Место под солнцем

Селина чувствовала себя так, словно её пропустили через мясорубку, а потом забыли высушить. Каждое движение отзывалось колокольным звоном в висках, а во рту было так сухо, словно она всю ночь жевала театральный занавес, а не мешала всевозможный алкоголь. Головная боль пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о каждом выпитом в клубе шоте, ох как напоминая... О нет, она потратила все деньги из-за них! К слову, разбудил её Билетный контролер. Оказалось, эту ночь она провела вовсе не дома, а в каком-то пыльном, пахнущем старой бумагой и порохом шатре. Бил на этот раз не стал разыгрывать из себя джентльмена: он бесцеремонно спихнул её с постели прямо на холодный пол. – Вставай, «звезда танцпола». – Пробасил он, игнорируя её жалобный стон и всевозможные проклятья. Обернувшись плотнее в одеяло, чтобы хоть как-то скрыть наготу, она недовольно ворчала. Мысли её были заняты только одним: вернуться в теплую, мягкую постель. Но он буквально дотолкал её до душевой кабины, что вообще-то находилась в другой стороне территории цирка. И весь этот маршрут ей пришлось пройти в нелепых, совершенно неподходящих для такой ситуации тапочках, и всё ещё, укутанной в плед. Она чувствовала себя пойманным зверем, которого ведут на убой. Включив поистине ледяную воду, он наблюдет за ее жалкими попытками открыть дверь и закатывает глаза. Селину замутило сильнее. Она чувствовала, как холод проникает до самых костей, вызывая тошноту и головокружение. Она пыталась протестовать, что-то кричать, но её голос застревал в горле. Он просто встал у входа, сложив руки на груди, как цепной пёс, охраняющий свою территорию. Он был непроницаем, и Селина поняла, что её протесты бесполезны. – Либо ты отмываешь этот перегар и клубную пыль сама, либо я вымою тебя. – Отрезал он, и в его голосе не было ни капли шутки. – Я - не они, церемониться с твоими чувствами не стану. – Что я уже сделала, что наш папочка - зол? – Эта перспектива отрезвила её мгновенно. Но Желание язвить только увеличилось. – Я больше так не буду, только включи теплую воду… Пожалуйста. Она театрально, прислонилась к стене рукой, упираясь в мокрый кафель. Тяжело вздохнула, будто раздавленная горем, и демонстративно утерла несуществующие слезы, показывая ему всю глубину своих мучений. – Не ёрничай, Се-ли-на. – Он на мгновение закатывает глаза, и недовольно скользит взглядом по ее скрытой фигуре, трясущейся от утреннего холода. – Ты знаешь что. Его слова были как хлёсткий удар. Но за ними Селина уловила что-то ещё, скрытую заботу, загнанную под толстый слой грубости. Он не хотел её мучить, но и позволить ей оставаться в таком состоянии он не мог, особенно после нервотрёпки Шута. Это было не проявление жестокости, а скорее беспощадная необходимость. И эта мысль, как ни странно, немного успокоила её. Театрально постучав пальцами по кабинке, он здраво решил, что если все пойдет так и дальше, то жить им вместе еще долго, а значит, давать ей поводов пакостить ему – не стоит. Он все же делает воду теплее, а затем показывает пальцем на душ, вынуждая ее вновь недовольно скривиться. Мысль о том, что суровый Билетный контролер, начнёт её отдраивать, вызвала странную смесь паники и мимолётного, необъяснимого