Нежданный Профессор

Предыдущие недели для Гермионы Грейнджер слились в одно сплошное, изматывающее полотно тумана. Не просто усталости — а тотального, ватного отупения, когда самые простые мысли тонули, не долетев до сознания, а мир вокруг терял краски и смысл. Она двигалась, ела, говорила на уроках сквозь эту плотную, липкую пелену, и даже страх за себя был где-то далеко, приглушённый. Её знаменитый ум был будто завёрнут в несколько слоёв пуха. Именно в этом состоянии — когда воля была ослаблена, а инстинкты, наоборот, вылезли на первый план, — её и застал первый оргазм. Он обрушился на неё не как озарение, а как природная катастрофа — слепая, всесокрушающая волна чисто физического ощущения, которое на миг пробило брешь в тумане, но не рассеяло его. Она закричала, её тело выгнулось в немой судороге, а сознание захлестнуло море неведомых доселе сигналов: боль, растяжение, невероятная, щадящая разрядка. Это был опыт на уровне плоти и нервов, минуя разум. Нарцисса, чувствуя каждое внутреннее содрогание Гермионы через страпон, наблюдала, как та кончает, с той же холодной, аналитической концентрацией, с которой изучала бы редкую реакцию в котле. Когда конвульсии стихли, а крик перешёл в прерывистые всхлипы, она плавно извлекла страпон. На тёмном дереве, среди смеси телесных соков, алели яркие, алые капли. Девственная кровь. Метка, поставленная в её личном эксперименте. Нарцисса задержала на ней взгляд на секунду, и в глубине её ледяных глаз что-то дрогнуло — не триумф, а скорее тяжесть свершившегося. Молча, её пальцы нашли маленький ключ. Щелчок. Одно запястье освободилось. Щелчок. Второе. Она взяла дрожащие руки Гермионы и мягко опустила их на простыни, погладив красные полосы на коже. Затем, с той же нежной безжалостностью, освободила каждый сосок от серебряных зажимов. Гермиона вздрогнула при каждом освобождении, тихо постанывая. Грейнджер лежала безвольно, её дыхание было частым и поверхностным, глаза мутные, невидящие. Туман зелья, на миг отступивший, снова начал сгущаться, затягивая её в знакомое, апатичное состояние. Но теперь в нём плавало новое, яркое воспоминание на уровне тела — эхо только что пережитого потрясения. Нарцисса знала это состояние. Ожидание, что жертва очнётся, осмыслит и испытает ужас. И она не могла этого допустить. Не сейчас. Она не могла оставить её одну с этим. Или, может быть, себя — одну с тем, что она натворила. Поэтому она, не дав Гермионе ни шанса прийти в себя, мягко, но неумолимо раздвинула её ноги ещё шире. Она опустилась между ними, и её дыхание стало горячим на внутренней стороне бёдер. — Тише, — прошептала она, уже не приказ, а странное, хриплое утешение. — Я ещё не закончила. И приникла губами к её вагине. Для Гермионы это стало новым, шокирующим погружением в чистую сенсорику. Язык Нарциссы был тёплым, влажным, безжалостно точным. Малфой вылизывала смесь соков, крови и пота, и Гермиона застонала — тихо, бессознательно, её тело отозвалось на стимуляцию, даже когда разум плыл в тумане. Мурлыканье Нарциссы, низкое и вибрирующее, отдавалось в её костях, добавляя новый слой странного, животного комфорта к шоку. Нарцисса, чувствуя, как тело под ней начинает снова отвечать, укрепила хватку. Её пальцы впились мёртвой хваткой в бёдра Гермионы, прижимая их к матрасу. Её нос уткнулся в чувствительный клитор, а язык… её язык, проник внутрь, исследуя, закрепляя свою власть, не давая мыслям собраться воедино. И это сработало. Всё, что осталось у Гермионы в этом ватном, зыбком состоянии — это ощущения. Острая чувствительность там, где её касаются. Голодные, требовательные прикосновения. И нарастающая, неконтролируемая волна нового возбуждения, поднимающаяся из глубин её онемевшего сознания. Она застонала снова, уже громче, её руки беспомощно вцепились в простыни. Она была полностью во власти этого — тела, языка, этого странного, непрекращающегося ритуала, который не позволял ей ни опомниться, ни убежать, ни даже по-настоящему испугаться. Он просто был. Как и туман. Как и эта женщина, которая, казалось, знала какой-то древний, невербальный язык, на котором можно было говорить только с её плотью, минуя видоизменённый разум. Их усыпила не усталость, а глубокое истощение. Гермиона, чьё тело прошло через физическую и эмоциональную бурю, инстинктивно искала источник тепла и защиты. Во сне она прижалась спиной к Нарциссе, уткнувшись затылком в её плечо, а та в полудрёме обвила