Путевой резонанс

***

Она зашила себе рот наживую и выбросила ключ в условную бездну. Разговаривать стало бы сплошным унижением после того, как он с ней обошёлся, и сейчас не поступает ведь лучше. Продолжает давить по-всякому. Интонациями, взглядом, теперь и руками своими непробиваемыми — из стали, по всем ощущениям — оставляя новые отпечатки на костях. Но на рациональные размышления сердцу было плевать с высокой колокольни — оно прорывалось наружу, надсадно лупя рёбра. Дыхание сдерживать не удалось, из носа пробивались мелкие толчки воздуха, согревая пространство между их лицами. Под рубашкой нервно вздымалась грудная клетка, как у зверька перед тем, как его безжалостно разорвут на куски. Паршивее всего было то, что она, как и в прошлый раз, понятия не имела — боится она этого, ненавидит или… хочет. Он держал плечи так крепко, что шевелиться ради высвобождения было заранее провальной идеей. Его руки будто узлы с путами, которые при малейшем сопротивлении затягиваются туже. Конченная ловушка. Да и к тому же, дёргаться — значит показать, что её хоть сколько-то волнует происходящее. Пускай уверится, что она каменная не меньше его. А сцена эта для неё — так, досадная заминка по пути к выходу.  Куда он денется, отпустит рано или поздно… Наверное. Отпустит же, да?.. В любом случае, из неё он не выдавит ни-че-го, пусть хоть об стенку расшибётся — может предложить ту, что у неё за спиной. Сказать «пока не извинится» нельзя — уже очевидно, что он не из тех людей, которые вообще способны складывать буквы в такие благостные слова. И всё же… почему под животом опять течёт что-то тёплое? Разливается волнами внизу, поднимается выше, к солнечному сплетению, затапливая органы изнутри и… снаружи, влажностью между плотно сжимающимися бёдрами. Чёрт! Это всё ненормально. Неправильно. Не должно так быть. Он же втупую требует, и ничего больше… Она умышленно медленно опустила глаза в пол, расфокусировав зрение, чтобы не посмотреть ненароком на его губы. Двигала только взглядом, голову, как и всё остальное, зафиксировала неподвижно, как к стене гвоздями прибитая. Пыталась углубить дыхание, с каждой секундой получалось всё лучше, спокойнее. Уже почти выровняла, поймала нужный баланс, как вдруг…  Пальцы на её плечах стиснулись ещё жёстче — не переступая грань болезненного, но переламывая прикосновение в угрозу. Знал словно, в какой момент и куда надавить, чувствовал, что она вот-вот возьмёт себя в руки — и нарочно выбил почву из-под ног опять. Вдох сорвался — всё, что она так старательно выглаживала, разлетелось подобно хрупкой конструкции от пинка под основание. Дыхание неуправляемо зачастило, как будто он уже добрался фалангами до горла. — Отвечай, Корт. — Он спускал голос всё ниже и тише, отчего натиск лишь усиливался. Её тело млело против её воли — радовало лишь то, что язык обмякал тоже. Мышцы должны были дубеть, но становились только мягче и податливее, готовясь принимать форму его ладоней. Она подняла глаза, в которых плескался лёд — не давала ему растаять невзирая на тело, которое так подло откликалось на него вновь. На низкий, обволакивающий перепонки голос, всегда такой ужасно ровный. На его физическую близость вперемешку с эмоциональной отстранённостью. Запах — чистый, с горьковатой нотой — проникающий в ноздри и оседающий в них глубоко. Очень быстро закрыла, не выдержав натиска его взгляда. «Сколько можно холодно командовать… Ну же, давай, сделай что-нибудь… Покажи, что для тебя вчерашнее значило хоть что-то, если оно значило, а не просто дави ради ответов…» Леви счёл это тем, что она отгораживается от него всеми доступными способами. Из-под рук ей не ускользнуть, так она вычеркнула его из поля зрения. Прямо на месте. Чертовка. Вся мелко трясётся — он ощущал, как дрожание пробиралось от плеч к локтям, а от них к запястьям. Боится, надо полагать. И правильно делает. Должна бояться, иначе из неё не выбить ответов вообще. Непрошибаемая. Как же бесит. Стоит вся такая невинная, как будто не вытрясла из него час назад очередную порцию его убогого прошлого, не рылась в том, что он никому не позволяет трогать. Двадцать сантиметров. Он держал эту жалкую дистанцию между своей грудью и её, в то время, как тело предательски горело, требовало податься вперёд, сократить эти несчастные сантиметры до нуля. Мышцы сводило от желания вдавиться, прижаться полностью, почувствовать её тепло своей кожей. Ладони просились вниз — с плеч на ключицы, большими пальцами в ложбинку у горла. Потом выше — к шее, обхватывая целиком, не давая ей продохнуть, к подбородку, заставляя её запрокинуть голову и открыть глаза. Губы пылали от желания врезаться в её, чтобы выплеснуть всю накопленную на неё злость. И это раздражало ещё больше. Почему она? Из всех женщин в этом проклятом мире — именно эта, такая же