы маленький кусочек. Я уже не могу… — вырвалось из пересохшего горла девушки, без реальной веры в то, что ей что-то дадут. Парень ошарашенно уставился на неё, и в его изумрудных глазах вспыхнул невообразимый интерес, вперемешку с замешательством. Казалось, для него уже не представлялось возможным оторвать взгляд от этого живого, симпатичного призрака. — Да… конечно, без проблем. Бери весь — я всё равно не голоден, — он говорил так тихо, словно боялся спугнуть её, аккуратно протягивая отложенный на потом бутерброд. А Руна не заставила просить её дважды.  Пальцами жадно впилась в тонкую бумагу, ртом в шмат, поглощая его с бешеной скоростью — так, будто это последний приём пищи в её жизни. Будто кто-то снова может отобрать у неё возможность подкрепиться. Каждый укус был маленьким взрывом вкуса и жизни в замлевшем от голода теле. Колющая боль под ложечкой, сверлившая её полночи, наконец начала отступать, уступая место теплу и приливу скудной, но настоящей силы. Хлеб был чуть чёрствым, фарш — солоноватым, но для неё это был пир Богов. — Большое, большое спасибо! — радостно прокричала Руна, смахивая крошку с губы тыльной стороной ладони, с благодарностью поглядывая на зеленоглазного мальчишку, и иногда на его друга сзади. В груди, рядом с почти утихшей тревогой, теплилось странное, уже забытое ощущение — от неожиданного и ничем не обусловленного участия. — У нас ещё вода есть, хочешь? — робко проронил парень в искреннем, необъяснимом желании помочь ещё сильнее. Хоть чем-нибудь. — Это было бы замечательно. Ты просто мой спаситель! — Слова полились с невообразимой лёгкостью, чуть ли не беспечно. Он отвёл глаза в сторону, уголок рта неуправляемо поднялся в улыбке, смущённой признанием его доблести, как будто он не попить предложил, а целую дуэль выиграл. И всё же, это было очень приятно. — Хорошо… я сейчас, — сказал он и тут же отворил дверь в их комнату, расторопно проходя внутрь. Между Руной и парнишей, который остался стоять в коридоре, повисла недолгая, полная неловкости пауза, наэлектризованная её незапланированным появлением.  — Извини, что ничего не предложил. Я… немного растерялся, — голубоглазый блондин проговорил слишком быстро, нарушая тишину, чувствуя, что должен был чем-то заполнить эту неловкость. И прозвучал он искренне, с небольшой ноткой виноватости. — Да брось! — Руна, улыбаясь, поморщила нос, махнув рукой вниз, всё не в силах поверить в эту бескорыстную доброту. — Вы мне вообще ничем не обязаны. Парень отзывчиво улыбнулся. — Я — Армин, а это Эрен, — сказал он, указывая большим пальцем на выходящего из комнаты соседа. Тот тут же подхватил, нетерпеливо добавив. — А тебя как зовут? — взволнованно проронил Эрен, шагая всё ближе, не скрывая любопытства. Девушка немного отодвинулась назад, в комфортную для неё позицию — на расстоянии вытянутой руки. — Я… — Руна! — острым лезвием раздался контролирующий голос из другого конца коридора. Микаса. Её темнющие глаза, вчера такие бездонные и спокойные, впервые горели рыжим огнём и чем-то, что она прятала за злостью. — Ты уже была у капитана? — Между словами, сквозь стиснутые зубы, просачивалась стружка подавляемой агрессии. — Решили что-то? Такой Руна её ещё не видела, в отличие от тех, кто стоял рядом. Энергия, исходившая от девушки, была открыто угрожающей. Видимо, у всех есть свои слабости, даже у такой собранной и холодной особы, как Микаса.  — Была, к сожалению… — утвердительно и с унынием прохрипела Руна, мысленно возвращаясь в события сегодняшней ночи. Но Микаса не дала ей договорить, словно ей и вовсе не был интересен ответ. Она заметила в руках Руны скомканный пергамент, в котором им выдавали еду с собой. — Эрен, ты что, отдал свой завтрак? Это же нам еда на полдня!  