Место под солнцем

Селина вышла из шатра Шута и резкий утренний свет ударил по глазам. Этот свет не ласкал, он разоблачал. В нем не было ни капли того уютного, золотистого тепла, которое излучала Хлоя, когда они вместе встречали рассвет на кухне. Тепло Хлои было безопасным, нежным как плед, а этот свет казался стерильным и беспощадным. Она замерла на пороге, чувствуя, как внутри, под ребрами, начинает ворочаться едкая, сухая истерика. Она не просилась наружу в виде слез, она сжимала горло, подступая к самой глотке плотным, колючим комком. Ей до зуда в пальцах хотелось содрать с себя этот пушистый зеленый халат, который теперь казался слишком тяжелым. Ей хотелось содрать саму кожу, которая, казалось, была пропитана их присутствием насквозь. Она всё еще хранила отголоски ледяных, требовательных пальцев Арлекина, самоотверженное, почти болезненное обожание Пьеро и то обволакивающее, властное тепло, которое исходило от Шута. И самым паршивым, самым унизительным в этом было осознание: она не чувствовала желанного отторжения. Её нутро, её внутренний зверь, прирученный и сломленный, жадно впитывал это едкое тепло. Она ненавидела себя за то, что запах Арлекина на халате её успокаивал. За то, что преданность Пьеро давала ей чувство значимости. За то, что под холодным взглядом Шута она чувствовала себя завершенной деталью какого-то грандиозного механизма. Она была зависима от их яда, и этот яд стал её единственной кровью. Селина судорожно вдохнула холодный утренний воздух. Она не позволила себе согнуться, не позволила рукам задрожать. Только не здесь. Не в этом цирке, где каждая тень имела глаза, а каждый шорох принадлежал кому-то, кто видел её насквозь. Она плотнее запахнула халат, впиваясь ногтями в мягкую ткань, и выпрямила спину. В её глазах, всё еще слезящихся от яркого солнца, застыло ледяное упрямство. Она будет ненавидеть их. Она будет ненавидеть этот мир. Она будет ненавидеть себя. Но она не даст им увидеть, как сильно она нуждается в их монструозном тепле, чтобы просто не рассыпаться в прах под этим безразличным утренним небом. Она сделала шаг вперед, втаптывая свою человеческую боль глубоко внутрь себя. Где-то внутри ныло желание зайти в шатер к Пьеро или Арлекину. – Отстойно выглядишь. – Раздался звонкий, чуть хриповатый голос. – Тяжелая ночь? Селина вздрогнула и обернулась, готовая защищаться, но осеклась. Тот самый мальчишка, которого она когда-то напугала на ужине, стоял неподалеку, с трудом удерживая тяжелую деревянную коробку. Наклонив голову, девушка невольно принюхалась. От коробки пахло старым железом, маслом и ржавчиной. Просто инструменты. – Одежда есть? – Коротко бросила она, стараясь, чтобы голос не выдал ее и без того невыносимое состояние. – Пойдем. – Мальчишка кивнул в сторону подсобных фургонов и Селина пошла за ним, полностью доверившись, просто потому что делать больше было нечего. Халат казался ей позорным клеймом, выставляющим напоказ её беззащитность, ее невольную причастность ко всему этому. Но быть нагой было бы еще хуже… Гораздо хуже. Чертов Шут со своим манипуляторством и любовью! Чертов Пьеро и Арлекин, притащившие ее сюда! – Снова сходишь с ума? – Спросил он, не оборачиваясь. В его тоне не было издевки, скорее будничное наблюдение, как за погодой. Словно его действительно нисколечко не волновало, что она сбегала из шатра Шута в одном халате Арлекина, пропитанная запахом Пьеро. – Можно и так сказать. – Она пожала плечами, и собственная честность неожиданно принесла крупицу странного облегчения. – Как тебя зовут-то? – Родители не дали мне имени. – Он горько ухмыльнулся, перехватывая коробку поудобнее. – У них были на меня большие планы, но я уродился... коротким. Для нашего вида рост – это всё. Если ты не можешь смотреть добыче в глаза, стоя на четырех лапах, ты – мусор. Селина замерла на мгновение, пораженная его спокойствием. Не то чтоб она спрашивала о его жизни, но она не в ее праве его останавливать. А он словно только и ждал момента, чтоб расчленить свою душу и вывалить свою историю хоть на кого-то. – Они просто выбросили меня, когда поняли, что я не выросту выше. Я несколько лет слонялся по улицам… Знаешь, каково это - пытаться охотиться, когда ты размером с бродячую собаку? – Он на мгновение замолчал, и его взгляд стал колючим, полным боли пережитых лет. – Я ел крыс. Потом… Бездомных кошек. Грыз кости в подворотнях, пока меня не нашел Шут. Он остановился у одного из фургонов и поставил коробку на землю, слегка нервно отряхивая руки, словно в попытке стряхнуть с себя эти воспоминания. На мгновение он осекся, уставившись на очередную мозоль на ладони, но затем резко обернулся к ней продолжая свой монолог. – Теперь у меня есть еда. Нормальная еда, а не дохлые грызуны. Есть койка и работа. Цирк забирает твою свободу, никто это не отрицает, но дает взамен право не подыхать с голоду в сточной канаве. – Он оглядел девушку с ног до головы, пару секунд погрузившись в какие-то размышления. – А имя... мне нравится «Джон». Просто Джон. По-человечески. Селина смотрела на него, и внутри неё что-то болезненно ворочалось. Её отец ненавидел её за то, что она - монстр, и пытался сделать из неё оружие. Родителей Джон ненавидел за то, что он - «недостаточный» монстр, и просто выбросили его, как бракованную деталь. Две разные стороны одной и той же жестокости.