проклятая. Как бы то ни было, неважно. Ей это всё не нравится. Не нравилось вчера, ещё противнее сегодня. Сейчас она не то что телом не отвечает — даже словами и взглядом обделила. Нельзя. Бессмысленно. Насильно мил не будешь. Но заставить говорить надо. Придавить посильнее… для этого. Он почти уверил себя в том, что всё это — не более, чем тактика. Что расстояние, которое он сейчас сокращал до неприличия, нужно исключительно для того, чтобы вытрясти из неё ответ. Что если прижать достаточно крепко, лишить всякого пространства для манёвра и задышать в самое лицо — она сломается и выложит всё, что скрывает. Только ради этого. Совсем не потому, что глубоко в теле уже разливался густой жар, от которого самоконтроль начинал трещать по швам. Он прильнул ещё ближе, оставляя между ними совсем чуть-чуть — так уж точно должна развязать язык и перестать играть в немую. Теперь их разделял лишь тонкий, спёртый слой воздуха, пропитанный её острым запахом и его собственным дыханием, которое он ловко загонял в глубину, не выдавая происходящего внутри. Бёдра почти касались друг друга, ощущал исходящее от неё тепло даже через ткань брюк, и это задурманивало голову куда хлеще, чем хотелось бы признавать. Грудь ещё не соприкасалась, но напряжение уже сгустилось до состояния, когда любое случайное движение рискует стать последней каплей. Она распахнула глаза, всего на миг — встретила его лицо в опаснейшей близости и тут же спряталась обратно, за веки, как за ставни, сожмуриваясь и стягивая рот в побелевшую нитку. Нервы натягивались до предела. — Отвечай, — повторил он тихо, почти прошептал, выдыхая ей прямо в губы. Жаркая волна ударилась о её рот, растекаясь по подбородку, губы подводили её вместе со всем телом, мелко и беспомощно подрагивая. Отзываясь на это дуновение так, словно он уже её поцеловал. «Сейчас… Вот сейчас точно…» Она внутренне подобралась, готовясь к тому, что произойдёт, задержала дыхание, пока сердце колошматило, мешая соображать. Выбора у неё всё равно нет. Если он захочет — просто наклонится ещё на толику и возьмёт. И она ничего не сделает. Ладно, какой выбор… Кого она обманывает. Не сделает, потому что сама не захочет мешать. Потому что всё её существо, вопреки разуму, обиде, всему, что она твердила себе последние сутки, неумолимо тянется к нему. «Нельзя… это допускать…»  Но почему же так хочется? Почему каждое волокно в теле и каждая жила разворачиваются к нему? Она нервно сглотнула, смачивая пересохшее горло слюной. Приоткрыла губы и тяжело выдохнула, в место, где только что вибрировал его голос. «Если сделает первым — я… отвечу. Но если нет… я не потянусь. Ни за что. Ещё окажется, что я себе всё придумала. Дурой себя выставлять не собираюсь.» Его ладони шевельнулись, в конечном счёте поползли в сторону в медленном темпе — от плеч к основанию шеи. Кончиками пальцев заскользил по выступам ключиц, прощупывая рельеф, находя впадинки и укладываясь в них — и чуть надавил, чтобы лучше ощутить, как костяные дуги расходятся, ходят вверх-вниз от каждого судорожного вдоха и выдоха. То есть… чтобы задавить её ещё плотнее и заставить объясниться. Обычный способ заставить её расколоться. Ещё один рычаг. Если сжать вот тут, — она испугается, разлепит рот и выплюнет наконец то, что ему надо услышать. Но большие пальцы уже гладили, едва заметно, круговыми, вкрадчивыми движениями по собственной воле, отделённой от головы, которая всё ещё предпринимала попытки командовать. Под подушечками ощущалось влажное тепло её кожи, биение крови, неостановимая дрожь, пробегавшая от горла к груди. И с каждым таким движением остатки здравого смысла растворялись, как сахар в кипятке. Руна не понимала его действий абсолютно. Хотел бы сделать что-то конкретное — уже сделал бы. Видимо, снова решил давить физически, и только. Стоило ей об этом подумать — как он наклонился ещё ниже. Её лицо приблизилось до такой степени, что он видел каждую ресничку по отдельности и все крошечные тени, которые они отбрасывали на скулы. Видел влажные отблески на губах со стороны, куда ещё попадало лунное свечение. Их губы почти соприкасались. Оставалась самая малость, толщина нескольких лезвий, что плавилась, искрила, практически доходила до воспламенения… Руна замерла в ожидании следующего шага от него, шага, который разрушит последнюю преграду и докажет — или опровергнет — всё, что она напридумывала за этот бесконечно долгий день с ночью на хвосте. А он медлил. Завис, намеренно не продолжая, но и не отстраняясь. Ждал от неё хоть малейшего намёка на то, что ей это нужно. Точнее… нужно что... Сердце грохотало в ушах, заглушая доводы рассудка, что ещё пытались докричаться про допрос, субординацию и про то, что эта девчонка — сплошная проблема.  