интереса, который тут же утонул в приступе тошноты. – Я сама! Сама! – Она следит за тем как черты его лица становятся заметнее мягче, а сам он даже озаряется в невидимой улыбке. – И вообще, хорошие хозяева обычно угощают по утрам хотя бы кофе! Дверь громко хлопнула, он оставил ее претензию без комментариев, на что она показала ему язык. Конечно же он этого не увидел. На мгновение перед глазами ослепительной вспышкой пронеслись кадры предыдущей ночи, и Селина вспыхнула как спичка. Щеки запылали так сильно, что, казалось, вода должна была закипеть на её коже. Она отчетливо, до мельчайших подробностей вспомнила, как её пальцы бесстыдно блуждали по телу Пьеро, как она сама толкнула его к шкафу, как требовала... – Господи, как до этого вообще дошло? – Прошептала она, закрывая лицо руками. Услышав из-за двери шуршание, вспыхнула еще сильнее: – Не подслушивай! Идя в клуб, она планировала забыться, утопить тоску в виски, потанцевать с какой-нибудь симпатичной девчонкой и вернуться в свою привычную серую зону, состоящую из кофе и спокойствия. Она точно не планировала превращаться в озабоченную фурию, которая едва не растерзала двух идиотов. Как она могла так откровенно приставать к ним? Это был настоящий кошмар! Целовала их, ластилась как мартовская кошка… Это почему так?! Внизу живота вдруг предательски, сладко кольнуло. Селина судорожно прикусила губу и зажмурилась, чувствуя, как по телу пробегает волна жара, не имеющая отношения к температуре воды. «Нет-нет-нет, этого вообще быть не должно! – Заклинала она себя, упираясь лбом в холодную плитку. – Это была случайность. Глупая, позорная, пьяная ошибка. Просто алкоголь и... и обстоятельства! Это была не я… Я!». Но тело помнило другое. Оно помнило не только его пугающую нечеловеческую мощь, но и ту запредельную нежность, с которой Пьеро гасил её ярость. Его мягкие поцелую, жгучие касания и признания… «Медальку ему выдать, за сдержанность» – Саркастично подумала она, но в этой мысли было больше восхищения, чем иронии. Если б к ней так приставали, вряд ли она бы смогла отказать… Пьеро был удивительным. Он был таким бережным, таким осторожным, словно она была сделана из дорогого фарфора, и в то же время в его движениях чувствовалась такая настойчивость, такая глубинная сила, что у Селины до сих пор подкашивались ноги. Он не просто взял её – он дал ей почувствовать себя желанной, важной, почти святой в своей греховности. И это пугало её сильнее всего. Такую нежность невозможно было просто выбросить из головы. Она проросла в неё тонкими, почти невидимыми, но удивительно прочными нитями, опутав само сердце. И это было опасно, ведь спихнуть все на маленькое любовное приключение – стало сложнее. Теперь Селина понимала: вырвать образ Пьеро из своих мыслей будет гораздо труднее, чем просто протрезветь. Его бережные руки, его робкая мольба, его нечеловеческое, жаркое тело... всё это стало частью её собственной изнанки. Но не вспоминать Арлекина было ещё сложнее. Если Пьеро был глубоким, затягивающим омутом, то Арлекин оставался открытым ожогом – дерзким, яростным, требующим внимания. Его собственнический блеск глаз и не скрываемая жажда обладания преследовали её даже в тишине ванной комнаты. И эта кличка…

