Нежданный Профессор

За месяц до окончания школы и выпускного бала в воздухе висела не только предэкзаменационная паника, но и сладкое, тревожное ожидание будущего. В покоях Нарциссы было тихо и уютно. Гермиона, устроившись в мягком кресле у камина, корпела над толстой, потрёпанной магловской книгой — «Первое правило волшебника» Терри Гудкайнда. Её брови были сдвинуты в привычной сосредоточенной складке. Нарциссе это нахмуривание казалось невыносимо милым и в то же время вызывающим. Она подкралась сзади, обняла Гермиону за плечи и, целуя её в шею, ловкими пальцами нашла под футболкой её соски. Она щипала их, сначала легко, потом с нарастающей настойчивостью, пытаясь оторвать девушку от чтения, заставить её задыхаться от другого, более живого текста. — Нарцисса, я же читаю… — попыталась возразить Гермиона, но её голос уже сорвался на полустон, когда блондинка, подняв футболку, приникла губами к одной груди, а пальцы продолжали играть с другой. Волна жгучего, знакомого возбуждения накрыла Гермиону, заставив книгу выскользнуть из ослабевших пальцев и шлёпнуться на ковёр. Именно в этот момент в окно постучался клюв. Не мягкий стук школьной совы, а чёткий, требовательный. Они обернулись. За стеклом сидела величественная, пятнистая сова с ярко-жёлтыми глазами, явно не английской породы. На её лапе был тяжёлый пергаментный конверт, опечатанный сургучом с незнакомой печатью. Нарцисса, нахмурившись, открыла окно. Сова важно влетела внутрь, отряхнулась и протянула лапу. Сняв конверт, Нарцисса взглянула на адрес и её брови удивлённо поползли вверх. — Это тебе, — сказала она, протягивая тяжёлый свёрток Гермионе. В её голосе прозвучала лёгкая, необъяснимая напряжённость. Она села на подлокотник кресла, обняла Гермиону за плечи, прижимаясь к ней боком, пока та дрожащими от волнения (и не только) пальцами вскрывала сургуч. Запах далёких стран — сандала, специй и старого пергамента — вырвался на волю. — Читай вслух, — мягко приказала Нарцисса, её губы почти касались уха Гермионы. Гермиона откашлялась, всё ещё чувствуя покалывание на груди, и начала: — «Дорогая мисс Гермиона Джин Грейнджер… От имени Министерства магии Республики Индия и лично министра Пракаша Видьяртхи…» — она сделала паузу, глаза её загорелись. — «…имеем честь пригласить Вас, как одну из самых выдающихся выпускниц Хогвартса своего поколения, на службу в Парламентариат по гармонизации магических законов и защите прав магических существ в Нью-Дели…» Она продолжала читать, её голос звенел всё сильнее от восторга. Ей предлагали стажировку в самом сердце международной магической дипломатии, работу над межвидовыми конвенциями, исследовательскую программу в древних индийских архивах. Это был шанс, о котором она даже мечтать боялась, — реальный, весомый, блестящий. Её лицо озарилось такой чистой, безудержной радостью, что светиться, казалось, начали даже её пышные волосы. — …прибытие ожидается не позднее первого августа… — закончила она и, сияя, подняла глаза на Нарциссу. — Слышишь? Это же невероятно! Но сияние Гермионы не отразилось в голубых глазах Нарциссы. Та сидела, обняв её, совершенно неподвижно. Её лицо стало мрачнее тучи перед муссоном. Всё её существо, только что такое мягкое и игривое, окаменело. Она смотрела не на письмо, а куда-то в пространство перед собой, и в её взгляде была не ревность, а что-то более глубокое и пугающее: леденящее предчувствие разлуки, которую нельзя отменить. Барьер, который не преодолеть ни наручниками, ни поцелуями — расстояние в тысячи миль и целый другой, только что открывшийся перед Гермионой мир, в котором для леди