её рукой, притягивая ближе. Это был неосознанный жест, лишённый расчёта — простое человеческое стремление к близости в холодной, одинокой комнате. Туман зелья и остаточное возбуждение создавали странную, обволакивающую негу, в которой не было места ни врагам, ни приказам, ни войне. *** Тем временем в спальне Гриффиндора дверь с грохотом распахнулась. Джинни Уизли, взъерошенная и злая, ворвалась внутрь. Поздняя ночная «отработка» у Снейпа по Защите от Тёмных Искусств превратилась в изощрённую пытку. Наказание было тонким и унизительным: не крики и угрозы, а бесконечное, монотонное переписывание рун амулетов против Империуса чернилами, которые медленно испарялись, заставляя начинать снова и снова. Целью была не усталость руки, а разрушение концентрации и воли, доведение до грани нервного срыва через абсолютно бессмысленную, механическую работу. Она была в ярости. «Вот же мудак!» — мысленно выругалась она, с размаху швырнув свою сумку на собственную кровать. Сна ни в одном глазу. Ей отчаянно нужно было выговориться, поделиться этим кипящим возмущением с единственным человеком, кто всегда её понимал, — с Гермионой. Она обернулась к кровати подруги, уже открывая рот, чтобы бухнуть что есть силы: «Миона, ты не поверишь, что этот гробовоз…» — и застыла. Кровать Гермионы была безупречно заправлена. Одеяло лежало ровно, подушки аккуратно взбиты. В комнате пахло лишь пылью и сном других девочек. Никого. Сердце Джинни ёкнуло. Не просто от удивления. От холодка тревоги. Гермиона не делилась никакими ночными планами. Да и вообще в последнее время она была сама не своя: раздражённая, бледная, вечно уставшая, будто её лучшую часть куда-то выкачали. А теперь — исчезновение посреди ночи. Где её, чёрт возьми, таскает? Джинни прикусила губу, её рыжие брови сошлись. Дело было не в нарушении правил. Дело было в том, что Гермиона исчезла бесшумно, не сказав ни слова. Это было непохоже на неё. Совсем. Утром, поклялась она себе, она обязательно всё выспросит. И не отстанет, пока не получит внятных ответов. *** Высоко в кабинете директора, в тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием камина и парением благовоний, Альбус Дамблдор медленно гладил свою длинную седую бороду. Его взгляд был прикован не к звёздному небу за окном, а к серебристой, переливающейся поверхности чаши для воспоминаний. Но в ней плескались не извлечённые мысли. В ней, как в магическом зеркале, отражалась реальная картина: спящие фигуры в покоях профессора Малфой. Девушка, прижавшаяся к женщине. Женщина, обнимающая девушку. Он не улыбался. Его лицо было печальным и задумчивым. — Что же мне с тобой делать, Нарцисса Малфой? — тихо произнёс он в пустоту. Слово «влюбилась» было слишком простым, слишком жёстким, слишком человечным для того клубка страха, вины, отчаяния и странной, болезненной привязанности, который он видел в её душе. Это было не влечение. Это было спасение утопающего, хватающегося за другого тонущего. Образование симбиоза в ядовитой среде. Он отлично знал, что происходит в его школе. Сложнейшая паутина магического наблюдения, вплетённая в самые камни Хогвартса и активируемая лишь волей директора, была его тайным оружием. Она была повсюду. В том числе и там, где профессора считали себя в полной безопасности. Он видел многое. Но этот союз... этот союз был непредсказуемым элементом. Дамблдор откинулся в кресле, сложив пальцы. Прямое вмешательство сейчас могло разрушить хрупкое равновесие. Нужно было наблюдать. Дать этому... симбиозу развиться. Позволить Нарциссе Малфой, движимой уже не только страхом за сына, но и этой новой, смутной ответственностью, стать для Гермионы Грейнджер одновременно и угрозой, и защитой. И наоборот. — Наблюдение, — решил он про себя, и в его голубых глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонёк. — Тщательное, непрерывное наблюдение за обеими. Иногда самые опасные союзы приносят самые неожиданные плоды. А иногда... спасают души, которые уже считали себя потерянными. Он мягким движением палочки рассеял образ в омуте. Картина исчезла, но знание осталось. Игра становилась ещё более сложной, а ставки — ещё выше. И теперь на доске появилась новая, непредсказуемая фигура: не просто шпион или жертва, а дуэт, рождённый в огне взаимного разрушения и ищущий в нём своё странное спасение. *** Утро началось не с первого луча солнца, а с дикого, животного ужаса, пронзившего сон Нарциссы, когда