Моя любовь.

Селина стояла под душем, чувствуя, как ледяные струи вгрызаются в разгорячённую кожу. Вода была настолько холодной, что перехватывало дыхание, но она лишь сильнее выкручивала кран. Ей нужно было смыть с себя этот липкий алкогольный туман, остатки чужих запахов и самое главное – эти тягучее, пульсирующие мысли, которые никак не хотели утихать. Она яростно терла кожу каким-то мылом, словно пытаясь стереть саму память о прикосновениях и своих мыслях. Селина не хотела быть слабой. Не хотела быть зависимой марионеткой, которая тает от одного ласкового слова. Но Пьеро... в ту ночь он стал её главной слабостью. И настоящей проблемой было то, что забыть это, вычеркнуть из памяти, ей просто не хотелось. Какая-то часть её души, вечно голодная и одинокая, жадно впитывала каждое мгновение той близости. «Нет, только не это...» – Прошептала она, вновь упираясь лбом в мокрый кафель. Она не хотела называть это чувство своим именем. Влюбилась? Эта мысль звучало как приговор. Это не могло привести ни к чему хорошему. В этой тесной, переполненной страстями труппе такое чувство было подобно зажженному фитилю в пороховом погребе.

Это разобьет слишком много сердец.

Пьеро, который и так словно собран из осколков. Арлекин, чья ревность способна испепелить всё вокруг, но в первую очередь его самого. Шут еще этот, со своими непонятными мотивами и заботой. Селина чувствовала, как вокруг неё затягивается ошейник из их желаний и ожиданий. Но и сама мысль в этом ключе казалось предательством Хлои и ее самой. Любовь монстра – это всегда клетка, но любовь к монстрам... это добровольный шаг в бездну. И Селина, содрогаясь под холодными каплями, понимала, что она уже летит вниз.

Все произошло совершенно случайно.

Как и планировалось?

Red Sex (Re-Strung)

Теперь она сидела в глубоком кресле в самом сердце шатра Шута. После ледяного душа пушистый ярко-зеленый халат казался настоящим спасением. Он явно принадлежал Арлекину и был великоват ей в плечах, а рукава приходилось подворачивать в несколько раз. Ткань насквозь пропиталась его запахом, чем-то пряным, диким, с едва уловимой металлической ноткой... в нем было на удивление комфортно. Сам хозяин шатра уже добрых десять минут хранил молчание, что было совершенно на него не похоже. Шут, обычно не умолкающий ни на секунду, сейчас был подозрительно сосредоточен. И это напрягало Селину сильнее, чем хотелось бы. Он двигался плавно, почти медитативно. Одной рукой он придерживал пряди её волос, а другой методично вел расчёской от корней к самым кончикам. В этом не было грубости, только пугающая точность и скорей заученность. Многолетний опыт. Зубья расчёски мягко массировали кожу головы, выбивая из мыслей всю эту тревогу. Селина ловила себя на том, что её веки тяжелеют, а глаза сами собой закрываются. Тепло шатра и этот монотонный ритм усыпляли её бдительность. В груди зарождался низкий, едва слышный вибрирующий звук. Она почти мурлыкала от этих вкрадчивых, приятных махинаций. На мгновение сознание подкинуло болезненное воспоминание: так нежно и бережно её расчёсывала только Хлоя, когда они сидели на диване и болтали о всяких пустяках. Контраст был чудовищным. Эта тишина была тактическим ходом. Селина чувствовала, как под расчёской её воля плавится, превращаясь в ту самую податливую глину, о которой она думала ночью. Ей хотелось верить в эту нежность, хотелось сдаться этому комфорту, но где-то на задворках сознания бился колокол: Шут никогда ничего не делает просто так. Каждое движение его длинных бледных пальцев было частью сценария, который он уже написал в своей голове. – Ты такая тихая, когда не пытаешься сбежать или подраться, Лисичка. – Наконец произнес он, и его голос, лишенный привычного паясничанья, прозвучал вкрадчиво и опасно близко к её уху. Селина вздрогнула, морок блаженства мгновенно рассеялся. Она открыла глаза, встречаясь со своим отражением в зеркале напротив, за спиной которого возвышалась тонкая фигура её хозяина. Игра в «заботливую семью» подходила к концу, и наступало время для чего-то гораздо более серьезного. – Ты слишком сильно пахнешь мерзкими людьми, дорогая. – Внезапно продолжил Шут. Он был тихим, лишенным привычного кривляния. – Метод Била не помог… – Не ревнуй, пупсик. – Отшучивается она, шикая от того, как он потянул ее за прядь. – Всем нам надо развеяться, твоя очередь была недавно. Она бросает на него недовольный, но дерзкий взгляд, но мгновенно прикусывает губу, видя его этот тяжелый взор, который мгновенно заставил ее стушеваться. – Ты напугала Пьеро… – Шут вновь наклонился к её уху, и его дыхание опалило кожу. – Он сидит в своём шатре и выглядит так, будто у него треснуло не только сердце, но весь он. Он так боится, что сделал что-то не так… Арлекин точит когти о деревья в лесу. А ты... ты сидишь здесь и пахнешь тоской и похмельем. Шут снова провел щёткой по её волосам, на этот раз чуть резче, жёстче. А Селина лишь плотнее сжала зубы, сдерживая все свои комментарии при себе. Возможно, она слегка переборщила с ночными приключениями, но это уж точно не давало ему права осуждать ее. – Мы не можем позволить тебе так разбрасываться собой. Ты просто ищешь повод, чтобы нас возненавидеть, да? Чтобы было легче уйти. – Отчего-то от его этого нежно-ядовитого тона у нее бегут мурашки по спине. – Да о чем ты говоришь? – Она недовольно вздрагивает, пытаясь отодвинуться, но пространство между ними кажется наэлектризованным. – Я просто решила развеяться, поразвлекаться. Из-за тебя, кстати. Резкое, почти грубое движение и мир Селины крутанулся вокруг своей оси. Колесики кресла пронзительно взвизгнули, и этот звук, застрял у неё в ушах. Шут не просто развернул её к себе – он выдернул её из зоны комфорта, в которую только что сам погрузил. Он не улыбался. Его вечная маска ироничного превосходства, словно пошла глубокими трещинами. Под ними обнажилось нечто первобытное, тяжелое и пугающе серьезное. Это было лицо хищника, который увидел, как на его территорию ступила чужая нога. Его глаза светились холодным фиолетовым огнем, выжигая в Селине остатки её былой уверенности. В этом сиянии отражалась её собственная растерянность, её страх и… отчего-то она чувствовала какое-то странное удовольствие.

