Milk and Gold

Родильный дом пах хлоркой, тяжёлым воздухом боли и чужими судьбами. Медсёстры суетились в коридоре, избегая палаты люкс, как зла — за её дверью жила катастрофа по имени Лия. Модель, светская львица, лицо пяти брендов и жена одного из самых влиятельных альф страны, Лия была истерична до безобразия. Ни отдельная палата с панорамными окнами, ни доставленная из ресторана еда, ни льняное постельное бельё не могли её удовлетворить. Она бесилась от любого шума, от любого взгляда, от малейшего отклонения от её ожиданий. Кричала на младший персонал, обвиняла врачей в непрофессионализме, требовала сменить акушерку прямо во время схваток. Бросала чашки, рвала наволочки, грозила судом и расправой, если кто-то осмеливался не угодить её капризу. Медсёстры называли её между собой «бурей в шелках», хотя никто не осмеливался произнести это вслух. За каждый крик Лии в отделении звенела тишина. Люди замирали, надеясь, что гнев пройдёт стороной. Никто не смел перечить. Главврач, потеряв терпение уже в первый день, приказал персоналу «терпеть до выписки» и не лезть. Её муж оплатил больнице сумму, которой хватило бы на полгода работы отделения. Полгода тишины, лекарств, света и воды. «Полгода спокойной работы — за неделю истерик одной женщины. Феликс лежал в палате напротив. Омега, едва закончивший университет, ещё слишком молодой, чтобы терять так много. Он лежал неподвижно, под тонким одеялом, с бандажом, туго стягивающим живот. Под повязкой — свежий шов после кесарева. Тело ломило, внутри тянуло, каждый вдох отзывался глухой болью. Встать ему было нельзя. Даже повернуться — с осторожностью, будто любое резкое движение могло расколоть его надвое. На лице — спокойствие, граничащее с оцепенением. А внутри была только пустота. Ребёнок умер при родах. Мальчик, омежка. Он даже не успел разглядеть лица сына — малыша сразу унесли. Потом вернулись, сказали тихо, без эмоций: «Жаль, но...» О беременности он узнал на четвёртом месяце. Тело прятало перемены, и всё списывалось на стресс. Связь с альфой была мимолётной — разовая встреча в шумной квартире, на студенческой вечеринке. Феликс был на грани окончания учёбы, пьян, уязвим, — альфа оказался старше, мягче в словах, но не оставил даже имени. Он запомнил только смех и запах: корица, сандал, что-то тёплое и опасное, как костёр в поле. Поначалу Феликс думал избавиться. Он сидел в холодном коридоре клиники, с анализом в руках, и дрожал от ужаса. Но потом позвонил матери. Услышал её спокойный голос: — Даже если ты останешься один — ты справишься. Этот ребёнок — часть тебя. Не бойся. Он боялся. Боялся бедности, презрения, одиночества, боли. Но остался. Выбрал родить. Беременность была трудной. Из-за особенностей организма и общей хрупкости он попадал в больницу чаще, чем хотел. Анализы, угрозы, бессонные ночи. Его тело плохо справлялось с нагрузкой, каждый месяц приносил новый страх. Врачи предупреждали: может не выдержать. Он всё равно верил. Разговаривал с животом. Держал руки на округлившемся боку, напевал тихо, будто уже тогда хотел подарить ребёнку всё, что имел. А теперь внутри было только молоко. Тело было готово кормить, а кормить было некого. На второй день после родов к нему зашла медсестра. Молодая, взволнованная. — Ли Феликс? — спросила она тихо, будто боялась разрушить тишину. — У нас… необычная просьба. Феликс посмотрел на неё. Слишком спокойно. — В палате люкс… женщина отказалась кормить младенца. Но младенец здоров, ему нужно молозиво. И… у