Шаги. Слева, со входа. Тихие поначалу, но быстро становились громче и чётче. Леви дёрнул головой в сторону звука — на какую-то долю секунды — но Руна успела заметить, как изменилось его лицо. Грёбаная смена режима с близкого, почти целующего, с руками на её ключицах и дыханием у самых губ на закрытого, чужого капитана. Когда перевёл взгляд обратно на неё — в серых глазах распылился мороз — презрение, смешанное с досадой. Она подтвердила все его худшие подозрения. Относительно себя, относительно неё. Он будто поймал себя на чём-то постыдном и теперь перекладывал вину на неё. Резкий выдох ударил ей в губы — можно было бы подумать, что интимный, если бы не то, что последовало вместе с ним. — Т-ч. Что это за дурацкое «т-ч»? Мерзкий звук-приговор, походящий на судебный молоток по морде, которым он, по всей видимости, отбрасывал всё, что считал мусором. И сейчас — о, какое удивление — этим мусором оказалась она. Его пальцы сиюсекундно разжались. Никто не должен засечь их вместе. Не положено, даже если… мотивы служебные. Её тело не сразу осознало, что его отпустили, и продолжало держать напряжение. Мышцы оставались сведёнными, неужто ждали, что он передумает и снова прижмёт. Но он лишь отступил одним чётко просчитанным шагом назад, без колебаний и прощальных взглядов. И ушёл туда, куда шёл изначально — к рукомойнику и своему драгоценному пятну на пиджаке — отличные причины, оправдывающие его присутствие здесь. Правильно сделал, что не довёл до конца. Она явно не хотела. Ничем хорошим это бы не закончилось. Руна тоже стоять не стала — однако толчок от стены вышел слабее, чем хотелось бы. Мышцы ног слушались через раз — но хотя бы не подкашивались. Пошла, куда нужно ей — в точности противоположную сторону, к выходу со свежим уличным воздухом, глядя себе под нос. Грусть свернулась под рёбрами, как озябший сгусток жизни — маленький, неокрепший, забытый всеми. Тепло утекло отовсюду, оставив взамен саднящую пустоту. Всё внутри затихло и заболело. «Вот видишь, Руна. Ему вообще ничего не надо. Даже грёбаные ответы не так уж сильно его волновали. Чёрт, что со мной не так…» Уже дошла до середины здания, развернулась к входной двери, когда под грудной костью заворочалось склизкое, холодное предчувствие, от которого желудок поджался к позвоночнику. Шаги были, а кто это был она не видела — и силуэта не успела заметить. Ну ладно, просто глаза не поднимала почти, бывает… В тот же миг широкая ладонь, воняющая солью, запечатала ей рот. Вторая рука хомутом перехватила корпус поперёк рёбер, сдавливая до хруста, и поволокла назад, по прямой. Глаза Руны округлились до невозможного, зрачки остекленели, застыв в одной точке, сердце зашлось паническим грохотом, а трахея будто отсоединилась от гортани. Она не издала ни звука, не промычала даже, не оказывая ни грамма сопротивления.  Её втащили в тёмное, беспросветное помещение — ужасно затхлое, всё в пыли и прогорклом масле — закрыв дверь на щеколду и припечатав спиной к стеллажу. По полкам что-то покатилось и с глухим стуком упало вниз. — Я кое о чём умолчал… — Он держал её с зажатым ртом, хотя в этом не было нужды, она и так не двигалась и молчала. — Это было не единственное место с туалетом, красотка. Одно из многих, просто самое безлюдное. Вот уж не думал, что ты такая дура, чтобы отказать мне. Ладно бы просто отказала — ты опозорила меня перед моими. А за всё в этой жизни надо платить, и ты заплатишь. Своим телом. Не захотела по своей воле — будет по моей. Не было видно совершенно ничего, а слушала его Руна всего вполуха, перестав воспринимать слова смыслом — они превращались в далёкий, неразборчивый шум. Не выходила из немого режима, но, на этот раз, совсем по другой причине… — Чё молчишь? Уже не такая дерзкая, да? Или всё же хочешь? Ну тогда ради приличия посопротивлялась бы хоть. Он тянул время — сам боялся того, на что подписался из-за вспыхнувшей, как сухой трут, обиды. Но глаза боятся, руки делают — так ведь говорят? Вжался в неё всем корпусом, вдавливая тазом в полку, и потянулся куда-то вбок, шаря по стене. Нащупал пальцами моток клейкой ленты, знал точно, где та лежит. Отмотал кусок, с треском оторвал зубами и залепил ей рот — на всякий случай. Руна была мыслями вообще не здесь, мир перед глазами расплывался, хотя его и так было не разобрать из-за кромешной черноты. Память подло и безжалостно выдернула её из этого подвала, и швырнула обратно — на шесть лет назад. Лес Гигантских Деревьев. Двое здоровенных лбов, которым любезно показывала тропу она… В благодарность отплатили ей избиением до кровавых соплей и треска в рёбрах. Дошло до того, что один из них уже начал стаскивать с неё одежду. Она тогда и слова такого не знала — «изнасилование». Думала, они просто маньяки, желающие её убить. Не спохватись она в последний момент с кинжалом… Парень тем временем перевернул её лицом к полке, вжав скулой в шершавое дерево, одной