Это был не просто гнев.

Она почувствовала, как по комнате пополз липкий, осязаемый холод. Воздух стал густым и едким, как озон перед первым ударом молнии. Шут молчал. И это молчание было тяжелее любого крика. Оно заполняло всё пространство, давило на барабанные перепонки, заставляя сердце Селины колотиться о рёбра. «Господи, да он реально ревнует…» – Пронеслось в её голове. Это не была человеческая ревность с битьем посуды и истериками. Это была страшная, ледяная ревность кукловода, чей любимый экспонат – самая красивая, самая дорогая марионетка посмела не просто дернуться на ниточках, а заинтересованно взглянуть на чужую витрину. Он медленно наклонился к ней, сокращая расстояние до тех пор, пока его маска почти не коснулся её носа. Его пальцы, длинные и неестественно холодные, впились в подлокотники её кресла, запирая её в клетке своего присутствия. Он совершенно не слышал её слов он видел лишь свои мысли и домыслы, препарируя её своей извращенной ревностью. Пока она едва ли могла дышать от этой давящей атмосферы. И это выглядело по-настоящему опасно: в такие моменты грань между «люблю» и «уничтожу, чтобы не досталась никому» стиралась окончательно. – Не уйдёшь. – Прошептал он. Голос был сухим, как шелест старого пергамента, и в этом не было угрозы, только жуткая констатация факта. – Ты уже пропиталась нами. Сама не заметила, как запах нашего цирка стал твоей кожей. Он наклонился еще ближе, бросив задумчивый взгляд на ее губы, и Селине показалось, что тени за его спиной удлинились, обволакивая её ноги. Она чувствовала, как это странное чувство опасности давило на нее со всех сторон. – Даже если ты сейчас сбежишь на другой край света, ты будешь искать этот холод Пьеро и эту ярость Арлекина в каждом встречном. И не найдёшь. Ты будешь умирать от жажды среди океана обычных людей, потому что теперь тебе нужна только наша отрава. Селина хотела ответить что-то колкое, бросить ему в лицо, но собрать все мысли воедино не выходило. Под его внимательным, почти хирургическим взглядом её воля словно сдавалась, размякая под монотонными, теперь уже какими-то гипнотическими движениями расчески. Она чувствовала себя загнанным в угол кроликом, а не величественной лисой. Он снова начал чесать её волосы, но теперь в каждом движении чувствовалось собственничество – так зверь метит свою территорию. – Дорасчёсывай уже. – Буркнула она, отводя взгляд, не в силах больше выносить этот фиолетовый пожар в его глазах. – И принеси мне воды. Если я умру от обезвоживания, то тогда точно уйду. К праотцам. Шут на мгновение замер, расческа натянулась на пряди чуть сильнее необходимого, вновь причиняя краткую, но острую боль. А затем он снова стал собой – холодным, расчетливым и пугающе спокойным. Но Селина знала: этот зверь внутри него только что показал зубы, и он больше не уснет. Ей не нравился этот разговор. Шут слишком нагло пытался наступить ей на горло, словно она не просто «выпустила пар» в клубе, а уже спланировала полноценный побег. А тело и разум вместо того чтоб дать отпор, лишь податливо сдавались его ярости. Если так продолжится и дальше, то она и правда сбежит. Его странная ревность беспокоила ее сильнее всего. Она всего лишь игралась в нормальную жизнь, пыталась нащупать границы своей свободы, а он сейчас собственноручно надевал на неё ошейник и уже затягивал его на последнюю