её внутренние биологические часы крикнули: «ПОЗДНО!». Она вскочила как ошпаренная, её взгляд дико забегал по комнате, пока не наткнулся на массивные напольные часы в углу. Стрелки безжалостно показывали время, которое означало одно: они проспали. На целых два часа. Первая её пара — зельеварение для слизеринцев и гриффиндорцев — уже должна была начаться. А Джинни Уизли, пропустив смежную пару у профессора Флитвика, с каменным лицом сидела в ожидании, готовая устроить допрос с пристрастием. — Чёртов магловский будильник! — вырвалось у Нарциссы с совершенно несвойственной ей истерической ноткой. Она лихорадочно принялась трясти Гермиону за плечо. — Грейнджер, вставай! Мы в катастрофическом положении! Гермиона открыла глаза — и это было не медленное, мучительное пробуждение последних недель. Она проснулась мгновенно. Сознание было ясным, как горный воздух. Обращённое зелье сделало своё дело: туман исчез, усталость испарилась, мозг работал с привычной, молниеносной скоростью. Она даже успела подумать: «Магловский будильник? У неё что, нет волшебного?» — прежде чем реальность накрыла её с головой. Она была в постели у профессора Малфой. Они проспали. — Боже мой, — простонала Гермиона, вскакивая. Её тело болело непривычным, но уже знакомым образом, что только добавляло сюрреализма. Нарцисса уже носилась по комнате, как ураган в шёлковом халате, натягивая чулки одной рукой и пытаясь заколоть волосы другой. — Одевайся! Нет, стой, не во что! — Она, не глядя, сорвала с вешалки свою запасную рабочую мантию — строгую, тёмно-зелёную, с вышитым серебром гербом Слизерина на груди — и швырнула её Гермионе. — Надень это! Я не позволю тебе рассекать по коридорам в халате, словно… словно ночная бабочка после неудачного визита! Гермиона, всё ещё не до конца соображая, накинула мантию. Тяжёлая, дорогая ткань упала на её плечи, пахнув горьковато-цитрусовыми духами, холодным чаем и чем-то неуловимо женским — самим запахом Нарциссы. Это было настолько интимно, что у Гермионы перехватило дыхание. Она была завёрнута в неё, как в флаг вражеского дома. Тем временем Нарцисса, сметая последние улики, собрала в охапку оставленные на полу полотенца Гермионы и сунула их ей в руки. — Держи. И ради всего святого, не попадись на глаза МакГонагалл. Или Снейпу. Или… кому бы то ни было! — Она уже толкала Гермиону к двери. — Я — в кабинет. Ты — в башню, переодеться. Встречаемся на моей паре, как ни в чём не бывало. Ты опоздала. У тебя… болела голова. Поняла? Они выскользнули в пустынный коридор профессорского крыла, похожие на пару горе-воров, совершивших самое нелепое ограбление в истории — кражу собственного сна. Нарцисса, поправив на ходу причёску, метнулась в сторону своего кабинета, её мантия взметнулась за ней, как тёмные крылья. Гермиона же, прижимая к груди свёрток с полотенцами и кутаясь в чужую, пахнущую врагом мантию, бросилась в противоположном направлении — к гриффиндорской башне. Её мозг, наконец-то ясный, лихорадочно прокручивал алиби, одновременно регистрируя невероятную лёгкость в теле и остроту мыслей. Она даже не думала идти на пару в таком виде — это было бы самоубийственно. Она не подозревала, что самое страшное ожидало её не в лице строгого профессора, а у порога собственной спальни. Джинни Уизли, пропустившая астрономию, уже два часа как вертела в руках самопишущее перо, рисуя на пергаменте злобные карикатуры на Снейпа, и её терпение подходило к концу. Она ждала. И её рыжие брови были грозно сведены. У неё были вопросы. Очень много вопросов. И получать ответы она намеревалась прямо сейчас, не сходя с места. Гермиона ворвалась в спальню Гриффиндора с энергией человека, спасающегося от погони дементоров. Её план был прост: сорвать с себя улику, натянуть форму и умчаться на пару, отмазавшись головной болью. План рухнул в ту же секунду, когда её взгляд столкнулся с парой недвусмысленно кареглазых, полных смертельной решимости глаз. Джинни сидела на её кровати, скрестив руки, и выглядела так, будто уже мысленно подготовила протокол допроса и запаслась вермутом для пыток. — Ну что, дорогая моя, — начала Джинни голосом, в котором мёд капал прямо на остриё ножа. — Где это ты так загуляла? Я уже думала, тебя тролли в подземелье утащили. Но тролли, знаешь ли, обычно не заправляют за собой постель. Гермиона застыла, как олень в свете волшебного фонаря «Люмос». Её мозг, только что сиявший ясностью, снова превратился в