Иронично.

– Джон. – Тихо повторила она, пробуя имя на вкус. Оно звучало надежно, пусть и довольно… Не оригинально. – Это хорошее имя. – В фургоне есть пару старых вещиц. Не платье, конечно, но лучше, чем это полотенце Арле… – Он резко осекся, неловко обрывая фразу на полуслове. Монстр отвел взгляд, кашлянув в кулак, и кивнул на тяжелую дверь старого прицепа. – Заходи. Я покараулю. Селина замерла на мгновение. Она отчетливо заметила эту его заминку, это мимолетное нежелание произносить имя Арлекина вслух, стоя перед ней. В этом молчании читалось слишком многое, признание того, что все в цирке знают, чьи вещи на ней надеты, и осознание той интимности, в которую она была втянута. Ну конечно Шут сделал это специально! Щеки Селины мгновенно обжег густой, болезненный румянец. Она лишь коротко кивнула и шмыгнула внутрь, стараясь не смотреть ему в глаза. Внутри фургона царил полумрак. Селина глубоко вдохнула запах осевшей пыли, старого железа и резкого, дешевого стирального порошка. Запахи, которые так разительно отличались от изысканных ароматов шатра Шута. Она быстро, почти лихорадочно скинула зеленый халат. На мгновение её кожа покрылась мурашками от холодного воздуха, и она почувствовала себя беззащитной, словно с неё сняли слой кожи. Но уже через секунду она натягивала грубые, поношенные штаны и широкую серую футболку. Ткань была жесткой, почти колючей, и она надела её прямо на голое тело, игнорируя дискомфорт. Под лавкой нашлись кроссовки – побитые жизнью, но крепкие. Одежда была ей велика: штаны пришлось туго затянуть ремнем, а футболка свисала почти до середины бедер, скрывая все изгибы её тела. Но, взглянув на себя в маленькое треснувшее зеркальце, Селина почувствовала странное облегчение. Эти вещи не пахли Пьеро, Арлекином или Шутом. Они были ничьими. Чужими. – Ну ничего…. – Прошептала она, завязывая шнурки и чувствуя, как внутри снова начинает тлеть уголек решимости. – Чтобы уйти отсюда – сгодится. Она расправила плечи. В этих мешковатых вещах она снова чувствовала себя Селиной, а не частью их безумного сценария. Она была готова выйти наружу и сделать вид, что всё в порядке, пока её разум продолжал лихорадочно выстраивать путь к спасению – туда, где её ждала Хлоя и жизнь, в которой не нужно было выбирать между любовью и свободой. Выйдя обратно, она увидела, что Джон сидел на перевернутом деревянном ящике, полностью погруженный в рассматривание собственных рук. Его пальцы – маленькие, узловатые, с огрубевшей кожей выглядели старше него самого. Они были покрыты мелкими шрамами, свежими царапинами и въевшейся грязью, которую не брало никакое мыло. На вид мальчишке едва ли можно было дать шестнадцать, но в его позе, в этом тяжелом, пустом взгляде, направленном на собственные ладони, читалась усталость. Он уже увидел эту жизнь не с парадной стороны с огнями и аплодисментами, а с изнанки, пахнущей потом, работой и безнадежностью. Она вдруг вспомнила пафосные речи Шута о том, насколько они выше человечества, насколько их мир честнее и величественнее. Горькая усмешка искривила её губы. «Зря он так старательно открещивается от людей. – Подумала Селина, не сводя глаз с поникших плеч Джона. – Он сам от них ничем не отличается. Те же клетки, только прутья выкрашены в более