секцию. Это ощущение... оно было до тошноты знакомым. Так когда-то делал её отец. Перед глазами внезапно вспыхнул образ из прошлого, такой яркий, что реальность шатра Шута поплыла, а ее вновь затошнило. Она снова видела умирающую в агонии хищницу – ту самую, которую отец поймал для её «урока». Существо лишили возможности бежать, изуродовали лапы и заставили маленькую Селину смотреть на эти конвульсии. «Вот что с тобой будет, если ты не пересилишь свою природу и не научишься подчиняться мне, моя милая Селина». – Рука отца тогда так же ласково гладила её по волосам, как сейчас рука Шута, но тон его был колючим, пропитанным скрытой угрозой. Ей было страшно, горько и невыносимо больно за ту, что лежала в пыли. «А теперь ешь». ЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬЕШЬ… …ЕШЬ? ЕШЬ. И она бросилась есть. Не потому что хотела, а потому что «ошейник» сдавил горло так сильно, что выбор исчез. Остался лишь страх, ярость и детская, абсолютно незаслуженная агония её разума. Вынырнув из омута памяти, Селина увидела в зеркале отражение фиолетовых глаз Шута. Она тут же отвела взгляд, чувствуя, как по шее стекает капля холодного пота. Что-то слишком часто её стали посещать эти забытые, выжженные из сознания фрагменты того, кем она была до побега. Слишком… Сильные параллели. Зверь внутри неё не просто проснулся – он обзавелся лопатой и начал методично раскапывать могилы, вытаскивая на свет то, что должно было сгнить давным-давно… Но ее ли это был выбор, или кто-то собственноручно толкал ее в это? – Что же у тебя там пытается вырваться наружу? – Тон Шута стал лилейным, почти патологически обеспокоенным. Он снова потянулся к ней, намереваясь коснуться её волос, но Селина резко перехватила его запястье и буквально отшвырнула его руку от своей головы, она чувствовала как страх прошлого душит ее вместе с его манипуляциями. – С таким подходом ты никогда об этом не узнаешь. – Отрезала она, все еще чувствуя мнимое удушение. – Не смей лезть мне в голову, Шут! Только посмей сделать это еще раз! Она тяжело дышала, впившись в кресло когтями. Шут не обиделся. Он замер, рассматривая её бледное лицо с каким-то исследовательским интересом, словно и не думал что она может догадаться, а затем медленно отошел к небольшому столику, на котором стоял графин. В тишине комнаты было слышно, как вода с тихим, отчетливым плеском наполняет стакан. – Твой отец... – Начал он, протягивая ей воду. Его голос был мягким, но слова били точно в цель, как хирургический скальпель. – Он ведь не просто «игнорировал» твою суть, верно? Он пытался её вытравить. Пытался выжечь из тебя всё «лишнее», чтобы ты соответствовала его картинке идеального мира. Селина жадно схватила стакан. Её пальцы дрожали, мелкая дробь ударов стекла о зубы выдавала её состояние. Холодная вода обожгла пересохшее горло, но принесла лишь минутное облегчение. Она была похожа на зверя попавшего в капкан.

Сможешь ли ты отгрызть свою лапу ради спасения?

– Какая разница! – Она сделала большой глоток и посмотрела на Шута снизу вверх, вонзаясь взглядом в его фиолетовое сияние. – Вы делаете то же самое. Ты. Только вместо кнута используешь «расчески» и сладкие речи о «семье». Вы хотите контролировать меня точно так же, как он. Только он хотел сделать из меня человека, а вы – своего ручного монстра.

Не человека, а личную зверушку.