рукой зафиксировал оба запястья, а второй чиркнул спичкой. Вспыхнул слабый, дрожащий огонёк, которым зажёг старую масляную лампу, стоявшую неподалёку. — Вот так… — проронил он дрожащим голосом. — Хочу видеть твоё жалкое лицо и это тело, пока буду делать с ним всё, что пожелаю. Под светом, краем повёрнутого глаза, выхватила его потную, раскрасневшуюся физиономию — с расширенными ноздрями и трясущимися губами. Когда его подсвеченная фигура вновь наступала, Руну внезапно торкнуло. «Нет. Я больше не та маленькая девочка.» Ледяная ясность сознания, собранная в одну точку, вернулась — поэтому и не стала брыкаться. Затаилась. Сомкнула челюсть в отвращении, но позволила рукам безвольно висеть, а телу быть гибким и послушным, чтобы он потерял всякую бдительность. Он уже проходился по её бокам своими неуклюжими ладонями, жадно, с каким-то омерзительным сопением. Прижимался тазом к ягодицам, потянулся губами к шее, чтобы оставить влажный, горячий след слюной… Она рванула затылком назад. Раздался сочный, мокрый хруст — носовая перегородка сломалась с отвратительным звуком раздавленного хряща. Кровь хлынула мгновенно, двумя чёрными в тусклом свете струями, заливая ему рот и подбородок. Он взвыл и отшатнулся, но она уже добавляла — локоть, вложенный всем корпусом, врезался ему в горло, прямиком в кадык. Он захрипел, хватаясь за шею, и отпрянул ещё на шаг. В тот же момент Руна развернулась, хватая его за плечи — дёрнула вперёд и вниз, одновременно врезая коленом в пах с чудовищной силой. Почувствовала, как под коленной чашечкой прогнулось что-то мелкое — мягкое и податливое. Он сложился пополам, спускаясь вниз и пытаясь отползти ещё дальше. Тонко заскулил подобно нашкодившему щенку. — П-понял, понял… Б-был н-не прав… Она сорвала ленту со рта одним движением. Кожа вспыхнула огнём, но адреналин сожрал боль раньше, чем та успела добраться до мозга. — Погоди… я ещё с тобой не закончила… Она нагнулась над ним — скрюченным, зажимающим пах ладонями — и тем же самым куском ленты залепила ему веко. Вдавила пальцами, продавливая всё ещё липкий слой до самого глазного яблока, чувствуя, как под подушечками дрожит и вращается что-то живое. — Зачти за поцелуй в глаз, убожество! С гневом рванула, содрав ленту вместе с верхним слоем кожи — тончайшая плёнка эпидермиса осталась на клейкой стороне. Веко мгновенно налилось кровью, запульсировало, глаз заслезился, и он заорал во всю мощь лёгких. Тело вытаскивало всё новые и новые воспоминания — навыки, которые она осваивала и оттачивала годами напролёт. Она шагнула назад, смещаясь в стойку, и пробила прямой удар пяткой ладони под подбородок — снизу вверх. Чтобы заткнуть эту скотину, проучить как следует. Его голова мотнулась назад, зубы клацнули, и крик оборвался — перешёл в булькающий всхлип. Он начал заваливаться на спину, но она не дала — перехватила за ворот, рванула вниз, разворачивая грудью к полу, и зашла за спину. Зафиксировала запястье — выкрутила руку рычагом так, что плечо едва не вышло из сустава — и надавила коленом между лопаток, вминая его лицом в грязные доски.  — Ну что, кто из нас жалкий на самом деле? Ублюдский мешок с костями. Я бы тебя напополам в два счёта сломала, вот только руки марать не хочется. Ты и так только что угробил себе жизнь. Ни к одной девушке больше не притронешься, выродок. Тебе конец, и устрою его я. Ведь за всё в этой жизни надо платить, не так ли? Он убого промычал что-то в пол. Руна отпустила не сразу, продержала ещё секунд десять, яростно продавливая череп, чтобы он запомнил каждой клеткой своего тела — никакой пощады не будет. Затем резко, с особой брезгливостью оттолкнула от себя. Поднялась и, не оборачиваясь, вышла из каморки, кидая вслед. — За мной, немедленно. И только попробуй ослушаться — я переломаю тебе все кости и потащу за собой, как вонючую половую тряпку. Он поднялся не с первой попытки из-за того, что колени подламывались, позвоночник отказывался держать вес, а перед глазами всё плыло жирными разводами. Густая кровь из носа с металлическим послевкусием так и не остановилась, заливала верхнюю губу, стекала в рот, и он то и дело сплёвывал её. Сознание болталось где-то на полпути между реальностью и отключкой, но инстинкт самосохранения, сжавшийся до размера горошины, упрямо толкал его вперёд. Фактически не осознавал, какая именно участь его ждёт, но желание перечить после таких заявлений возникает в последнюю очередь. Руна по-прежнему не поворачивалась, и так слышала, как он бредёт за ней еле-еле. Произошедшее ещё перекатывалось внутри, как ртуть, перевариваясь. Чем дальше, тем больше в этой каше проступало раздражение — на него, ничтожного, и на всю эту блевотную ситуацию. «Боже, ну и хиляк. На что оно надеялось? Ни то, что Леви... С его физической силой не потягаешься, так что его максимум словами бить — и то, лучше без этого. С ним заканчивается плохо абсолютно, блядь, всё. И вообще, почему я опять о нём думаю?» Ой, вспомни солнце — вот и лучик. Он как раз выныривал из того самого коридора, в котором они недавно стояли — где его пальцы вжимались в её плечи, а дыхание касалось губ. Руна засекла его периферией зрения, даже не повернув головы. Продолжала идти к выходу с жалким попутчиком, который плёлся за ней в нескольких метрах, шаркая и всхлипывая.  