кашу, но теперь — от паники. — Я… э-э-э… — начала она, отступая к тумбочке, чтобы сбросить полотенца. — Ходила в ванну. Принять… ну, ванну. Джинни медленно поднялась. Её взгляд, острый и проницательный, наконец, скользнул по фигуре подруги и зацепился за складки тёмно-зелёной, явно не гриффиндорской и уж точно не студенческой мантии. На ней были инициалы Нарциссы Малфой. — На всю ночь? — уточнила она, поднимая одну рыжую бровь так высоко, что та почти скрылась в волосах. — Что, вода была особенно… затягивающая? — Ну, да! — выпалила Гермиона, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. — А что такого? Джинни засмеялась — коротко, хрипло и без тени веселья. — О, Гермиона, Гермиона. Ты же гениальная ведьма, но врать ты умеешь примерно как гоблин — петь оперу. Твоё лицо сейчас цвета нашего гостиного гобелена. — Она сделала шаг вперёд, её глаза сузились. — Так что давай, без этого. Что ты делала с нашей новой, ледяной, божественно прекрасной профессоршей по зельеварению всю ночь? Последние два слова она произнесла с таким сладким, ядовитым любопытством, что Гермиона почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Защита рухнула. Всё внутри сжалось в один тугой, позорный комок. И это напряжение вырвалось наружу вместе с правдой, вылетевшей как пробка из перегретого зелья. — Сексом мы занимались! — почти выкрикнула она, резко срывая с себя мантию и швыряя её на кровать, будто та жгла её кожу. — Довольна?! На, любуйся на улики! В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Гермионы. Джинни не моргнула. Её брови, казалось, достигли нового, невиданного ранее уровня архипелага на лбу. Она перевела взгляд с пылающей Гермионы на мантию с вышитым серебром змеем, затем снова на Гермиону. — Нет, — наконец произнесла она с ледяной, кристальной ясностью. — Не довольна. Я из-за тебя астрономию у Синустри пропустила, я тут сидела, рисовала карикатуры на Снейпа и думала, что ты в катакомбах с призраками философствуешь. А ты… ты. Так что нет, подробностей мне мало. Мне нужен полный отчёт. Схематично, если можно. Потому что мой мозг отказывается это обрабатывать. Гермиона, дрожа от смеси стыда, облегчения и странной, истеричной потребности выговориться, молча стала срывать с себя остатки ночного позора и натягивать школьную форму. Под прицельным, немигающим взглядом Джинни. Потом она швырнула книги в сумку, вздохнула так глубоко, будто собиралась нырнуть в Черное озеро, и плюхнулась на кровать рядом с подругой. — Слушай. И не дыши. — Гермиона закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. И она начала рассказывать. Сначала скупо, потом, подгоняемая собственным потрясением и жадным вниманием Джинни, всё подробнее. Про наручники. Про зажимы. Про страпон (Джинни подавилась воздухом). Про кровь (Джинни побледнела). Про то, как Нарцисса… лизала (Джинни закрыла лицо руками, но сквозь пальцы были видны её широко открытые глаза). К концу рассказа Гермиона, наконец, замолчала, уставившись на свои колени. Её щёки горели, но на душе стало… странно легче. А Джинни сидела, открыв рот. Весь её скепсис, вся язвительность куда-то испарились, оставив после себя чистый, безудержный шок и восхищение. — Боже мой, Миона, — наконец выдохнула она, и её голос дрожал от смеха, который она пыталась сдержать. — Ты… ночью переспала с Нарциссой Малфой. И не просто переспала, а устроила… это… готический роман с элементами садо-мазо в стиле «Пятидесяти оттенков мантии»! О Боже! — Она схватилась за голову. — Я теперь никогда не смогу смотреть на неё на уроках! Я буду видеть, как она… а ты… ой, всё! Теперь Джинни покраснела так, что её веснушки почти исчезли. Она смотрела на Гермиону с немым вопросом, в котором смешались ужас, дикое любопытство и искренняя забота. — И… что теперь? — тихо спросила она, уже без тени стёба. — Ты в порядке? Это же… это же чудовищно. И круто одновременно. Чёрт, я запуталась. Гермиона взглянула на неё и вдруг фыркнула — коротко, неуверенно. А потом они обе рассмеялись — тихо, истерично, срывающимися смешками, сидя на краешке кровати в пустой спальне, пока мир вокруг них трещал по швам, а война за стенами казалась вдруг какой-то очень, очень далёкой глупостью. *** В то время как в стенах Хогвартса завязывались странные, личные войны, во внешнем мире бушевала война настоящая. И её эпицентр с каждым днём смещался всё ближе к границам школы. Тёмный Лорд больше не прятался. Его власть росла, а