яркие цвета». Шут мог называть себя монстром или великим актером завораживающим людей, но здесь, в этом «грязном углу за кулисами», было слишком очевидно. Он просто еще один хозяин, который кормит своих лишь для того, чтобы они могли продолжать крутить его колесо. Джон тяжело вздохнул и спрятал руки в карманы старой куртки наконец заметив Селину. В его взгляде не было жалости к себе, только смирение, как перед неизбежной смертью. – Почему ты мне помогаешь? – Спросила она, собирая протянутую им свою сумочку. В ней была помада, сигареты, ключи и разряженный телефон. – Я ведь чуть не съела тебя. Могла бы, если бы не сдержалась. Джон поднял на неё глаза – в них не было того страха, что в их первую встречу. Только странное понимание, которое бывает у тех, кто видел дно. – Потому что ты тоже из «выброшенных», Селина. Неважно, рога у тебя, хитин или копыта. Ты мечешься, как я в свою первую неделю здесь. Пытаешься понять, кто ты – монстр или чудовище. Облокотившись о холодный, шероховатый бок какой-то ржавой бочки, Селина наконец позволила себе выдохнуть. Она дрожащими пальцами достала заветную, измятую пачку и вытянула оттуда длинную, тонкую сигарету – её личное маленькое спасение. Чиркнув зажигалкой, она жадно прикурила, вдыхая едкий, горький дым, который на мгновение заглушил запахи опилок и мускуса. Этот дым казался ей самым честным, что было в этом месте. Джон, до этого хранивший молчание, медленно поднялся, словно ощутил ее необходимость в уединении. Он подхватил свои тяжелые, видавшие дни инструменты, и на мгновение замер. Прежде чем уйти, он бросил на неё такой снисходительный взгляд, что Селине стало неловко. Выпустив изо рта дым, она бросает ему в спину фразу и не надеясь получить ответ: – И кто я по-твоему? – Ее голос прозвучал на удивление ровно, но с какой-то пугающей пустотой. Мальчишка поправил лямку своей сумки и добавил, глядя куда-то сквозь неё: – Подсказка от того, кто ел собак, чтобы не сдохнуть с голоду: здесь всё это неважно. Человек, монстр, полукровка… Важно только то, кто прикроет тебе спину, когда наступит настоящая тьма. Остальное – мусор. Он кивнул в сторону выхода с территории цирка, где за забором начинался обычный город. – Иди в кофейню. У тебя ведь смена скоро? Работа помогает не думать слишком глубоко. Селина молча кивнула, зажав сигарету в зубах. Она смотрела вслед уходящему мальчишке, чьи плечи казались слишком широкими для такого хрупкого тела. Работа. Кофемашины. Вежливые улыбки клиентам, которым нет дела до её голода. Это был её камуфляж, её способ остаться собой, пока «ошейник» не затянулся окончательно. Она сделала последнюю, глубокую затяжку, чувствуя, как пепел падает на землю. Нужно было идти. Жизнь продолжалась, даже если она превращалась в бесконечный цирковой номер. Она пришла сюда за одеждой, а получила зеркало. Джон принял свою суть, потому что альтернативой была смерть в канаве. Она же продолжала бороться, надеясь, что сможет остаться «просто Селиной». Но, поправляя воротник чужой футболки, она поняла: работа и правда была единственным, что удерживало её от окончательного падения в пропасть, которую так заботливо вырыли для неё и отец, и Шут, и её собственная кровь. Смена и правда скоро начнется.

Только откуда он это узнал?