тебя, возможно… — она замялась, — у тебя его много. Ты бы не мог? Только на время. Мы никого не заставляем. Он долго молчал. Потом едва слышно произнёс: — Принесите его. Они пришли вчетвером — медсестра, санитарка, нянечка и маленький свёрток в одеяле. Ребёнок был крошечный, с тёмными ресничками и мягкими щёчками. Он кряхтел, дёргал ножками, ещё не понимая, где находится. Когда его уложили к груди Феликса, малыш сразу успокоился. Потянулся носом к коже, вдохнул запах — слабый, молочный, с примесью лекарств и крови, и тонкой кокосовой сладостью омежьих феромонов — и замер. Потом начал сосать. Молозиво пошло сразу. И в этот момент Феликс заплакал. Беззвучно. Не судорожно, а медленно, тяжело, как будто всё, что он держал в себе эти дни, наконец прорвало плотину. Это были не слёзы утраты. Это были слёзы странной, болезненной благодарности — за то, что его тело всё ещё кому-то нужно. Что он, разбитый, опустошённый, может стать опорой хоть на миг. Что его молоко может утолить голод. Что в этом хаосе осталась крошечная потребность в нём. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони, неловко, как ребёнок. Малыш посапывал, тихо чмокая губами, прижимаясь щекой к его груди. Тёплый, доверчивый, как будто так и должно быть. — Мистер Ли, — тихо проговорила медсестра, подойдя чуть ближе, — вы… вы не против остаться здесь до выписки ребёнка? Мы бы могли… ну, если вам удобно… Он кивнул. Без слов, как болванчик. Только крепче прижал малыша к себе, будто боялся, что его сейчас снова заберут. — Хорошо, — отозвалась она и ласково улыбнулась. — Я передам заведующей. Они вышли — почти беззвучно, с медицинской точностью. Остались только двое — Феликс и этот крохотный комочек, который даже не догадывался, сколько боли сейчас лежит рядом с ним. — Бедный мальчик, — шепнула медсестра в коридоре, оборачиваясь к нянечке. — Потерял своего, а теперь соглашается кормить этого от несносной. — Доброе у него сердце, — отозвалась нянечка. — Не каждый бы смог. Она ведь даже не взглянула на ребёнка. Сказала: "Делайте что хотите". А этот… прижал, как родного. Они ещё немного постояли, переглянулись и разошлись, каждая по своим делам. И тут… Звук шагов. Дорогие туфли, запах парфюма и уверенность в каждом движении. Муж Лии появился в холле — высокий, ухоженный, в дизайнерской рубашке, с ослепительной улыбкой. — Доброе утро, — весело бросил он медперсоналу, проходя мимо. — Всё хорошо, я надеюсь? Моей жене несут свежий сок? — Конечно, мистер Хван, — откликнулась дежурная медсестра. — Как же иначе. Ваша палата готова, как вы просили. Он благодарно кивнул, достал из кармана телефон, мельком что-то проверил и, не сбавляя шага, открыл дверь палаты. — Привет, любимая. Ну как ты? — голос мягкий, улыбка — как с обложки, тёплая, искренняя. Он вошёл, притворив за собой дверь, и поставил бумажный стакан с кофе на тумбочку у кровати. Лия оживилась почти мгновенно. Скинула одеяло, поправила волосы, села на постели: — Хёнджин! Ну наконец-то. Я думала, ты уже забыл, как сюда пройти. Я так устала, это просто ужас, мне срочно нужно домой. Когда меня выпишут? Альфа не сразу ответил. Он окинул палату внимательным взглядом — уютная, новая, даже с цветами, как он и просил. Всё, как надо. Вот только… — А где люлька? — Он кивнул на пустое пространство возле кровати. Люлька стояла, да. Но пустая. — Что с малышом? — Голос стал чуть тише, чуть жёстче. Лия закатила глаза, потом натянуто улыбнулась: — Всё нормально, — буркнула, почесав