вместе с ней — и дерзость. Налёты на магловские поселения стали не просто актами террора, а демонстрациями силы, вызовом, брошенным прямо в лицо всему магическому миру, который осмеливался противиться. Он действовал как хищник, оттачивающий когти, но с каждым вылазкой его аппетиты росли. Его верные Пожиратели, эти тени в развевающихся мантиях, были теперь не тайными убийцами, а армией, сеющей хаос и смерть. Но его истинная, пожирающая всё остальное ненависть была направлена на одного человека. На того, кто десятилетиями был ему занозой в заднице, символом сопротивления, живым укором. Альбуса Дамблдора. Волдеморт мечтал не просто убить его. Он хотел стереть в пыль, уничтожить его наследие, его идеи, самую память о нём. Хогвартс под властью Дамблдора был неприступной крепостью. И Волдеморт искал способ обрушить его стены. И он нашёл его. Не в лобовой атаке на замок, а в ударе по тому, что было его продолжением, его слабым, беззащитным придатком. Хогсмид: Он явился туда не в одиночку. Вместе с ним пришли тьма и холод, опережавшие его, как авангард. Следом, как стая голодных псов, влетели в спящую деревушку его Пожиратели. Не для грабежа. Для тотального стирания. Очаровательные коттеджи вспыхивали зелёным пламенем Проклятого огня. Витрины «Сладкого королевства» разлетелись вдребезги, а марципановые свинки таяли в адской жаре. Крики волшебников тонули в хохоте Беллатрисы Лестрейндж и леденящих душу заклинаниях. Это был не налёт. Это была показательная казнь. Послание, выжженное огнём на пороге самого Хогвартса: «Ваш мир рушится. Ваша защита — иллюзия. Я уже здесь». В кабинете директора: Весть пришла быстро — не через «Пророк», а через срочное сообщение по сети фестралов и встревоженный, мгновенный вызов из Министерства. Дамблдор стоял у окна, смотря в ту сторону, где над горизонтом стояло зловещее зарево. Его лицо, обычно озарённое мягкой усмешкой, теперь поглотила тень. В голубых глазах не было и тени той мягкой, всепрощающей печали, что он демонстрировал Нарциссе. Была лишь бездонная, леденящая решимость. Он медленно обернулся к пустому, казалось бы, кабинету. — Война, — произнёс он тихо, но так, что слово прозвучало как удар гонга, — переступила наш порог. Больше не избежать. Больше не откладывать. Он понимал. Волдеморт больше не играл в кошки-мышки. Он рвал паутину дипломатии, безопасности, иллюзий. Удар по Хогсмиду был выстрелом в упор. Следующий — будет по Хогвартсу. Или по тому, кто дорог тем, кто в Хогвартсе. Директор опустился в кресло, его пальцы сомкнулись. Теперь игра велась не только за души отдельных людей. Теперь речь шла о выживании всего, что он любил и защищал. И в этой игре на уничтожение такие хрупкие, опасные союзы, как тот, что зародился в покоях профессора зельеварения, из непредсказуемой переменной могли превратиться в последнюю, отчаянную надежду. Или в самую страшную ошибку. Тёмные времена наступили по-настоящему. И отсчёт пошёл уже не на месяцы или недели. На часы. *** Нарцисса вела урок. Шестой курс, сложный рецепт. Внезапно её предплечье под мантией стало жечь так, будто под кожу влили раскалённый свинец. Она вскрикнула, уронив склянку. Метка. Это был призыв. Нет, приказ. Он был здесь. Она бежала по коридорам, не думая, сметая с пути перепуганных учеников. В кабинете директора уже был Снейп. Он стоял у окна, бледный, сжав левую руку. Их взгляды встретились — и всё было понятно без слов. Он тоже чувствовал. Дамблдор смотрел на них, его лицо было пустым и жёстким. — У ворот, — коротко бросил Снейп. Волдеморт стоял перед главными воротами Хогвартса. За его спиной клубилась тьма и силуэты Пожирателей. Его голос, усиленный магией, раскатывался по камням, давя на уши и разум: — Сдавайтесь. Эта война проиграна вами. Профессора выстроились возле стен и у ворот. МакГонагалл молча, быстрыми точными движениями возводила дополнительные каменные баррикады, её лицо было резкими и сосредоточенным. Флитвик визгливым голосом координировал старшекурсников, выстраивая щиты. Хагрид, ревя от ярости, размахивал своим розовым зонтиком, пытаясь выгнать акромантулов из леса на врага, но те в панике метались. Спраут с двумя старшекурсниками тащила ящики с ядовитыми стеблями и взрывающимися грибами. Даже Трелони в истерике металась по двору, вопя о кровавых бликах в своём шаре. Но Волдеморт не знал главного. Два его шпиона стояли не с ним. Они стояли рядом с Дамблдором в башне, их метки жгли