***

Селина сидела на скамье, вцепившись пальцами в край деревянного сиденья так сильно, что костяшки побелели. Она смотрела на толпу почти злобно, с той самой ненавистью, которую испытывает узник, глядя на тех, кто даже не подозревает о существовании стен. До работы она так и не дошла. Весь центр города был парализован каким-то уличным праздником: гремела музыка, в воздухе летали конфетти и запах сладкой ваты. Эти радостные людишки сбились в плотные, пульсирующие массы, сквозь которые ей было не пробиться. Пространство между ними казалось ей физически непроницаемым, словно мир живых выталкивал её, как совершенно чужую. На душе было по-особенному паршиво. Глядя на них, она чувствовала себя инородной и совершенно лишней в этой счастливой суматохе. Внутри неё выл зверь, разрывая своими когтями ее сердце, требуя признания, требуя крови или хотя бы одного честного звука. Но снаружи она оставалась неподвижной маской. У неё не было рта, чтобы прокричать им правду о том, кто она такая и в какой золоченой клетке её держат. Её «ошейник», невидимый для прохожих, душил её каждым вздохом этой фальшивой радости. Все эти люди вокруг были до одури живыми. Они были наполнены теплом, глупыми надеждами, мелкими заботами.

Они любили и были любимы.

А ты?

А она? Она оставалась лишь помехой в их поле зрения, фоновым шумом, пустотой, которая ютилась в их тенях. Она смотрела на смеющуюся пару и видела лишь бессмысленное движение плоти. Они дали ей еду, дали ей Пьеро и Арлекина, обожание, но они забрали у неё право быть частью этого солнечного, пахнущего праздником мира. Она была создана для этого цирка, для этой боли, для этих желтых глаз, которые теперь видели этот мир как бесконечную пытку. Каждый смех в толпе отзывался в её голове скрежетом металла. Ей хотелось содрать с себя эту человеческую кожу, эту фальшивую жизнь и просто исчезнуть, превратиться в чистый, бесконечный крик, которому не нужны связки. Но она продолжала сидеть, сжимая скамью, словно безголосая тень в мире сияющего солнца. Труппа оказала ей самую жестокую услугу из всех возможных: они подарили ей осознание. Они даже не представляют, насколько она возненавидела их с тех пор, как осознала себя. Они заставили её открыть глаза и увидеть под собственной кожей не теплоту человеческой души, а холодную, голодную биологию зверя. И это знание стало её персональным адом, клеткой, которую невозможно взломать, потому что её прутья проходят сквозь её собственные нервы. Она смотрела на этот чудесный, прекрасный, по-настоящему невероятный мир людей, и он казался ей ослепительно-ярким фильмом, на который её забыли пригласить. В этой хрупкой реальности, сотканной из мягкого солнечного света, наивных надежд и запаха свежего хлеба, не было места для такой, как она. Она была системной ошибкой, кодом, который не должен был существовать. Монстром. Селина чувствовала, как внутри неё пульсирует невыносимый, беззвучный крик. Ей хотелось броситься к ним, прикоснуться, стать частью этой нормальности, но она знала – её близость подобна яду. Людям не выжить рядом с ней, а ей рядом с ними. Она не способна сближаться с людьми; её истинная натура, вскрытая Доктором и цирком, превращала любую ласку в рваную рану. Она была создана приносить боль, и эта функция была вшита в неё слишком глубоко. Она была чудовищем. Но и оставаться с монстрами она не могла. Совесть не позволяла. Слишком чудовищная для света, слишком человечная для тьмы. Она была сознанием, запертым в теле, которое ей больше не принадлежало, в мире, который её отторгал. У неё не было способа выразить этот ужас, не было слов, чтобы объяснить этим счастливым прохожим, каково это – чувствовать, как твоя человечность медленно переваривается внутри хищника. Или наоборот? Ей оставалось только сидеть на скамье, сжимая кулаки, и быть безмолвным памятником собственной изоляции, пока праздник жизни продолжал греметь мимо, не замечая её присутствия. Словно само солнце, это великое и безразличное светило, светило для всех, но не для неё. Словно она не заслуживает свое место под солнцем. Это было не просто одиночество. Это было ощущение человека, запертого в аду, которому в качестве изощренной пытки позволили смотреть на рай. Она видела этот рай в каждом случайном касании влюбленных, в каждом беззаботном смехе ребенка, в каждой секунде их уверенности в завтрашнем дне. Между ней и ними лежала невидимая, но абсолютно непроницаемая стена – прозрачная преграда, через которую она видела всё, но не могла почувствовать ничего, кроме холода собственного изгнания. И это едкое чувство зависти медленно разъедало её изнутри, превращаясь в чистую, кристальную ненависть. Она ненавидела этих людей за их неведение, ненавидела этот солнечный мир за его красоту, но сильнее всего она ненавидела саму себя – за то, что вообще способна всё это чувствовать. Труппа… они совершили самое страшное преступление. Они вскрыли её, как консервную банку, вытащили на свет её потребность в любви, её жажду близости, её страх одиночества – и сделали её зависимой от этих чувств. От них. Они дали ей привязанность, но не объяснили зачем. Они научили её быть монстром, который умеет чувствовать боль, и в этом была их высшая форма любви. Они заставили её влюбиться в них. Пьеро с его ледяной нежностью, Арлекин с его палящей страстью – они стали её единственным воздухом. Но эта «любовь» была не спасением, а цепью. Цепью, выкованной из их ожиданий, их надежд, их видения того, какой она должна быть. Она была их Лисичкой, их драгоценной игрушкой, их собственностью. Они создали в ней бездну и заполнили её собой, отрезав все пути назад. Теперь она не могла вернуться к людям, потому что стала слишком опасной и чужой, но и остаться с ними значило обречь себя на вечное служение. Она была сознанием, пробужденным лишь для того, чтобы осознать глубину своего падения. Селина сжала ладони так сильно, что когти впились в кожу, оставляя полумесяцы ран. Ей хотелось кричать, но крик застревал в горле, превращаясь в глухой всхлип. У неё не было своего мира. У неё не было своего «я». Была только эта скамья, этот праздник, на котором она была лишь невидимым призраком, и этот ошейник, который становился всё теснее с каждым радостным выкриком толпы. Она была совершенным механизмом страдания, созданным для того, чтобы вечно смотреть на солнце, зная, что оно никогда её не согреет.