шею. — Отнесли его куда-то. Ну, в детское, наверное. Не переживай, скоро принесут. Они же там носятся с этими новорождёнными, как с хрустальными вазами. Всё в порядке. Хёнджин нахмурился. — «Отнесли»? Куда — просто так, без объяснений? Он же только родился. — Ну и что? — голос её стал раздражённым. — Я не готова. Мне нужно время. Я не собираюсь тут сидеть и пялиться на плачущего младенца двадцать четыре на семь. Пусть пока побудет с персоналом, им не привыкать. Ты же знаешь, я не просила этого ребёнка. В груди у альфы что-то медленно и туго сжалось. Он ничего не сказал. Только развернулся, открыл дверь и вышел в коридор. Без резкости, без крика — но слишком тихо, чтобы это было по-настоящему спокойно. Он шёл уверенно, словно знал, куда идти. За стойкой как раз была та самая медсестра, что принимала роды. — Извините, — начал он вежливо, не повышая голоса. — Я Хван Хёнджин. Отец ребёнка, родившегося вчера. Мальчик, альфа. Вы принимали роды у моей жены. Я хотел бы знать, где сейчас мой сын. Куда вы его… отнесли? Медсестра подняла взгляд. В её лице не было ни раздражения, ни усталости — только глубокая, тяжёлая тень сожаления. — Мистер Хван… — она выдохнула и провела рукой по подбородку. — Ваш сын сейчас в палате через два этажа. С ним омега, который согласился кормить малыша. — Что? — Ваша жена… отказалась. Мы не можем заставить её. Она не захотела его видеть. Не позволила кормить грудью. Поэтому мы... предложили помощь одному из пациентов. Он сам недавно потерял ребёнка. Согласился. Он… хорошо с ним. Заботится. Хёнджин молчал. Не от удивления. От боли. Слова будто проходили сквозь грудную клетку, оставляя за собой царапины. — Можно… — он прочистил горло, — можно мне его увидеть? Медсестра взглянула на него внимательно. Потом покачала головой: — Лучше вечером. Мы предупредим омегу, подготовим малыша, переведём его в отдельную палату. Он сейчас спит, да и… — она мягко, почти виновато, добавила: — Омеге тяжело. Он держится, но… Хёнджин кивнул. Резко. Понимающе. Но в глазах у него что-то мелькнуло — как будто он сдерживал себя изо всех сил. Он развернулся и пошёл обратно в палату жены. Медсестра всё ещё смотрела ему вслед — будто предчувствуя, что за этой дверью не будет ни покоя, ни понимания. Они за стенкой услышали всё. — Ты издеваешься?! — голос Лии был резким, надрывным. — Я что, обязана кормить его?! Я вообще не хотела этого ребёнка, ты сам это решил, сам и нянчься! — Лия, он наш сын! — голос Хёнджина был сдержан, но внутри рвался крик. — Ему даже суток нет, а ты... — Не орёт, и то спасибо. Мне покоя хочется! И вообще, ты думаешь, я после этого смогу нормально жить? Ты знаешь, что у меня были планы?! А теперь всё — пелёнки и слюни! Не надо мне его! Пусть сидит с этим... кем там, омегой! Что было дальше — не знал никто. Через несколько секунд Хёнджин вылетел из палаты, с такой скоростью, что дверь отскочила от стены. Лицо — каменное, кулаки сжаты. Он прошёл мимо постов, мимо персонала, не обронив ни слова. Направился прямо в кабинет главного врача. Что именно он там сказал — никто не слышал. --- Феликса перевели в отдельную палату уже под вечер. Просторную, тихую, с мягким рассеянным светом и плотными шторами, которые можно было полностью закрыть. В углу стояла люлька — новая, аккуратная, будто заранее приготовленная. Как будто её ждали. Омега сидел на кровати, осторожно поджав ноги и придерживая ладонью живот поверх бандажа. Пижама тянула шов при каждом движении, тело всё ещё было чужим