плоть, а взгляды были устремлены на своего господина — не в преданности, а в леденящем ужасе и новой, хрупкой решимости. Защитные чары замка горели под ударами. Сначала как радужная плёнка, потом — как натянутый пергамент. Раздался звук — не грохот, а высокий, леденящий хруст, будто ломались не чары, а самые кости мира. И он пробил их. Ворота взорвались внутрь щебнем и силой. Тьма хлынула в коридоры вместе с первыми зелёными вспышками «Авада Кедавра». Начался ад. Крики. Не победные кличи, а короткие, оборванные визги ужаса. Вспышки красных, зелёных, синих заклинаний, рвущихся в клубах пыли и дыма. Камни падали со сводов. Где-то рухнула галерея, похоронив под собой и защитников, и нападавших. Всё смешалось: мантии учеников, чёрные плащи Пожирателей, летящие обломки, искры, кровь. Война, которую так долго ждали и которой так боялись, пришла домой. И у неё не было высоких слов и красивых смертей. Был только страх, грохот, боль и быстрая, грязная работа по убийству друг друга. *** В Замке шла резня. Гарри и Рон, прижавшись спинами в разрушенной части Большого зала, отбивались от двоих Пожирателей. Один — Эйвери, его лицо искажено злобной усмешкой. Другой — Гойл-старший, тяжёлый и неповоротливый. Красные и зелёные вспышки резали дым. Рон отбил заклятие Гойла, отшвырнув того к груде обломков, Гарри парировал удар Эйвери, и «Ступефай» сбил того с ног. Не было времени думать. Только действовать. Выше, в покоях профессора зельеварения, было тихо, как в склепе. Гермиона и Нарцисса сидели на полу, прислонившись к кровати, обнявшись. Приказ Дамблдора был железным: всем ученицам и женщинам-преподавателям (не имеющих военного опыта) — укрыться, не вступать в бой. Нарцисса сжала кулаки, её ногти впились в ладони. Она слышала каждый взрыв, каждый крик снизу. Это была её вина. И её тюрьма. Гермиона молча держала её за руку, её лицо было бледным, но глаза горели ясным, холодным огнём — обращённое зелье работало, туман войны не мог затуманить её мысли теперь. В самом сердце хаоса, на руинах главного входа, шла другая война. Дамблдор и Снейп шли плечом к плечу сквозь свалку, как островок ледяного спокойствия. Заклятья гасли в сантиметрах от них, отскакивая от невидимых щитов. Они шли к эпицентру. И увидели его. Волдеморт палил заклятьями в группу защитников, возглавляемую Флитвиком. Он был сосредоточен, эффективен, смертоносен. И в этот момент Снейп шагнул вперёд и, не говоря ни слова, послал в спину ближайшему Пожирателю (это был Яксли) сокрушительный «Конфринго». Тот взвыл, улетая в стену. Волдеморт обернулся. Его красные зрачки сузились до булавочных головок. Он увидел Дамблдора. И рядом — Снейпа. Своего шпиона. Стоящего не с ним. На его безгубом лице впервые за всю битву появилось выражение. Не гнева. Чистого, немого шока. Предательство, которое он считал невозможным. — Северус? — его голос был тихим, почти человеческим от изумления. Этого мгновения непонимания хватило. Дамблдор поднял руку. Магия сгустилась вокруг них, оттесняя сражающихся, образуя на выжженной земле пустой круг. Кольцо из камней, огня и тел. Они остались вдвоём. Альбус Дамблдор и Том Реддл. Все вокруг замерло. Даже битва стихла, заворожённая зрелищем титанов. — Том, — сказал Дамблдор. Его голос был печальным, но твёрдым, как скала. — Одумайся. Это ещё можно остановить. Не здесь. Не так. Волдеморт застыл. Казалось, старое имя ударило его, как пощёчина. На миг в его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, а яростное, ребяческое неприятие. Отрицание всего, что связывало его с этим стариком, с этой школой, с его жалким прошлым. — Одуматься? — он прошипел, и его голос снова стал шипящим, нечеловеческим. — Я создал новую магию! Я — вечность! И он выпалил. Не «Авада Кедавра». Что-то более тёмное, более личное — сгусток чистой, сконцентрированной ненависти, чёрный луч, рвущий пространство. Заклятье смерти полетело в Дамблдора. Пожиратели, стоящие у кольца, загалдели. Кто-то загоготал — коротко, истерично. Это был конец. Дамблдор не отклонился. Он не стал блокировать щитом. Он просто взмахнул своей палочкой — старый, простой жест. И соткал. Не взрыв. Не луч. Он соткал из самой магии, из воздуха, из света умирающих пожаров нечто. Оно было похоже на сеть из чистейшего сияния, на паутину из самих основ мироздания. Чёрный луч Волдеморта увяз в ней, как муха в смоле, замедлился, потускнел и рассыпался прахом. Волдеморт замер, его рука с