Леви насторожился мгновенно, не подавая тому знаков внешне. Лицо осталось непроницаемым, но внутри уже сработал беззвучный сигнал тревоги. Почему она до сих пор здесь? Он был уверен, что давно ушла, — а она всё ещё торчит в этом здании, да ещё и не одна. Его взгляд сместился вправо и наткнулся на полудохлое шевеление. Парень ковылял к выходу, и с каждым шагом, приближающим его к свету, лицо проступало всё отчётливее. Разодранное, багровое веко, сильно вспухшее и с лопнувшими сосудами, из которых сочилась сукровица. Серая рубашка в тёмных, влажных пятнах, впитавшихся в ткань. Кровь на подбородке, на пальцах, в ноздрях. Ну и мерзость.  Стоп. Это что, она его так? Что между ними, чёрт возьми, было? Он остановился, преграждая парню путь — тот даже не сразу осознал, что перед ним капитан Разведотряда, а когда осознал, дыхание его сбилось ещё сильнее, в свистящий хрип. Попытался ускориться, проскочить, но Леви жёстко, без усилий перехватил его за плечо. — Что произошло? — процедил он ровно, как по линейке, пока без угроз, но парень сжался так, будто его ещё раз ударили. — Н-ничего… — Эй, придурок! — окрикнула Руна, стоя за проёмом. — Не задерживайся там. Леви рефлекторно дрогнул — на долю секунды — подумав, что это ему. Сердце пропустило пару ударов — но показалось. Умеет говорить всё-таки. Отпустил этого палочника только потому, что ей зачем-то надо. Что-то здесь не так. Совсем не так. Но доказательств никаких, лишь ворох несостыковок. Ко всему прочему, она, вроде, выглядела целой. Ещё холоднее и собраннее, чем была. Но она точно злится на этого сопляка. В то, что его так отколотила она, поверить сложно — силёнок у неё для такого маловато.  Хотя… что он вообще о ней знает. Она годами выживала в грёбаном лесу — одна, среди титанов — и, судя по всему, неплохо справлялась. Да и на этого достаточно подуть — он уже сломается. Мысли медленно, но верно начали его жрать, вгрызаясь в череп и прокручиваясь в нём. Что. Там. Было.

***

Руна, вдыхая ночной, пахнующий отсыревшим камнем воздух полной грудью, уже подходила к Эрвину, который стоял чуть поодаль и раздавал короткие распоряжения, организовывая предстояющую поездку в Трост. С затяжками вдохов в груди понемногу отпускало — не полностью, конечно, но хотя бы пальцы перестали подрагивать, а челюсть, которую она сжимала до скрежета, медленно разошлась. Когда подошла, Эрвин уже отослал остальных выполнять поручения. Руна встала и обернулась, ожидая, пока этот мудила объявится. Ждать пришлось недолго. Первым вывалился он, всё с той же прихрамывающей походкой, сгорбленный. Почти сразу за ним показался Леви. Но она уже отвернулась, без колебаний вскинув руку и ткнув пальцем в сторону выползшего.  — Он. Попытался меня изнасиловать, — сказала — как отрезала, с такой сухостью, словно протокольный пункт зачитала. Эрвин на секунду застыл, глаза ощутимо расширились — она указывала прямиком на Леви. Внутри всё подорвалось, но взгляд тут же метнулся дальше, к тому, кто плёлся впереди. Отпустило — с почти беззвучным выдохом, который удалось придержать. По крайней мере, Леви в этом не замешан. Однако на смену облегчению пришло другое. Интонация, с которой она это произнесла, больше подошла бы для фразы «передай мне хлеб». До того буднично, что мороз продрал сильнее, чем от самого признания. От этого спокойствия веяло чем-то куда более тревожным, чем если бы она сейчас была в слезах. Леви не слышал ничего из-за расстояния между ними метров в десять. Но прекрасно видел, как она подошла к Эрвину и вскинула руку, указывая на того ублюдка. И как изменилось всегда собранное лицо командира, сказав больше, чем любые слова. Случилось что-то опасное, во что она не удосужилась посвятить его, зато Эрвина — пожалуйста. Не сочла нужным сообщить — хотя он был там же, в конце коридора. Она могла позвать, обратиться за помощью — что угодно. Но выбрала полное игнорирование. Кровь прилила к вискам, застучала горячо и часто. Пережал челюсть до боли в скулах. Он всё ещё не знал деталей — только обрывки и догадки — но каждая следующая мысль была гаже предыдущей, особенно после реакции Эрвина. Что именно этот ублюдок успел сделать? И почему… почему она не позвала? Эрвин выровнял дыхание, вернул лицу привычную непроглядность эмоций и тихо, но весомо заговорил. — Не переживайте, ему это с рук не сойдёт. Я