Не по инструкции

***

Тишина в сквере была не просто отсутствием звука. Она была плотной, живой субстанцией, впитавшей в себя шок, гнев и крушение двух миров. Арсений сидел, ощущая холод скамейки даже сквозь ткань джинсов, и думал, что так, наверное, чувствуют себя разбитые вдребезги часы — все шестерёнки на месте, а тикать не могут. Рядом Антон не дышал, а ловил воздух короткими, прерывистыми глотками, как человек, вынырнувший из ледяной воды. Он смотрел не перед собой, а куда-то внутрь, в только что открывшуюся бездну собственной сущности. Потом его взгляд медленно, с трудом, переполз на Арсения. — А ты… — голос Антона был хриплым, простуженным от напряжения. — Ты давно знал? Про меня. Вопрос застал врасплох. Арсений ожидал обвинений, страха, отвращения. Не этого. — Нет, — ответил он честно. — Я чувствовал… что-то. Непохожесть. Но думал, это просто твоя особенность. Человеческая. — Он с трудом выдавил это слово, которое теперь звучало как издевательство. Антон кивнул, будто ставя галочку в невидимом списке. Потом резко, почти судорожно потер лицо ладонями, смахивая несуществующие слезы или пытаясь стереть с себя только что нанесённое клеймо. — Ладно, — выдохнул он, и в этом слове была нерешительная попытка взять что-то под контроль. — Ладно. Сидеть тут и реветь — бесполезно. Пельмени дома стынут. И… мне реально страшно идти одному. Он же ещё где-то тут. Он посмотрел на Арсения не как на монстра, а как на единственную знакомую точку опоры в рушащемся мире. В этом взгляде была беззащитность, которую Арсений видел в последний раз век назад, и она обожгла его сильнее, чем любая ненависть. — Вставай, — сказал Арсений, поднимаясь. Его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он помог Антону подняться, и тот, цепляясь за его руку, не отпускал её дольше, чем было необходимо. Ладонь была холодной и влажной от пота. Арсений почувствовал слабую, едва уловимую дрожь, передававшуюся через пальцы, и подавил странный, почти инстинктивный импульс — сжать её чуть сильнее, зафиксировать, удержать. Вместо этого он просто молча подал костыль. Они шли медленно, и Арсений на этот раз не сканировал округу как территорию, а просто… шёл рядом. Ближе, чем нужно. Плечо его иногда почти касалось плеча Антона, когда тот пошатывался. И каждый раз от этого мимолётного касания по спине Арсения пробегал холодок, не имевший ничего общего с опасностью. В квартире пахло старой пылью, книгами и тем особенным запахом чужой жизни, который Арсений давно отучил себя анализировать. Антон, скинув куртку, замер посреди комнаты, потерянно оглядываясь, будто впервые видя собственное жилище. — Кастрюля… — пробормотал он. — Надо пельмени… Он направился на кухню, неуклюже тыкая костылем в линолеум. Арсений последовал за ним, чувствуя себя непрошеным гостем в этой обыденной, теперь навсегда испорченной реальности. Он наблюдал, как Антон, прислонив костыль к холодильнику, концентрируется на простых действиях: вода, соль, пакет с пельменями. Его пальцы слегка дрожали, когда он рвал целлофан. Казалось, он вцепился в этот бытовой ритуал как в якорь, чтобы не унесло в открытое море безумия. — Сиди, не мешай, — бросил Антон, не оборачиваясь, словно угадав его неловкость. Арсений сел на табуретку у стола, и его высокий рост сделал позу неудобной, почти комичной. Он чувствовал себя не древним существом, а мальчишкой, которого поставили в угол. — Слушай, — Антон помешал пельмени в кастрюле и наконец обернулся, облокотившись о столешницу. Его зелёные глаза в свете кухонной лампы казались выцветшими, но в них горел неугомонный, болезненный интерес. — А что, если я попробую? Одну. Твою таблетку. — Не надо, — отрезал Арсений, но без привычной твердости. В его голосе прозвучала усталость. — Почему? Боишься, что стану как ты? — в тоне Антона была не насмешка, а что-то вроде вызова. Или надежды. — Боюсь, что станешь ничем. Или сломаешься окончательно. Твоя природа… она гибридная. Непредсказуемая. — А моя жизнь сейчас предсказуема? — горько спросил Антон. — Давай, Арсений. Дай мне хоть что-то реальное. Пусть это будет химия, пусть это будет ложь, но это будет факт. Как она действует на меня. Он говорил «Арсений», а не «Попов», и от этого обычного имени что-то ёкнуло у того в груди, в том месте, где когда-то билось человеческое сердце. Он молча достал из внутреннего кармана куртки блистер, выдавил одну капсулу и протянул. Антон взял её. Его пальцы коснулись ладони Арсения — сухой, холодной, нечеловечески гладкой кожи. Он задержал взгляд на этой точке контакта на долю секунды, потом решительно сунул капсулу в рот и запил водой прямо из-под крана, сморщившись от горечи. Потом он вернулся к плите, будто ничего не произошло. Но его плечи были неестественно напряжены. Минуту он просто стоял, глядя на булькающую воду. — Ну? — не выдержал Арсений. — Пока… тихо, — сказал Антон, не оборачиваясь. — Всё как в