и тяжёлым. Он теребил край ткани, снова и снова, пока пальцы не начали неметь. От нервов Феликс закусил губу до крови и с досадой провёл по ней пальцем. Всё это было странно. Нелепо. Неизвестность давила. Он встал и медленно подошёл к люльке. Малыш спал. Совсем крошечный, с носиком-пуговкой, крохотными сжатыми кулачками и чуть подрагивающим подбородком. Пальчики едва шевелились, будто что-то хватали во сне. А когда он вдруг зевнул, весь потянувшись, и скривился в крошечной гримаске — сердце Феликса болезненно сжалось. Он снова улыбнулся. Невольно. Каждый раз, когда этот ребёнок дёргался, зевал, тянул губы в сторону его груди — омега чувствовал, как что-то в нём оживает. Не умирает, а именно оживает. Он провёл пальцем по мягкой щеке, выдохнул. — Маленький, — шепнул тихо. — А что, если он тебя заберёт? Но ответа, конечно, не было. Стук. Тихий, нерешительный. Затем дверь приоткрылась — в палату вошёл высокий мужчина в защитной одноразовой накидке, с бахилами на ногах и маской, приспущенной к подбородку. Волосы чуть растрепаны, руки нервно держат папку с какими-то документами. С ним вместе в комнату просочился спокойный, едва уловимый запах мелиссы — чистый, сдержанный, словно он изо всех сил держал свои феромоны под контролем. — Добрый день, — его голос был низкий, спокойный. — Я… Хван Хёнджин. Отец ребёнка. Феликс обернулся. Замер. Мгновение смотрел на него, будто не верил, что это тот самый человек. Альфа выглядел совсем не так, как представлялось в голове. Ни высокомерия, ни холода. Только… усталость. И искренность. — Я… — Хёнджин сделал шаг вперёд, — хотел извиниться. За всё это. За то, что вам пришлось... вот так. За то, что вы вообще здесь. И хотел бы поблагодарить вас, что вы согласились на это. Он смотрел прямо в глаза. Без масок. Без фальши. Феликс завис на секунду. В горле пересохло, сердце стучало гулко и неровно. Он кивнул, облизнул губы, и только потом слабо выдохнул: — Всё в порядке… правда. — Голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Но альфа заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие ткань на коленях. Как плечи чуть дёрнулись. Как дрожь прошла по телу, едва заметно. Хёнджин вздохнул, сделал шаг ближе: — Можно? — он кивнул в сторону люльки. — Я просто… посмотреть. Феликс молча кивнул, отступая в сторону, чтобы освободить место у изголовья. Он не спешил садиться, стоял немного сбоку, наблюдая. — Как вы себя чувствуете? — тихо спросил Хёнджин, склонившись к сыну. — Вам, наверное, тяжело после операции… — Терпимо, — ответил омега мягко. — Он спокойный. Почти не плачет. Хёнджин слегка кивнул, даже улыбнулся. Он смотрел на сына — как будто впервые по-настоящему. В глазах что-то вспыхнуло, и Феликс успел заметить, как альфа быстро моргнул, сдерживая слёзы. Он не позволил им упасть. Малыш зевнул и шевельнулся в пеленке, потянулся. Маленькое лицо сморщилось, а потом снова расслабилось, и подбородок чуть задрожал. — На него можно смотреть вечно, — тихо сказал Феликс, вдруг улыбнувшись. — Такое… странное чувство. Он будто совсем не чужой. Хёнджин молчал. Всё ещё смотрел на сына. Потом тихо, почти шёпотом сказал: — Вы правы. Наступила тишина. Мягкая, плотная, почти уютная. В ней не было неловкости — только дыхание троих, тёплый свет, и слабый запах молока и кожи. Феликс набрался смелости: — А вы… решили, как его назвать? Хёнджин выпрямился. Провёл ладонью по волосам, как будто собирался с мыслями. — Пока нет. — Он улыбнулся, чуть смущённо. — Лия… ну… ей