приму все необходимые меры. — Он помедлил, внимательно оглядывая её. Цела и невредима, если не считать красного следа от ленты вокруг рта. Осознание накрыло с небольшим запозданием. — Подождите… вы самостоятельно отбились от него? Он поднёс палец к подбородку и замер, озадаченно прищурившись. — Да, — вымолвила она без гордости, передёрнув плечами. — Вообще не понимаю, на что это безмозглое создание рассчитывало. Кстати, не самый лучший момент, но… может перейдём на «ты»? — Как вам удобнее. Тебе. — Эрвин чуть склонил голову, в глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес, смешанный с уважением. — Владеешь навыками рукопашного боя? — Ну, можно и так сказать… Всё детство этому училась, потом перестала, но тело помнит. — Я не знал. Очень хорошо. Это может пригодиться. Тогда для тебя остаются только тренировки с УПМ и лошадьми. — Он бросил короткий взгляд на парня, который уже упал на землю от того, что ноги не держали. Увидев эту картину, тон снова стал по-командриски жёстким. — С ним я всё решу. — Большое спасибо, — отозвалась Руна, тоже заметив, что тот обессиленно рухнул вниз. И товарищи его куда-то чудным образом испарились. Какие замечательные «друзья». — Не нужно благодарностей, — внезапно возразил Эрвин, чуть качнув головой. — Нужно. — Она посмотрела на него снизу вверх, разводя губы в лёгкой улыбке — первой настолько искренней за весь этот вечер. — Ты так меня выручаешь, уже не в первый раз. Договорила и тут же направилась дальше, с ровными плечами, не дожидаясь ответа — чтобы найти где-нибудь твёрдую поверхность, опуститься на неё и перевести дух. Эрвин проводил её взглядом, и на короткий, едва уловимый миг уголки его губ дрогнули в сдержанной улыбке. Руна этого уже не видела. А вот Леви, подступающий к командиру, заметил ещё как. Под рёбрами что-то заскребло, ещё мельче и противнее, как будто под них пропихнули горсть битого стекла и теперь оно ворочалось там при каждом вдохе. Но он смял это ощущение быстрее, чем оно успело оформиться во что-то осмысленное. Встал плечом к плечу. — Может, ты мне расскажешь, что было?   Эрвин коротко кивнул и сухо, по фактам изложил, что этот парень, сидящий у каменной кладки, предпринял попытку насилия над Руной.  В груди у Леви моментально вспыхнул гнев — такой густой и такой стремительный, что он даже не попытался его гасить. Просто позволил заполнить всё: лёгкие, горло, глазницы. Перевёл взгляд на того, скрюченного — и в нём было столько презрения, что пространство между ними стало темнее, чем от ночи. Его вывернуло от одной мысли, что эта падаль её трогала. Ещё и он — тёр ебучее пятно на пиджаке, пока над ней пытались надругаться… Чёрт. Как же паршиво. Эрвин поймал этот взгляд мгновенно, слишком хорошо знал, что за ним следует. Видел его много раз — и до сих пор не ошибался. — Не трогай его, тебе нужно восстанавливаться. Я разберусь, передам его в нужные руки. — В нужные руки. — Леви выплюнул это так, будто слова были кислыми. — К крысам из Полиции, небось. Сам-то веришь в то, что они что-то сделают? Они только бумажки перекладывать горазды. Если вдруг и решат поработать, этого не будет достаточно для такого куска дерьма. И ты меня не переубедишь. — Переубедил бы, если бы хотел, — произнёс Эрвин без какого-либо раздражения. — Но не стану. Поступай как считаешь нужным. Единственное… подумай о том, откуда у тебя вообще такое рвение к его избиению. Он выдержал микропаузу, прежде чем закончить последнюю фразу. В его тоне прорезалось то, от чего Леви всегда передёргивало, и оно же вызывало уважение. Попадает излишне проницательно и точно. — Не знаю, к чему ты клонишь, — отрубил Леви жёстким, как натянутая стропа, голосом. — Такие ублюдки просто не должны спокойно разгуливать. Сегодня напал на неё, завтра выберет новую жертву. Не помешает вправить ему мозги. Уголок губ Эрвина чуть дрогнул в маленькой усмешке, которую Леви предпочёл не заметить. — В таком случае, торопись. Мы уже скоро выезжаем, почти всё готово. Руна всё это время сидела за столом, сложив предплечья перед собой, и лбом уткнулась прямо в них — так, что свет от висящих ламп перестал бить в веки. Она не видела ничего, и не слышала так тем более. Даже если бы рядом прогремел взрыв — вряд ли бы дёрнулась, настолько тело было истощено. Была уверена, что Леви плевать. Он не подошёл, не спросил, не сделал ничего, и удивительным это не было от слова совсем. Значит, так тому и быть. Леви же в это время уже шагал к тому парню быстрым, размашистым шагом, от которого хотелось оказаться как можно дальше любому, кто попадался на пути. С каменным лицом и сжатой челюстью, руки свободно опущены вдоль тела — без внешних признаков того, что в нём творилось…  Проклятый мозг уже достраивал сцены. Одна за другой, непрошенные и недозволенные, они лезли сами — как крысы