Малфой, бывшей пожирательницы, шпионки и затворницы, просто не было места. Она молча прижалась губами к виску Гермионы, но в этом поцелуе не было радости. В нём был тихий, горький привкус надвигающегося прощания. *** В одну из тех ночей, что стали их новой, хрупкой реальностью, всё изменилось. Всё было как обычно — свечи, шелк, тёплый воздух. Но в движениях Нарциссы была лихорадочная, дрожащая резкость. Она снова пристегнула наручники к запястьям Гермионы, но в этот раз не для игры, а будто пытаясь приковать её к месту навсегда, остановить время. Её пальцы тряслись, металл щёлкал с непривычной громкостью. Затем она отошла, её фигура была напряжена, и в руке у неё появилась не игрушка, а короткая, тонкая, свитая из кожи плетка — предмет из той, старой жизни, от которого веяло холодом насилия, а не жаром удовольствия. — Ты примешь это предложение? — прошептала Нарцисса, и её голос был сорванным, мокрым от слёз, которые уже текли по её щекам, не встречая сопротивления. Она не скрывала их. Она била плеткой. Несильно. Совсем легонько. По бедрам, по животу Гермионы. Но каждый удар был наполнен не болью, а отчаянным, яростным страданием. — Ты меня покинешь, да? Моя малышка… ты улетишь, как эта проклятая сова… Гермиона замерла, её тело вздрагивало не от ударов, а от звука этого голоса, от вида этих слёз. Она хотела что-то сказать, утешить, но слова застревали в горле. Она не знала, что сказать. Правду? Что она мечтает об этом? Что это её шанс? Это казалось сейчас ножом в спину. И тогда Нарцисса обрушила на неё всё. Не удары. Правду. Она заговорила быстро, срывающимся шёпотом, слова вылетали, как камни из пращи: Волдеморт. Приказ. Яд. «Ползучее забвение», предназначенное специально для неё, чтобы стереть её разум. Дамблдор. Алхимическая инверсия. Их сговор. Подмена. Как она, Нарцисса, неделя за неделей подливала ей в сок эту отраву, ставшую спасением. Как она наблюдала, как тускнеет её свет, и как в душе у неё всё кричало от ужаса. Как эта встреча в ванной стала для неё не шпионской удачей, а зеркалом её собственной духовной смерти. — Я должна была сломать тебя! — выкрикнула Нарцисса, и её голос сорвался на хрип. Она прикусила губу до крови, смотря прямо в широко раскрытые, кофейные от шока глаза Гермионы. — Я была орудием. И я… я использовала тебя. Даже когда… даже когда всё изменилось. Ты должна это знать. Она бросила плетку, она упала на ковёр с глухим звуком. Потом, с резким, отчаянным движением, она отстегнула наручники. Металл с глухим стуком упал на пол. — Так что поезжай, — выдавила она, отворачиваясь, её плечи тряслись. — Теперь можешь меня ненавидеть. Должна. Это будет правильно. Тишина повисла густая, как смола. Гермиона сидела на кровати, её разум, ясный и острый, молниеносно складывал пазл. Туман. Слабость. Потом — внезапные приливы ясности рядом с Нарциссой. Её странное поведение. Всё встало на свои места. Это не было предательством из ненависти. Это было жертвоприношением из страха. Её жизнь, её разум стали разменной монетой в игре за жизнь её сына. А потом… потом что-то пошло не так. И вместо ожидаемой ярости, вместо отвращения, в Гермионе поднялось что-то иное. Глубокое, всеобъемлющее понимание. Она видела перед собой не злодейку. Она видела загнанное, сломленное существо, которое только что вывернуло наизнанку свою душу, чтобы дать ей свободу — и право на ненависть. Гермиона медленно поднялась. Она не бросилась прочь. Она подошла к Нарциссе, которая стояла, отвернувшись к окну, её спина была прямая, но беззащитная. И обняла её. Крепко. Прижалась к её спине, чувствуя, как та вся дрожит. — Поехали со