палочкой опустилась. На его лице было не выражение ужаса, а полное, абсолютное недоумение. Он не понимал. Его магия, его сила, его воля — они просто… не сработали. Перед этой тихой, спокойной, древней силой, которой он так жаждал обладать и которую так презирал. — Ну что же, Том, — произнёс Дамблдор, и в его голосе не было триумфа. Только усталость. Бесконечная, тысячелетняя усталость. — Я предлагал тебе мир. И он завершил движение палочки. Не яростное, а точное. Как садовник, срезающий засохший побег. Свет, что он соткал, схлопнулся. Не в Волдеморта. Вокруг него. Будто само пространство сжалось в точку там, где он стоял. Раздался не грохот, а тихий, сухой хлопок, как лопнувший мыльный пузырь. И Тома Реддла, он же Лорд Волдеморт, не стало. Не было пепла, не было крика. Просто пустота там, где он только что стоял. Наступила тишина. Оглушительная. Потом Пожиратели, все эти Лестрейнджи, Яксли, Гойлы, оставшиеся в живых, взорвались паникой. Их гогот сменился визгом. Их вера, их сила, их ужасный бог — исчезли по щелчку пальцев старика. Они бросились бежать. Не организованно. В ужасе. Давя друг друга, спотыкаясь о плащи, растворяясь в тенях и дыме. Битва была окончена. Не потому, что всех убили. Потому что исчезла её причина. Дамблдор опустил палочку. Он выглядел не победителем, а очень, очень старым человеком, который наконец-то выполнил самую тяжёлую работу в своей жизни. Он обернулся, его взгляд встретился с взглядом Снейпа, стоявшего бледного, но непоколебимого. Потом он посмотел на руины своего дома. Начиналось утро. Самый долгий день в его жизни, наконец, закончился. *** Министерство магии, наконец-то выбравшееся из паралича, работало быстро. Хогвартс подлатали: стены встали на место, витражи снова заиграли цветом, хотя в воздухе ещё витала пыль и запах гари, а в памяти — эхо недавнего кошмара. Всё было хрупко, но цело. Мир, выстраданный и вымоленный. В одном из переулков замка Нарцисса, забыв о светских манерах, плакала, обняв сына. Драко, бледный и повзрослевший за одну ночь, молча позволял, его собственные глаза были сухими, но пустыми. Он сдался. Не Дамблдору, а простой необходимости жить дальше. Он вернулся в свою спальню в подземельях, где всё было по-прежнему, и всё — безнадёжно иным. А в покоях профессора зельеварения царила своя, приватная вселенная, где можно было на время забыть о войнах, прошлом и будущем. На этот раз инициатива была у Гермионы. Это была её территория сейчас — не вторжение, а взаимный дар. Она пристегнула изящные, матово-серебряные наручники к запястьям Нарциссы, приковав их к массивным стойкам кровати. Блондинка лишь приподняла бровь, но не сопротивлялась, в её глазах плескалось любопытство и усталая готовность отдаться чужой воле — на этот раз, без отчаяния. — Доверяешь? — тихо спросила Гермиона. — Пока не начала, — парировала Нарцисса, но углы её губ дрогнули. Затем Гермиона взяла шёлковый шарф — тёмно-зелёный, под цвет факультета профессора, — и мягко завязала ей глаза. Мир для Нарциссы сузился до звуков, запахов и обещания прикосновений. Она фыркнула, но это был звук не раздражения, а предвкушения. — Тише, — прошептала Гермиона, целуя её сначала в кончик носа, затем в сжатые губы, заставляя их расслабиться под своими. Она взяла флакон с маслом — не простым, а ароматным, согревающим, пахнущим сандалом и мёдом, созданным для долгого, медленного массажа, для того, чтобы растопить лёд в мышцах и мыслях. Несколько тёплых капель она вылила себе в ладонь, растёрла и ладонью, скользящей и уверенной, начала наносить его на кожу Нарциссы. Сначала на плечи, разминая напряжённые мускулы, затем на ключицы. Её губы нашли шею Нарциссы — место, где пульсировала жизнь, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Она целовала её медленно, оставляя влажные, горячие следы, пока её руки скользили ниже, к груди. Она не спешила, лаская округлости, чувствуя, как под её пальцами набухают, твердеют соски. Она теребила их подушечками пальцев — сначала легко, почти нежно, затем с нарастающим давлением, ловя на лету каждый сдавленный стон, каждый вздох, который вырывался из губ Нарциссы из-под шарфа. Её ладони, смазанные тёплым маслом, скользили по животу профессора, исследуя каждый изгиб, каждый лёгкий трепет мышц. А затем, без спешки, но и без промедления, одна рука опустилась ниже. Пальцы, скользкие от масла, ласково провели по самой чувствительной, уже влажной складке, нащупывая