Она поставила стакан на стол с такой силой, что по стеклу пошла тонкая трещина. Шут медленно опустился на корточки перед её креслом. Его фиолетовое сияние, еще мгновение назад агрессивное и колючее, теперь стало мягче, почти траурным… Любовным. Оно не давило, а обволакивало её колени теплым, вибрирующим коконом, словно он извинялся за этот разговор. В его позе не было привычного изящества хищника – скорее странная, надломленная покорность. – Есть разница, дорогая. – Тихо сказал он, и в его голосе Селина услышала не насмешку, а настоящую, неприкрытую горечь. Почти раскаяние за то, что он вынужден быть тем, кто он есть. Он ведь не виноват что этот мир сделал его таким.

А ты виновата?

– Твой отец... он хотел, чтобы ты боялась себя. Хотел, чтобы ты видела в зеркале врага. Мы же хотим, чтобы тебя боялся весь остальной мир. Тебе не нужен ошейник человечности, Селина. Тебе нужно понять, что ты - не та, кого едят. Ты - та, кто решает, кому жить. Он протянул руку, и на мгновение его пальцы замерли в воздухе. Он хотел коснуться её щеки, стереть остатки того холода, который сам же и нагнал, но остановился обжёгшись об ее взгляд. Он увидел, как она инстинктивно вжалась в спинку кресла, и это движение отозвалось в его глазах вспышкой боли.

Сам виноват.

Селину прошиб странный, липкий страх. Это не был ужас перед силой Арлекина или безумием Пьеро. Что-то совсем другое, удушающе. То, что заставляло ее нутро напрячься и оскалить зубы… От опасности, от страха и паники. – Пьеро и Арлекин... они дураки. – Шут опустил руку, так и не коснувшись её, и это было похоже на маленькую капитуляцию. – Они смотрят на тебя как на фарфоровую куклу, которую нужно сберечь любым способом. А я вижу правду. Я вижу ту девочку, которую заставляли есть в темноте... Селина едва не раздавила стакан в руке. Скрежет стекла о её кольца прозвучал как предупредительный выстрел. Этот страх – страх быть полностью «прочитанной» сковал её легкие. Ей казалось, что, если он скажет еще хоть слово, она окончательно потеряет границы своего «я». – Хватит лезть мне в голову, Шут! – Голос сорвался на крик. – Если я захочу сеанс психоанализа, я пойду к Доктору. Он хотя бы не лжет мне в лицо! Она поднялась, пошатываясь от внезапного головокружения. Ей было тошно от этого разговора, от этого монстра и своего липкого страха. – Я никогда тебе не лгал. – Внимательно наблюдает за ее нервной, мечущийся по шатру фигуре. – Ты ничего не знаешь! – Она с силой опрокинула несчастное кресло, словно оно было корнем ее проблемы. Все ее суть тряслась от ярости и негодования. Да как он посмел! Как посмел залезать к ней в голову, как к своим болванчикам! Как смеет пытаться понять ее? После того как попытался уколоть ее этой своей ревностью! Халат казался слишком тонким, почти прозрачным – жалкой преградой, не способной защитить от этого пронизывающего, препарирующего фиолетового взгляда. Ей казалось, что он видит не её тело, а саму пульсирующую тьму у неё под кожей. В голове набатом, перекрывая остатки здравого смысла, бился один и тот же испуганный крик, эхо того самого детства в темноте:

МНЕ СТРАШНО! МНЕ СТРАШНО! МНЕ СТРАШНО! МНЕ СТРАШНО!

ЗА ЧТО?