мной, — прошептала она прямо в её ухо, губами касаясь мочки. Её голос был тихим, но в нём звучала не просьба, а предложение спасения. Нового старта. Для них обеих. Нарцисса вздрогнула, как от удара. Она обернулась в её объятиях, её глаза были полны невыносимой боли и… надежды? Но тут же потухли. — И что я буду там делать? В Индии? — её голос был полон горькой иронии. — Я даже их языка не знаю. Я — клеймо. Вчерашний враг. Мне там нет места. Тебе — да. Лети. Лети туда одна. Вырвись. Забудь. И с силой, в которой была вся её отчаянная, исковерканная любовь, она отпихнула руки Гермионы. Не грубо. Но окончательно. Она отступила на шаг, её лицо снова стало маской, но теперь это была маска добровольного одиночества, последнего, что она могла ей подарить — свободы от себя самой. Она повернулась и вышла из спальни, оставив Гермиону одну среди свечей, с запахом кожи от плетки на воздухе, с тяжестью правды в сердце и с предложением из Нью-Дели, которое внезапно утратило все свои краски, став билетом в один конец — в мир, где не будет этого запаха, этой боли и этого сломленного, любимого человека. *** Осталась неделя до выпускного бала. В спальне Гриффиндорской башни, в луче пыльного послеполуденного солнца, сидела Гермиона Грейнджер и плакала. Это были не тихие, красивые слёзы. Это были устрашающе честные, некрасивые рыдания, которые душили горло, раздували нос и оставляли солёные разводы на щеках. Она сидела, сгорбившись на краю своей кровати, в той самой кофте, которую не стирала с той ночи, и в которой всё ещё угадывался едва уловимый, сводящий с ума запах горьких духов и сандала. Нарцисса стала для неё неприступной крепостью. Двери её покоев были заперты, а взгляд на уроках скользил мимо Гермионы, как по пустому месту. Было ощущение, что из её груди вырвали что-то жизненно важное, оставив после себя только ледяную, воющую пустоту. На кровать рядом осторожно села Джинни. Она не говорила банальностей вроде «всё пройдёт». Она просто взяла Гермиону за плечи, притянула к себе и начала медленно, ритмично гладить её по спутанным, непослушным волосам, как когда-то мама гладила её саму после ночных кошмаров. — Да зачем она тебе сдалась, моя любимая, — ворковала Джинни, её голос был тёплым и густым, как мёд. — Ну правда, Герми. Ты умница, красавица, теперь ещё и международная дипломатка. В Индии… — она сделала паузу, выбирая слова, — …найдёшь себе подходящую партию. Принца какого-нибудь на слоне. Такой шанс упускать нельзя. — Я люблю её, — выдохнула Гермиона сквозь рыдания, уткнувшись мокрым лицом в плечо подруги. Эти три слова прозвучали так просто и так страшно, что Джинни на миг замерла. — Понимаешь, Джин? Люблю. Не потому что она первая. А потому что… потому что она видела меня всю. Самую слабую, самую мерзкую, самую потерянную. И не отвернулась. Она сама была такой же. И мы… мы были одним целым. Джинни вздохнула, её пальцы продолжали своё успокаивающее движение. — Милая, — прошептала она, и в её голосе прозвучала неподдельная боль за подругу. — Её мужа скоро выпустят из Азкабана. Домой. К ней. И она… она бросит тебя. Это неизбежно. Просто… — она замолчала, подбирая деликатные слова, но в итоге выдавила правду, — …просто она была твой первой. Вот и всё. Такое бывает. Сердце разбивается, а потом заживает. И тут, совершенно неожиданно, сама Джинни густо покраснела. Словно осознала, что произнесла, и мысленно дала себе подзатыльник. Гермиона, уловив эту странную реакцию, медленно оторвала лицо от её плеча. Её глаза были опухшими, нос красным, но взгляд стал цепким, проницательным, вернувшимся ненадолго к своей привычной