твёрдый, пульсирующий бугорок клитора. Гермиона пожурила его подушечкой пальца — не резко, а ритмично, настойчиво, заставляя всё тело Нарциссы выгнуться в немой мольбе. И только тогда, когда дыхание профессора стало частым и прерывистым, Гермиона, накрыв её губы своим жарким, глубоким поцелуем, поглощая её стоны, вошла в неё двумя пальцами. Медленно, преодолевая сопротивление, но не причиняя боли — наполняя, находя своё место внутри. Она чувствовала, как Нарцисса замирает на миг, а затем её бёдра начинают встречать её руку непроизвольными, жадными толчками. Гермиона, захваченная смесью нежности и власти, почувствовала, как тело Нарциссы отзывается на каждый её жест. Оно было уже не просто готово — оно жаждало большего. Следуя интуиции и внезапной смелости, она, не вынимая пальцев, осторожно, давая мышцам привыкнуть, добавила ещё один, а затем и второй. Теперь её ладонь была полностью занята, заполняя, растягивая, находя новые, глубокие точки отклика. Ритм ускорился сам собой, подчиняясь жадным, непроизвольным толчкам бёдер Нарциссы. Гермиона чувствовала, как по её пальцам, по её запястью струится тёплая, щедрая влага — физическое доказательство полной отдачи. Это зрелище, этот тактильный факт возбуждали её сильнее любых книжных описаний. Нарцисса закусила губу, её тело напряглось как тетива, а затем — сорвалось. Волна оргазма накатила не плавно, а стремительно, сокрушительно. Её спина выгнулась так, что наручники звякнули о стойки, а из горла вырвался не стон, а сдавленный, хриплый крик, в котором растворились недели страха и напряжения. Внутренние мышцы сжались вокруг пальцев Гермионы частыми, мощными, влажными спазмами, и это непроизвольное пульсирование было настолько интенсивным, что Гермиона ахнула сама. Она читала о таком, но думала, что это поэтическое преувеличение. Оказалось — чистейшая правда. И осознание этого, соединённое с тем, что она сама это вызвала, наполнило её головокружительным, пьянящим восторгом. Она дала последним судорогам стихнуть, не прекращая лёгких, успокаивающих движений внутри. Потом одной рукой, дрожащей от эмоций, нашла ключ и щёлк-щёлк — освободила запястья. Вторая рука мягко сняла шёлковый шарф. Нарцисса открыла глаза. Они были влажными, блестящими, абсолютно беззащитными. В них не было злости и стыда — лишь глубокое, шокированное умиротворение. Гермиона, не вынимая пальцев, которые всё ещё ощущали внутри лёгкую, приятную пульсацию, обняла её свободной рукой, притянула к себе. Она целовала её виски, солёные от пота, чувствуя, как бешено, как у пойманной птицы, бьётся сердце Нарциссы у неё под щекой. Она целовала её веки, её разомлевшие губы, шепча что-то бессвязное, утешительное, смесь «тише» и «я здесь». Её собственная рука, всё ещё погружённая в тепло и влагу Нарциссы, лежала неподвижно, просто присутствуя, будучи частью этого момента предельной близости, где уже не было разделения на дающего и принимающего. Они были одним целым — сплетённые дыханием, сердцебиением и этой интимной, живой связью. Это была не страсть в привычном смысле. Это было исцеляющее прикосновение, тихое торжество над всем, что пыталось их сломать. В этой тишине, нарушаемой лишь их успокаивающимся дыханием, они находили то, чего так не хватало обеим: простое, немое принятие. Высоко в башне, в свете угасающего дня, Альбус Дамблдор оторвал взгляд от серебристой глади омута памяти. Образ сплетённых тел, трепещущего покоя и странной нежности медленно растворился в переливающейся массе воспоминаний. На его лице, обычно хранящем печать бесконечной грусти, появилось выражение. Не осуждения. Лёгкая, едва уловимая улыбка тронула уголки его глаз, углубив морщины. Улыбка, в которой читалась горьковатая мудрость и тихое, сокровенное облегчение. Он видел не грех и не скандал. Он видел хрупкий мост, выстроенный поверх пропасти ненависти. Видел, как яд обращался в противоядие, а шпионаж — в спасение. Видел, как две самые одинокие души в его замке нашли друг в друге не уничтожение, а причал. — Иногда, — прошептал он пустому кабинету, и его голос звучал тепло и устало, — самые непредсказуемые союзы приносят самые мирные плоды. Порой спасение приходит в обличье, которое мы менее всего ожидаем увидеть. Он откинулся в кресле, и улыбка не сходила с его лица. Война с Тьмой была выиграна. А эта маленькая, тихая битва за две заблудшие души, казалось, тоже подходила к своему нежному, непредсказуемому перемирию.