***

Помогая дедушке подняться, Селина почувствовала, как в ней закипает ярость. Она бросила убийственный взгляд на толпу, которая, увлеченная своим праздником, снесла его, старого человека, как бесполезную декорацию. Как они смеют? Он здесь, он живой, он тоже хочет ощутить это тепло, эту радость, а не быть растоптанным, как мусор. В её груди зажглось пламя – желание защитить, оградить, показать этому миру, что он не имеет права так поступать. Сидя рядом с ним на скамейке, она вновь погрузилась в свои темные мысли, пока он напевал себе под нос какую-то веселую мелодию. Каждый счастливый смех, пронесшийся мимо, казался ей насмешкой, каждый радостный крик – издевательством. Она хмурилась, чувствуя, как внутри нарастает прежняя горечь. Но её размышления прервал его старческий голос. Тихий, немного дрожащий, но удивительно спокойный. – Я думаю, ты когда-нибудь поймешь. – Сказал он, поправляя свою съехавшую набок шляпу. Старик одарил её мягкой, понимающей улыбкой, и Селина, взглянув на него, заметила маленький, свежий синячок на его подбородке, след столкновения с этим безразличным миром. – Пойму что? – Селина перестала терзать свою руку, сжимая и разжимая пальцы, и заинтересованно наклонила голову, ожидая продолжения. Этот неожиданный разговор вырвал её из водоворота саморазрушительных мыслей. – Любовь. – Ответил он просто, без пафоса, как будто говорил о погоде. – Любовь… Селина моргнула. Любовь? Это слово казалось ей чем-то далёким, почти мифическим, когда речь шла о ней. Она видела её в глазах Хлои, чувствовала в прикосновениях Пьеро, ощущала в собственническом взгляде Арлекина, и заботу Шута. Но для себя… для себя это слово было как недосягаемая звезда. Любовь – это ответственность, а ответственность – это страшно. – Любовь? – Повторила она, и в её голосе прозвучало недоверие. – Пойму? Дедушка лишь улыбнулся шире, и в его морщинистых глазах мелькнул огонёк, похожий на лучик того самого солнца, которое так жестоко светило вокруг. – Да. Любовь – это не только бабочки в животе и сладкие речи. Это ещё и умение прощать. Прощать других, прощать мир, который не всегда добр. И, конечно, прощать себя. Он помолчал, его взгляд скользнул по её руке, по полумесяцам, оставленным ногтями на ладони. В этом взгляде было слишком много тихой мудрости, которая сейчас обжигала Селину сильнее, чем ледяной душ Била. – Этот мир вас чуть не затоптал, я не думаю, что стоит прощать его так быстро. – Селина резко одернула рукав, скрывая и отметины на коже, и свою уязвимость. – Да и вообще… Далеко не все заслуживают прощения. Можно любить их бесконечно, до боли в груди, но простить – никогда. На мгновение перед глазами вспыхнуло лицо отца. Тот самый взгляд, те же черты, которые она когда-то обожала, и та же холодная отстраненность, которая разбила её детское сердце и наивность в дребезги. Уже тогда отец явно дал понять, что этот мир слишком несправедлив. Она горько улыбнулась этому воспоминанию, чувствуя, как яд старой обиды смешивается с новым, более сложным чувством. – Любить бывает очень больно, но была бы наша жизнь такой интересной без этого чувства? Слова старика эхом отозвались в её голове, накладываясь на образы тех троих, что ждали её в цирке. Она подумала о Пьеро. О его нечеловеческой, пугающей нежности, о том, как он ластился к её рукам прошлым вечером, моля о взгляде. Она любила его – за тишину, за тепло, за то, что он видел в ней не только «Лисичку», но и живое существо. Но могла ли она простить ему то, что он был соучастником её слома? Простить