было всё равно. А я… всё откладывал. Он на секунду замолчал, потом посмотрел на Феликса: — А вы… как бы вы назвали? Омега застыл. Ком мгновенно встал в горле, резкий, болезненный. Он опустил взгляд, моргнул — и всё равно слёзы собрались в уголках глаз. — Тэмин… — выдохнул тихо. Едва слышно. Как имя молитвы. Хёнджин ничего не сказал. Просто протянул руку и осторожно коснулся его локтя. — Пойдём, присядь. — Тон был мягкий, почти заботливый. Он помог Феликсу вернуться к кровати, сел рядом, на табурет. Смотрел внимательно, спокойно. — Я… пришёл не просто извиниться, — начал он. — Я хочу предложить… остаться. Быть с нами. Не как временное решение. А навсегда. Жить вместе. Растить Тэмина. Он видел, как омега напрягся. Лицо будто обожгло. Руки сжались. — Ты ничего не будешь должен. У тебя будет всё. Комфорт, дом, безопасность. Я устрою всё — так, как ты захочешь. Ты сможешь заниматься тем, чем хочешь. Не думать о деньгах, о больнице, о... — Зачем я вам такой? — перебил Феликс, дрогнувшим голосом. — Вы женаты. У вас есть своя жизнь, свои планы. Я… я никто. Я потерял ребёнка. Я не смогу дать вам ничего. Я… Он хотел продолжить, но голос сорвался. Руки тряслись. Он отвернулся, чтобы не расплакаться снова. Хёнджин потянулся и взял его за ладонь. Крепко. Твёрдо. Тепло. — Если бы я не пришёл сегодня, — медленно начал он, — ты бы отдал Тэмина в день выписки? Феликс замер. Долго. А потом покачал головой. Сначала едва заметно. Потом увереннее. — Нет… — прошептал он. — Не смог бы. Я… я боюсь. Не за себя, за него. Что вдруг… вдруг я его потеряю. — Не потеряешь, — тихо ответил Хёнджин. — Тэмин будет с тобой. Я не заберу его, если ты не захочешь. Я не прошу стать кем-то, кем ты не готов быть. Он улыбнулся — уставшей, спокойной улыбкой: — Но с тобой он вырастет в любви. В тепле. И я хочу быть частью этого. Феликса будто прорвало. Всё, что он сдерживал — стыд, боль, страх, одиночество — вылилось одним горячим, срывающим дыхание потоком. Он судорожно втянул воздух, всхлипнул и отвернулся, закрыв лицо руками. — Эй… — мягко, почти шёпотом сказал Хёнджин, — тише, не надо так. Он поднялся с табурета, подошёл ближе — и просто обнял его. Осторожно, но крепко. Рукой провёл по затылку, прижал к себе, позволил спрятаться в его груди. Феликс вздрогнул. Потом вцепился в него, крепко, как в спасательный круг. Лицо уткнул в его рубашку, плечи подрагивали, дыхание сбивалось, как у ребёнка. — Всё хорошо. — Хёнджин начал тихо покачивать его, почти незаметно переступая с ноги на ногу. — Всё уже хорошо. Тише... я тут. Он гладил по спине, по волосам, не задавал ни одного вопроса. Просто держал. Как будто всё, что случилось до этого, не имело значения. Как будто теперь было только это: тёплое, дрожащее тело в его объятиях и слишком много чувств. — Простите, — глухо всхлипнул Феликс. — Простите, я просто… я не должен так. Это… глупо… — Ничего глупого, — мягко возразил Хёнджин. Феликс фыркнул, всхлипнул снова — но на этот раз уже тише. Он чуть отстранился, провёл рукой по глазам, шумно вдохнул. Посмотрел на рубашку Хёнджина и сдавленно хмыкнул: — Кажется, я вас немного… испачкал. Сопли и всё такое. Альфа рассмеялся — негромко, но по-настоящему. — Значит, точно теперь обязан остаться, — сказал он, приподняв одну бровь. — У меня теперь доказательства на рубашке. Феликс усмехнулся сквозь слёзы. И вдруг стало чуть легче. Как будто впервые за долгое время кто-то не просто увидел его боль — а захотел остаться рядом несмотря ни на что.