роли. — Джинни Уизли, — прохрипела она, вытирая нос рукавом той самой проклятой кофты. — Ты… ты уже с кем-то спала? Джинни заёрзала, её щёки стали цвета спелой вишни. Она пыталась отвести взгляд, смотреть в окно, на потолок — куда угодно. — Ну… было дело… — пробормотала она. — Не важно. Совсем не важно. — Нет! — голос Гермионы окреп, в нём послышались нотки почти прежней, командной интонации. — Важно. С кем? Джинни закатила глаза, но улыбка, стыдливая и озорная, уже трогала её губы. Она толкнула Гермиону локтем в бок. — Ну, помнишь ту вечеринку у слизеринцев в прошлом семестре? Ту, куда мы пробрались, чтобы вытащить Гарри? В общем… — она понизила голос до шепота, — …я и Маклаген. В пустом классе зелий. Быстро, глупо и… ну, в общем, да. На лице Гермионы, ещё секунду назад искажённом горем, расцвела улыбка. Сначала неуверенная, дрожащая, а потом — широкая, почти счастливая. Это было так нелепо, так по-джинниновски, так жизненно, что истеричная боль внутри на миг отступила, уступив место чему-то тёплому и знакомому. — Ах ты, проказница! — фыркнула Гермиона, и в её глазах блеснули слёзы, но уже другого рода — слёзы облегчения и благодарности. Джинни, увидев эту улыбку, рассмеялась — звонко, с облегчением. И они обнялись. Крепко, по-девичьи, качаясь из стороны в сторону на кровати в луче закатного солнца. Не было магии, которая могла бы исцелить разбитое сердце. Но была дружба, тёплая, бесстыдная, готовая на глупости, чтобы отвлечь, и на тихую ласку, чтобы поддержать. И в этот момент, в этих объятиях, пропитанных слезами, смехом и признанием в грехах юности, Гермионе стало хоть на каплю, но легче. Мир не рухнул. Он просто стал другим. А с лучшей подругой рядом даже самое тёмное «после» казалось чуть менее страшным. *** Большой зал Хогвартса сиял, как никогда. Тысячи свечей парили в воздухе, отражаясь в золоте и серебре украшений, в гладком паркете, в сияющих глазах выпускников. Это был не просто бал. Это был праздник выживших, торжество жизни, отвоеванной у самой Тьмы. Музыка лилась густо и сладко, наполняя пространство до самых готических сводов. Гермиона стояла у края танцпола в простом, но изысканном платье цвета расцветающей розы. Она держала бокал с вином, но почти не прикасалась к нему. Её взгляд, острый и тоскующий, бесцельно скользил по толпе. Гарри, уже изрядно захмелевший и сияющий от счастья, обнимал за талию Джинни в ослепительно-алом платье, и они, смеясь, пытались исполнить какой-то невероятно сложный пируэт. Рон рядом что-то громко доказывал Лаванде Браун, размахивая куриной ножкой. А потом она увидела её. Нарцисса Малфой стояла у колонны, в стороне от общего веселья. Она была одета не в мантии, а в строгое, но безупречно скроенное платье глубокого изумрудного цвета, которое делало её платиновые волосы и бледную кожу ещё более драгоценными. Она смотрела в пространство, её лицо было спокойной, отстранённой маской. Но Гермиона знала эту маску. И видела трещину в ней — лёгкую дрожь в пальцах, сжимавших пустой бокал. Мыслей не было. Было только действие. Гермиона отдала свой недопитый бокал нахальному, протянувшему руку Гарри («Эй, а что это… о, спасибо!») и, не обращая внимания на его оклик, порвала пространство зала, пробиваясь сквозь толпу танцующих. Она настигла её у выхода в один из боковых коридоров. Её рука легла на прохладную, шёлковую ткань плеча. — Постой, — выдохнула Гермиона. Голос её не дрожал. Он звучал ясно и громко, перекрывая музыку. — Нарцисса. Та обернулась. В её голубых глазах мелькнуло что-то — шок, паника, запретная надежда. — Знаешь, я поняла, — говорила Гермиона, не отпуская её