из подпола и грязь, которую он раньше тоннами отскребал с ботинок в Подземелье. Прижимал ли он её? К чему? Успел приложиться ртом? Насколько далеко зашёл? Как она выглядела в тот момент? Боялась? Плакала от боли и отчаяния? Замирала ли так же, как рядом с ним?.. Внутренности сводило от каждого нового образа. Он гнал их, а они всё возвращались, как мухи на падаль. Она ведь отбилась — Эрвин сказал, что сама. Но до того, как отбиться — что успело произойти до этого чёртового момента? Что она чувствовала? Чем дышала? Какой мерзостью он её касался? Он уже ненавидел сам факт своего существования из-за этого оборота мыслей, на которые он не имел совершенно никакого права. Это не его дело. Его дело — догнать это ничтожество и сделать так, чтобы тот больше никогда, ни к кому, ни при каких обстоятельствах не протянул свои поганые лапы. Парень заметил это стремительное приближение, сердце свалилось вниз — Леви на ходу застёгивал пиджак, чтобы не запачкать рубашку. Оказался рядом в два счёта, навис, заслоняя свет, и одним движением вздёрнул его за ворот. Потащил за угол, подальше от чужих глаз, не обращая внимания на слабые, вялые попытки вывернуться. Он быстро перестал сопротивляться — силы не равны. Леви приложил его спиной о кирпичную кладку и начал то, что безудержно в нём вскипало. Первый удар без размаха прилетел в область желудка, чуть ниже грудины. Парень сложился, хватая ртом пустоту, но Леви рывком вернул его в вертикальное положение и тут же впечатал предплечье в скулу, где кость переходит в челюстной шарнир. Голова мотнулась, изо рта брызнуло слюной с кровью. Мутно, но в сознании — Леви выверил силу до миллиметра. Сжал пальцы в кулак, и следующий пошёл в надбровную дугу, заставляя кожу лопнуть — кровь залила глаз, но он даже не дал ему встряхнуться — сразу двинул коленом в бок, под нижние рёбра, целясь туда, где кончается костяная защита и начинается мягкая, уязвимая плоть. Удар разошёлся по нутру медленной, тошнотворной волной. Дал ему секунду — ровно на то, чтобы эта волна добралась до мозга — и снова в корпус, теперь снизу, в печень. Довернул бедро, вложил вес. Парень захлебнулся, из горла вырвался влажный, хлюпающий звук. Уже судорожно хрипел. С губ срывалась розовая пена, а изнутри поднималось что-то густое и горячее. Ноги подкашивались, но Леви держал его — одной рукой за грудки, не позволяя сползти. Глаза заплывали, веки набухали тёмно-красным, однако сознание продолжало держаться — всё, как он и хотел. Краем глаза Леви засёк движение. Эрвин. И с ним — трое из Военной Полиции, бледные, с вытянутыми лицами. Смит привёл их специально раньше, чем Леви успеет его убить.  Леви перевёл взгляд обратно на разбитое, мокрое от крови и слюны лицо парня, задержавшись на пару секунд прежде, чем совершить завершающий манёвр. Резко перехватил его за предплечье, выкрутил, заломил за спину и развернул лицом к стене. Прижал всем корпусом, вдавил лопатками в холодный кирпич и зафиксировал плечо в болевом замке, от которого сустав заныл под угрозой вывиха. Свободной рукой надавил на затылок, вжимая щекой в шершавую кладку. — Если ты ещё раз подойдешь к девушкам с чем-то подобным, — заговорил он тихо, с убийственным спокойствием, — я лично вернусь сюда.  От этой ровности у парня по спине продрал такой холод, какого не было даже от ударов. — И в следующий раз в твоей пасти будет не только кровь. Там окажется твоё собственное дерьмо, которое ты будешь жрать с пола, пока я пересчитываю тебе зубы. Ты меня понял? — Д-да… — вырвалось из разбитых губ едва слышным хрипом. Он давил ещё какое-то время, не разжимая пальцев, чтобы усилить боль и дать ему впитать все оттенки происходящего: холод кирпича, запах собственной крови, тихий, почти ленивый голос, от которого перекручивало внутренности. А потом брезливо и не глядя отшвырнул его, как сломанную вещь, которая больше не нужна. Полицейские дёрнулись вперёд и подхватили окровавленное тело, едва не уронив. Один из них — самый молодой, с ещё не успевшим загрубеть лицом — сделался белее мела. Остальные нервно сглотнули. Леви бил расчётливо по всем критериям, и в том, куда летели капли крови, тоже. Он давно научился контролировать брызги, бить так, чтобы они доставались стенам, полу, чужой одежде — главное, чтобы не ему. Но несколько всё же добрались. И этого хватило, чтобы направиться к рукомойнику сразу, как только полицейские уволокли тело. Эрвин подошёл к Руне со спины. Она так и сидела, уронив голову на скрещённые руки — похоже, уже задремала, выпав из действительности после всех событий. Он не стал окликать издалека — приблизился вплотную и осторожно приложил тёплую ладонь к её лопаткам. — Руна.  Она начала неохотно разлеплять веки, приподнимая голову и щурясь от вновь бьющего в зрачки света. Распрямила руки. — Мы уже отправляемся. — Поняла. — Она перебросила ноги через лавку. Встала и потянулась всем телом с хрустом в пояснице, прежде чем пойти забрать плащ. Ох уж этот солдатский порядок…