Она сделала короткую паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе обвинением. — Хорошо, что я тоже не завтракаю. Зайди после тренировки — заберёшь мою порцию. — Микаса, перестань! — раздражённо прорычал Эрен, повернувшись к ней и прожав кулаки до посинения. Фляга выскользнула и с рокотом покатилась. — Я не голоден. — Но ведь ты… — Я сказал хватит! Армин и Руна застыли, вмороженные. Беспомощно переглянулись и тут же скрылись глазами кто в пол, кто в потолок, лишь бы не попасться под горячую руку ни одной из сторон непредвиденного конфликта. Их прервал резкий и точный голос, после которого не залазишь в споры даже мысленно. — Эй, малышня.  Все разом уставились на мужчину в проёме. Руну открыто передёрнуло от этой физиономии — с глазами, которые он за ночь так ни разу и не сомкнул. — Что вы тут с утра пораньше устроили, — произнёс он невопросительно. Спокойно, но каждое слово было похоже на удар хлыста. — Ещё звук, и будете наматывать круги до глубокой ночи.  — Простите… — хором, почти одновременно выдохнули трое. Все, кроме Руны — главной виновницы образовавшегося шума. Она молчала, сжав губы и пялясь на него невинным, щенячьим взглядом, как актриса погорелого театра. «Все перед ним так стелятся… Ну и командующий же им попался, ужас. Точно, уже ж не только им, и мне тоже… Интересно, под малышнёй он подразумевает и меня в том числе? Я не намного младше него.» Леви, не удостоив её никакой реакцией, обратил внимание на Микасу. — Через десять минут чтобы все были на плацу. — Он сделал едва заметную паузу, отмечая её внутреннее напряжение. — Микаса, за мной. Дело есть. Микаса, бросив последний, тяжёлый взгляд на Эрена, поторопилась вслед за капитаном без возможности ослушаться. Напряжение в коридоре не спадало, оставшись наедине с тремя озадаченными фигурами. Руна всё ещё сжимала в руке мятую бумагу, чувствуя себя лишней… ненужным свидетелем. Эрен первым пришёл в себя. Он коротко выдохнул через нос, выпуская остатки злобы, и снова взглянул на Руну. В нём временно пропала юношеская взволнованность, сменившись неудобностью за произошедшее и какой-то обречённой решимостью. — Извини... за это. Он наклонился, поднял с пола воду, упавшую прямо к стопам Руны, и протёр горлышко о рукав своей куртки — жест бессознательный, почти заботливый. — Пожалуйста, возьми, — сказал он, медленно протягивая её Руне. Она машинально потянулась в ответ, и её пальцы, горячие и мягкие, обхватили флягу ровно в тот миг, когда его, попрохладнее, ещё не успели разжаться. Контакт был секундным и совсем не правильным… щёлкнувшим замок, который, по ощущениям, не трогали столетиями. Она увидела картинку — первую за всю её жизнь. Абсолютно чёткую, ясную, как гравюра на стекле. Безграничное пространство под ночным небом, усыпанным звёздами. Внизу — бескрайняя пустыня из растёртого в бесконечность мела. Из самой её середины вверх бил гигантский вращающийся вихрь света. Он переливался зелёным, синим, фиолетовым, и внутри этих искр проступали ветви — как у деревьев, только сотканные из чего-то чужеродного. Всё вокруг было пронизано таинственным ярким свечением, абсолютно не естественным для реального мира. Мираж прожил всего секундочку и тут же рассыпался — будто его и не было. Руна не отшатнулась. Увиденное не имело ничего общего с привычными вспышками. Немного оклемавшись, резко подняла свои лисьи глаза на Эрена. Он стоял, застыв, будто его ударили между глаз или где похуже. На его лице — та же гримаса чистого, неотфильтрованного шока. В широко растворенных глазах, в которых теперь исчезло всё — и смущение, и злость, — отражалось её собственное недоумение. — Ты… тоже это видел?