Этот крик принадлежал той маленькой девочке, которую пытались вытравить, но которая выжила лишь для того, чтобы попасть в руки к еще более искусному мучителю. Селина сжала кулаки так сильно, что когти едва не прорвали кожу ладоней. Боль помогла ей удержаться на ногах и вернуть голосу подобие твердости, пока паника давила на нее со всех сторон. Она резко замерла, бросив взгляд на милые, но такие неуместные тапочки на ее ногах и тихо хмыкнула. Она не может дать ему еще больше повода давить на нее из-за своей этой странной, неуместной эмоциональности. – Спасибо за воду. И за волосы. – Бросила она через плечо, стараясь не оборачиваться. Голос прозвучал надломлено, но в нём всё ещё жило упрямство. – Я не ваша. Не твоя. Зря я подумала… Ай неважно. Она направилась к выходу, чувствуя, как каждый шаг дается ей с трудом, словно она пробиралась сквозь густой, липкий кисель. Воздух в шатре казался слишком плотным, пропитанным запахами грима, старой пыли и той самой опасности, которая теперь исходила от Шута. Внутри всё ещё вибрировало старое, детское «страшно» – то самое чувство, от которого сводило желудок и холодели кончики пальцев. Но внезапный солнечный блик, пробившийся сквозь щель и на мгновение ослепивший её, заставил Селину замереть. Этот яркий, чистый свет был как пощечина, возвращающая в мягкую реальность. Если Шут не стесняется в своих речах, если он так нагло, по-хозяйски залез в её голову и пытался давить, то что он сделает с её самым сокровенным? С тем единственным чистым уголком её души. Перед глазами, словно на кинопленке, возникло лицо Хлои. Она видела, как подруга хмурится, щурясь на то же самое утреннее солнце, которое сейчас слепило Селину. Видела её тонкие пальцы, сжимающие чашку кофе, и ту нежную, безоговорочную улыбку, предназначенную только для неё. Хлоя была её якорем, её единственной связью с человечностью.

Нет, она не могла позволить отобрать её.

Она не могла позволить им превратить Хлою в очередной инструмент для манипуляций. Медленно, с какой-то новой, пугающей размеренностью Селина развернулась. Она поправила полы халата, плотнее запахивая его, словно надевала доспехи. Взгляд её желтых глаз, до этого бегающий от страха, теперь застыл, став холодным и острым, как бритва. – Если ты посмеешь сделать хоть что-то с моей Хлоей… – Она сделала тяжелый, рваный вдох, прежде чем продолжить, и каждое её слово теперь падало в тишину шатра тяжелым камнем. – Я убью себя… Прямо на глазах у Пьеро. Голос её не дрогнул. В нем не было истерики – только мертвенное, ледяное спокойствие существа, которому нечего терять. Она знала, что Пьеро – сердце этой труппы, её совесть и её самая слабая точка. Она знала, что Пьеро одержим ею, и его преданность была единственным оружием, которое она могла противопоставить жестокости Шута. Даже если это сделала жестокой именно ее. Видеть её смерть, не сумев её предотвратить – это было бы окончательным концом для Пьеро. И Шут это понимал, как и понимала она. Она не хотела его смерти, но в этой ситуации более твердых речей у нее нет. В этот момент она четко осознала: Хлоя была смыслом её жизни. Если они заберут этот смысл, ей незачем будет цепляться за свою истерзанную душу. Она бы не смогла жить с этой виной на сердце. Шут замер, его ухмылка на мгновение дрогнула. Он привык играть на страхе и смерти, но он не привык к тому, что жертва сама позовет её, превратив собственную гибель в шоу. Это… было умно, он впечатлен. В тишине шатра стало слышно, как тяжело и мерно бьется сердце Селины – ритм существа, которое только что вынесло себе и им окончательный приговор. – Ты меня услышал, дорогой. – Бросила она, не дожидаясь ответа, и развернувшись, вышла прочь, оставив лидера труппы наедине с этой новой, ядовитой истиной. Ей хотелось бежать, но она заставляла себя идти медленно, сохраняя остатки достоинства. Шут проводил её взглядом, не шелохнувшись. Его фигура в полумраке напоминала хищника перед броском. Когда тяжелый полог шатра за ней закрылся, он остался в абсолютной тишине. Лишь спустя минуту он тихо, ласково прошептал в пустоту, и в его голосе не было насмешки, только знание неизбежного: – Ты можешь говорить себе что угодно, Селина. Можешь надевать человеческие маски и кутаться в человеческую личину. Но зверь уже узнал вкус свободы. Он уже вылез из могилы, которую вырыл твой отец. И теперь ему будет мало просто кофе, пижамы в цветочек, и человеческой ласки. Очень скоро этого станет мало и тебе. Тебе нужна будет эта свобода. Он поднялся, поправляя свои безупречные манжеты, и его глаза снова вспыхнули холодным торжеством. – И мы будем рядом, когда ты её захочешь. Потому что только мы знаем, какой ты монстр на самом деле. И только мы полюбим тебя за это.