взгляда. Она прижала её к холодной каменной стене, создав между ними и миром маленькую, приватную вселенную. — Я поняла, что люблю тебя. Не вопреки. Из-за. Из-за всей этой лжи, боли, крови и правды. И ради этой любви… — она сделала глубокий вдох, — …я готова остаться. В Англии. В этом скучном Министерстве. Готова на всё. Если ты разведёшься с Люциусом. Если ты будешь жить со мной. Если ты выберешь нас. Это была не просьба. Это был ультиматум, выстраданный и выкованный из слёз и одиночества последней недели. Это была ставка на всё. Нарцисса смотрела на неё. Маска треснула окончательно. По её лицу пробежала судорога, губы задрожали. А потом… она улыбнулась. Не холодно, не горько. Широко, по-настоящему, счастливо и немножко по-детски. В этой улыбке было столько облегчения, столько накопленной нежности, что у Гермионы перехватило дыхание. — Глупышка моя, — прошептала Нарцисса, и её голос был тёплым, бархатным, каким она с ней ещё никогда не говорила. Она притянула Гермиону к себе, одной рукой обняв за талию, а другой коснувшись её щеки. Сначала она нежно поцеловала её в щёчку, у уголка губ. Потом облизнула её губы — быстрый, влажный, интимный жест, полный обещания. И наконец, прижавшись лбом к её лбу, прошептала прямо в её губы, так, что только она могла слышать: — Я сделаю это. Сегодня же напишу заявление. Я хочу быть только с тобой, моя малышка. Моя Гермиона. И они поцеловались. Не как тайные любовницы в темноте. При всём честном народе. Страстно, беззастенчиво, забыв о войнах, зельях и прошлом. Это был поцелуй, который ставил жирную точку. И начало новой истории. Со стороны танцпола раздался восторженный, пьяный крик. Гарри, Джинни и Рон, образовав тесный круг, с сияющими лицами наблюдали за ними. Рон что-то крикнул, Джинни засмеялась, а Гарри, сияя, поднял свой бокал (уже второй, доставшийся от Гермионы) и громко провозгласил: «За них! За самых упрямых и самых крутых ведьм, которых мы знаем!» И они выпили. И, с размаху, с хохотом, швырнули бокалы в каменный пол у своего стола. Звон бьющегося хрусталя смешался с музыкой и аплодисментами окружающих, став самым искренним, самым громким тостом за новое, безумное, но их собственное счастье. Высоко в своём кабинете, Альбус Дамблдор наблюдал за праздником не через омут памяти, а просто стоя у окна. Он видел вспышку зелёного платья у стены, знакомые кудри, склонившиеся друг к другу, и последовавший за этим взрыв радости у стола Гриффиндора. Он видел, как два осколка прошлого, два раненых солдата разных армий, сложили своё оружие и выбрали друг друга. Он негромко хмыкнул. Мудрые, проницательные глаза загадочно блеснули. Он поднял свой собственный, скромный бокал с лимонным дропом в сторону окна. — Вот это да, — произнёс он, обращаясь к сонным, но внимательным портретам бывших директоров на стене. — Вот это действительно… алхимия. Превращение тьмы в свет, страха в любовь, вражды — в самый прочный союз. За их счастье. И он отпил, с лёгкой, довольной улыбкой на лице. Самый опасный и непредсказуемый эксперимент его долгой жизни завершился не катастрофой, а чудом. А разве не ради таких чудес, в конечном счёте, и стоило бороться? *** Бонус: Спустя пять лет. Имение «Под сенью Фавна» располагалось не на обычной карте, а в магически скрытой долине, куда вела только одна, меняющаяся тропа в старом лесу. Это был не дом в привычном смысле, а тёплое, живое убежище, будто выросшее из самой земли: стены из тёплого камня и тёмного дерева, увитые живым хмелем, окна, в которые заглядывали ветви древнего дуба, заменявшего в этой части крышу. Здесь, в гостиной у пылающего камина, царил