***

Леви уже сидел в повозке. Ник, как обычно, примостился рядом, стараясь занимать как можно меньше пространства. Руна подходила со стороны, и первое, что бросилось в глаза — отсутствие пиджака. Точнее, он лежал рядом, на скамье, тёмной бесформенной кучей. «Странно, Леви его ни разу не снимал…» Усевшись, случайно заглянула в его ещё более мрачное лицо, чем было до этого. Брови сведены к переносице, взгляд упёрт в точку над плечом кучера. Дышал он тяжелее обычного, но молчал и на неё — как всегда — не смотрел. Вдруг она ощутила каскадом доходящую влагу, исходящую от места, где лежал пиджак.  «Мокрый?.. Что ему уже в его светлую, чистую голову успело прийти, что он аж полностью постирал его? Ладно, не хочется с этим разби…»  Взгляд ненароком упал на костяшки, которые были чуть сбиты. Не разбиты в мясо и не содраны до крови, но краснота и припухлость проступали отчётливо, если приглядеться.  «Стоп. А что если… Да нет. Не-ет, он бы не стал. Всё, достаточно на сегодня размышлений.» Повозка тронулась, снова укачивая мерным перестуком колёс по брусчатке и так почти не спавшую сегодня Руну. Веки наливались тяжестью, мышцы шеи слабели, и единственное, что пока удерживало её в реальном мире, не давая провалиться в темноту — мысли о ребятах.  Как они там? Где сейчас находятся? Все ли живы, здоровы? Она перебирала в голове их лица поочерёдно — Эрен, Армин, Саша, Микаса, Конни, Ханджи, Моблит — и каждое имя вызывало ноющую тревогу. Миссия до ужаса опасная, непонятно, чем всё обернётся. Даже лучшие из лучших не застрахованы от того, что что-то пойдёт не так. Всего лишь одна маленькая ошибка — и можно не вернуться. Эта мысль билась в висках вместе с пульсом, не давая успокоиться. Поджала пальцы в кулаки. Она не могла быть там, не могла никак помочь — только ждать вестей, сидя в Тросте. Это било больнее всего.  Переживания уморили её ещё сильнее, сопротивляться больше не было сил. Улеглась головой к сиденью кучера, на бок, лицом к Леви и Нику, уже не думала о том, как это выглядит. Главное — сон. Звуки начали расплываться, теряя чёткость: стук копыт, скрип колёс, чужое дыхание — всё это смешалось в один далёкий, монотонный гул. Тело понемногу переставало слушаться, становясь рыхлым и тёплым, кости с мышцами будто разом отпустили все крепления. Мысли больше не цеплялись друг за друга — таяли, как хлопья снега, коснувшиеся земли. Всё, что было снаружи, отодвинулось — тело перетекло в тёмную, окутывающую глубину. Леви рассматривал её лицо и тело в поисках повреждений, пока никто не видел, так же быстро, как сканируют местность перед высадкой. Лицо, шея, руки — всё, что было так или иначе открыто. Ничего, кроме ободранной кожи губ — от ленты, видимо — из которых до этого сочилась кровь. Может, синяки, ссадины и следы борьбы скрываются под одеждой… Чьи-то, помимо тех, которые оставил он на невидных зонах. Мысль хлестнула по оголённому нерву. Она перевернулась во сне — на спину, отвлекая его внимание на это. Движение вышло таким открытым и беззащитным, будто она сама подставлялась под его взгляд. Он запретил себе смотреть дольше, чем требовалось для осмотра. Закончил — и сразу отвёл глаза. Спустя полчаса повозка пошла в гору. Уклон становился круче, и тело Руны начало медленно, по сантиметру сползать вниз. Ник случайно заметил это — одновременно с Леви, который сделал это не случайно, зрение уже было настроено в её сторону на всякий — и автоматически, по какому-то дурацкому рефлексу вежливости, который ему не свойственен, начал подниматься для помощи. — Приказа вставать не было, — произнёс Леви очень тихо, и поднялся сам. Надо придержать её, пока повозка не перевалит через этот холм. Иначе сползёт, свернётся куда-то под ноги или ударится о край скамьи — и без того еле живая от усталости, а тут ещё и травмы появятся. Остановка, возня с перевязками, потеря времени, которого у них и так в обрез. Проще один раз протянуть руку. Он быстро просчитал варианты, за что лучше взять — чтобы не выглядело так, будто он её уязвимостью пользуется. Но чтобы она не скатилась и чтобы не разбудить её. Быстро положил ладонь поверх её рёбер, чуть выше края талии, не затрагивая никоим образом грудь. Пальцы остались прямыми, фиксируя в жёсткий упор. Никакой лишней площади соприкосновения. Достаточно, чтобы удержать вес на подъёме. Руна едва приоткрыла глаза — на грани между явью и сном — от того, что почувствовала тепло в районе живота, идущее сквозь ткань и просачивающееся в самые недра тела.  Над ней, смутно вырисовываясь на фоне звёздного неба, стоял Леви. «Снится…» — мелькнуло в зыбком промежутке сознания, и в ту же секунду утянуло обратно в темноту…