ему его молчаливую покорность Шуту, которая удерживала её в этой клетке так же надежно, как железные засовы? Она любила его боль, но не могла простить ему его бессилие. Потом возник образ Арлекина. С ним всё было иначе – это была любовь-пожар, любовь-зависимость. Она любила тот огонь, который он зажигал в её крови, ту ярость, с которой он заявлял на неё права. Это заставляло её чувствовать себя живой, нужной, почти божественной. Но как простить ему его эгоизм? Его готовность разорвать её на части, лишь бы она принадлежала только ему? Его любовь была ожогом, который никогда не заживет, и прощение здесь казалось невозможным – огонь не просят о пощаде, его просто терпят. И, наконец, Шут. Самая темная, самая глубокая и постыдная её тайна. Она ненавидела его за всё: за разрушенную жизнь, за фиолетовый взгляд, за осознание своей монструозности. Но в этой ненависти проросла странная, уродливая любовь. Он был тем, кто дал ей смысл, пусть этот смысл и состоял из страданий. Она даже любила ту власть, которую он над ней имел, ту завершенность, которую он придавал её существованию. Но простить его за то, что он отрезал ей путь к людям? За то, что он сделал её неспособной на простую, человеческую близость? Никогда. Селина посмотрела на дедушку, и в её янтарных глазах отразилась вся та бездна, в которую её планомерно и жестоко столкнули. Но за пеленой горечи внезапно вспыхнула искра холодного рассудка. Она начала подозревать его. Странный, немощный старик, упавший прямо ей под ноги в эпицентре праздника? Старик, который заговорил о самых болезненных струнах её души – о любви и прощении? Каков был шанс, что это просто случайность, а не очередная сцена, сделанный Шутом? Если этот старик – всего лишь актер в маске, то у них чертовски хорошо получилось заставить её задуматься о глубине её чувств. И от этой мысли во рту стало горько, как от дешевого виски. Это было скверно: её снова заставили играть по чужим правилам. – Знаешь, ученые говорят, что шмели вообще не должны летать. – Внезапно произнес старичок. Видя её состояние, он нежно улыбнулся, и в его морщинках не было ни капли той угрозы, которую она привыкла чувствовать от Шута. Фраза была странной, почти бессмысленной в контексте их тяжелого разговора, но она сработала. Селина удивленно вскинула бровь, вырываясь из вязкого омута самобичевания. – Но они летают! – Добавил он, лукаво сощурившись. – До чего же это поразительно, не так ли? – Старик легонько похлопал ладонью по колену. – Им всё равно, что говорит наука. Они просто делают то, для чего созданы, вопреки всем законам логики. Для Селины это прозвучало как приговор. Она тоже была «шмелем», который не должен был существовать. Монстр, полукровка, которая не должна был чувствовать человеческую привязанность, но который продолжал «летать» в своей агонии, любя тех, кто ее уничтожал. Она поднялась со скамьи, резким движением поправляя грубую, чужую одежду. Теперь эти вещи – штаны и футболка, которые еще десять минут назад казались ей броней – ощущались непосильно тяжелыми. Каждое слово старика добавило веса её невидимому ошейнику. – Спасибо за разговор. – Бросила она, не глядя на него. Она боялась увидеть в его глазах либо искреннюю жалость, либо фиолетовый отблеск насмешки Шута. – Берегите себя. Селина развернулась и пошла прочь от праздника. Она пробиралась сквозь толпу, стараясь ни с кем не соприкасаться. Смех людей за её спиной теперь казался ей шумом помех в сломанном радиоприемнике. Она возвращалась туда, где было понятно, в кафе.