вате. Звуки… приглушились. Сердце… я его почти не слышу. — Он наконец повернулся, и на его лице было не разочарование, а пугающее, пустое спокойствие. — Это оно, да? То, что ты чувствуешь всегда? Эта… отстранённость? Арсений кивнул. Ему вдруг стало невыносимо жаль этого мальчишку, который искал в химическом кандале понимания своей сути. Жаль так, как он не жалел никого уже сто лет. — Это не сила, Антон. Это её отсутствие. — Зато контролируемое, — тихо ответил Антон. Его взгляд упал на руку Арсения, лежавшую на столе. — А без этого… ты что чувствуешь? Прямо сейчас? Вопрос висел в воздухе. Арсений почувствовал, как под действием «Синтогема» в нём дрогнула какая-то внутренняя плотина. Не сильно. Но достаточно. — Я чувствую, как бьётся твоё сердце. Даже сейчас, приглушённое. Оно стучит… неровно. От страха. Или от гнева. Я чувствую запах твоего пота — солёный, с оттенком адреналина. И запах крови под кожей. Он не… не манит. Но он есть. Он говорит о том, что ты жив. Что ты… настоящий. Даже если наполовину. Он говорил это, глядя в стол, не решаясь поднять глаза. Боялся увидеть в них отвращение. — А я? — спросил Антон так тихо, что Арсений едва расслышал. — Я для тебя… просто источник этого запаха? Объект? Или… Он не договорил. На кухне вдруг стало очень тесно. Воздух, пропахший паром и горечью таблеток, казался густым, тяжёлым. Арсений поднял взгляд. Антон стоял в двух шагах, прислонившись к столешнице, и смотрел на него не как на чудовище, а с какой-то мучительной, непонятной интенсивностью. Как будто пытался разглядеть в его чертах ответ на вопрос, который сам боялся задать. В этот момент кастрюля на плите громко захлопала крышкой, и пельмени пошли в атаку. — Чёрт! — Антон дёрнулся, но «Синтогем» сделал его движения заторможенными, и он чуть не потерял равновесие. Арсений встал быстрее мысли. Одним движением он снял кастрюлю с огня, откинул пельмени в раковину, поймал падающий со стола костыль и вернул его Антону. Вся последовательность заняла секунды. Когда он обернулся, Антон смотрел на него с открытым, почти детским изумлением. — Вау, — только и выдохнул он. — Это… вот так всегда? — Рефлексы, — буркнул Арсений, чувствуя глупейшую неловкость. — Ничего особенного. — Особенное, — поправил его Антон. Он медленно, будто сквозь сопротивление, улыбнулся. Улыбка была кривой, уставшей, но настоящей. — Для меня сейчас всё — особенное. Они ели за кухонным столом. Антон ел молча, сосредоточенно, будто разгадывая вкус. Арсений сидел напротив, сцепив руки на коленях. Он смотрел, как тот прокалывает вилкой пельмень, как капля жира остаётся у него в уголке губ, как он её не замечает. И это простейшее, глупейшее наблюдение вдруг показалось ему важнее любых вековых тайн. — Не чувствую вкуса, — наконец сказал Антон, откладывая вилку. — «Синтогем». Всё пресное. Как картон. — Зато ты спокоен, — заметил Арсений. — Я не спокоен, — поправил Антон, глядя прямо на него. — Я оглушён. Это разные вещи. Спокойствие… оно должно быть warm. А это — cold. Ледяное. — Он помолчал. — Как твои руки. Арсений ничего не ответил. Он просто смотрел, как Антон отодвигает тарелку и, обхватив руками гипс, устало опускает голову. В его позе была такая беззащитная усталость, что Арсению снова захотелось… он сам не знал, чего. Защитить? Прикрыть? Это было новое, незнакомое чувство, лишённое голода или расчета. — Останешься? — спросил Антон, не поднимая головы. — На диване. Просто… чтобы не одному. Он просил не телохранителя. Он просил присутствия. Свидетельства того, что эта кошмарная ночь реальна, и он в ней не один. — Да, — сказал Арсений. — Останусь. Позже, когда Антон, под действием таблетки и истощения, провалился в тяжёлый, безсновидный сон на диване, Арсений сидел в кресле напротив. Он не караулил. Он просто был. И слушал. Сердцебиение Антона под «Синтогемом» было едва уловимым, тихим, как далёкий эхо-сигнал. Но оно было. Оно связывало их в этой тишине невидимой нитью — вампира, приглушённого химией, и полукровки, оглушённого правдой. Перед рассветом Антон зашевелился и открыл глаза. Он сразу посмотрел в угол, где сидел Арсений, будто проверяя, не приснилось ли. — Всё ещё здесь, — прошептал он. Не вопрос. Констатация. — Здесь, — тихо ответил Арсений. Антон сел, провёл рукой по лицу. — Таблетка… отходит. Всё возвращается. Шум в голове. И… чувства. — Он посмотрел на свои руки, потом на Арсения. Его взгляд был уже не пустым, а острым, переполненным. — Мне нужно поговорить с отцом. Сегодня. В его голосе не было страха. Была та самая решимость, которую не смогла убить даже химия. Арсений кивнул. Он понимал, что границы только что сдвинулись. Они больше не дилер и клиент, не надсмотрщик и узник. Они были чем-то другим. Чем-то хрупким, опасным и бесконечно реальным, что зародилось этой ночью среди пара от пельменей и горечи таблеток. И теперь этому «чему-то» предстояло столкнуться с миром, который построил для них Шастун-старший.