мягкий хаос. На толстом шерстяном ковре ползал, пытаясь догнать волшебную заводную сову, Скорпиус Гиперион Малфой. Мальчик, унаследовавший платиновые волосы бабушки и пытливый, серьёзный взгляд… ну, в общем, тёти Гермионы. Самой Гермионы в данный момент не было видно — только её голос доносился с кухни, где она с лёгким ворчанием («Я же говорила, что этот рецепт требует фениксовых слёз, а не слезу мандрагоры!») пыталась усовершенствовать праздничный торт. Она занималась теперь не международным правом, а тесным переплетением законодательной магии и алхимии, выпуская сенсационные трактаты, которые сводили с ума консервативных чиновников и вызывали восторг прогрессивных алхимиков. В кресле-качалке, с ногами, укрытыми пледом, сидела Нарцисса. На её коленях лежала открытая книга, но она не читала. Она смотрела на внука. Её лицо, с которого навсегда сошла маска вечной ледяной усталости, было мягким, умиротворённым. Лишь лёгкая, едва заметная сеточка новых морщинок у глаз говорила о возрасте и о смехе, который теперь бывал здесь часто. Дверь приоткрылась, и вошёл Драко с Асторией. Они были взяты за руки, на их лицах — лёгкая усталость и счастье от редкого выходного. — Всё, сдали, — заявил Драко, снимая дорожный плащ. — На двое суток. Он уже ужинал? — Он уже пытался съесть свою сову, — сухо ответила Нарцисса, но глаза её смеялись. — Ваше родительское долготерпение восхищает. Оставляете нам самое интересное — этап ползания и исследования мира ртом. Астория рассмеялась и присела на корточки, чтобы обнять Скорпиуса. — Бабушка Нони и тётя Ми просто не могут нарадоваться! — сказала она, подмигивая Нарциссе. — Это же вам и карты в руки. У вас же тут целая лаборатория любви и гиперопеки. — Лаборатория, — фыркнула с кухни Гермиона, появляясь с взъерошенными волосами и пятном муки на щеке. — В которой твой сын только что чуть не превратил мою лучшую книгу по рунической защите в подстилку для совы. Привет, Драко, Асти. В этот момент Скорпиус, наконец поймав сову, торжествующе забубнил и, потеряв равновесие, плюхнулся на попу. Наступила секунда тишины, а затем он радостно рассмеялся. Этот смех был таким заразительным, что рассмеялись все: Драко, Астория, улыбнулась Нарцисса, а Гермиона, вытирая руки, не смогла сдержать улыбки. Позже, когда Драко с женой уехали, обещав вернуться через два дня, а Скорпиус, наевшись волшебного яблочного пюре, сладко засопел в своей колыбельке, Нарцисса и Гермиона вышли в сад. Была тихая, звёздная ночь. Они сидели на старой каменной скамье, плечом к плечу, под одним пледом. Гермиона обняла Нарциссу, прижавшись щекой к её виску. — Ничего, что мы так и не уехали в Нью-Дели? — тихо спросила она. — Я нашла весь мир в этом саду, — так же тихо ответила Нарцисса, целуя её в висок. — И в нашей лаборатории гиперопеки. Они сидели молча, слушая, как шуршат на ветру листья, и глядя на тёплый свет в окнах их дома. И здесь, в этом месте, она была, наконец, счастлива. Не потому что забыла прошлое. А потому что прошлое, со всей его болью, страхом и тьмой, наконец отпустило её. Оно улеглось, как пыль после долгой битвы, и на очищенной земле выросло что-то новое. Что-то простое. И настоящее. «Мы не в силах выбирать своё прошлое. Но мы можем выбрать, каким будет наше воспоминание о нём. И я выбрала — помнить всё. И любить то, что выросло из пепла». Они сидели так ещё долго, две женщины, нашедшие друг в друге не убежище от мира, а весь свой мир. А в доме спал ребёнок, будущее которого было согрето теплом этого странного, прекрасного, выстраданного союза. И в этом была их самая тихая и самая громкая победа. Конец.