Milk and Gold

Следующие дни проходили тихо. Словно затяжной вечер перед бурей — только не грозовой, а такой, где лампа льёт мягкий тёплый свет, чай медленно остывает в кружке, а время словно замирает, и никто не спешит никуда уходить. Альфа приходил каждый день, будто это уже стало привычкой, от которой он не хотел отказываться. Иногда он приносил фрукты — аккуратно сложенные в маленький бумажный пакет, будто это был самый обычный жест. Иногда появлялся с папкой документов: справками, выписками из больницы, медицинскими заключениями — всем, что могло понадобиться Феликсу в ближайшие недели. Он никогда не давил. Просто раскладывал бумаги на небольшом столике у кровати, спокойно объяснял каждую строчку и терпеливо ждал, пока омега сам прочитает и задаст вопросы. Однажды Хёнджин неловко улыбнулся и попросил разрешения взять Тэмина на руки. Феликс на мгновение замер, чувствуя, как внутри всё сжимается, но всё-таки кивнул. Он смотрел, затаив дыхание, как высокий альфа осторожно подхватывает крошечного сына, прижимает его к широкой груди и едва заметно покачивает, будто боится даже своим дыханием потревожить эту хрупкость. — Он тёплый, — прошептал Хёнджин, и в его голосе прозвучало настоящее удивление. — Такой… настоящий. В одном из их долгих разговоров выяснилось, что Феликс учился на дизайнера-проектировщика. До всей этой истории у него была тихая, но очень ясная мечта: своя маленькая студия, удобный планшет и настоящие заказы. Ему нравилось представлять, как его логотипы появляются на вывесках маленьких кофеен, на пакетах и визитках. Хёнджин слушал с неподдельным интересом, слегка наклонив голову. А потом, будто между делом, рассказал, что у него своя строительная компания, которая работает по всей стране, и что ему уже почти тридцать. Феликс не смог сдержать фырканья. — Вы серьёзно? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Я бы дал вам максимум двадцать пять. И то с большой натяжкой. Хёнджин рассмеялся — впервые по-настоящему легко, без привычной сдержанности. Этот смех неожиданно хорошо звучал в тихой больничной палате. — Я польщён. День выписки выдался шумным, но шум этот исходил не от ребёнка. Утром, прежде чем зайти к Феликсу, Хёнджин свернул в противоположную сторону коридора — к палате Лии. В руке он держал толстую папку с документами. Всё уже было подписано. Осталось только поставить последнюю точку. Он вошёл без стука. Лия сидела у окна, держа телефон в ухоженных пальцах. Волосы идеально уложены, макияж свежий, но лицо выдавало больше раздражения, чем сожаления. — Что, опять сюрприз? — подняла она бровь. — Или наконец-то принёс цветы? — Почти, — сухо ответил Хёнджин и положил папку на стол. — Развод. И соглашение о ребёнке. Он остаётся со мной. Всё имущество — тоже. Тебе ничего не нужно, если верить твоим же словам. Она резко вскинулась, глаза вспыхнули: — Ты с ума сошёл?! — Нет. Просто устал быть дрессировщиком в этом бесконечном цирке. Ты сама сказала, что он тебе не нужен. Отказалась от него с первых минут. — Голос альфы оставался ровным, почти спокойным, но глаза были холодными. — Давай не будем притворяться. Ты ведь не раз заводила разговор о том, что хочешь детей. Что мечтаешь о семье, о наследнике. Я не просил тебя рожать против воли. Стакан сорвался с тумбочки, пролетел мимо него и разбился о косяк, расплескав воду по полу. — Встретимся в суде! — закричала Лия ему вслед. — Отлично, — бросил Хёнджин через плечо, уже выходя. — Постарайся не опоздать. Он плотно закрыл за собой дверь, отсекая истерику. А за дверью его уже ждали. Феликс стоял в холле — бледный, но аккуратно собранный. Рюкзак висел на плече, мягкий плед был свернут под мышкой. Рядом в переноске спокойно дремал Тэмин, убаюканный ровным дыханием омеги. Хёнджин остановился, глубоко вдохнул и впервые за всё напряжённое утро почувствовал, как внутри что-то отпускает. — Простите, что заставил ждать, — сказал он, подходя ближе. — Всё в порядке, — Феликс слегка покачал головой. — Мы только что пришли. Хёнджин кивнул, наклонился и аккуратно поправил угол пледа в переноске, чтобы малыш не замёрз. Потом взял ручку и поднял переноску так бережно, будто внутри было самое ценное, что у него когда-либо появлялось. Его взгляд встретился со взглядом Феликса — на этот раз в нём не было ни недоверия, ни защитной стены. Только тихое, усталое спокойствие. — Спасибо вам, — обратился Хёнджин к стоящей рядом медсестре. — За сына. За всё, что вы сделали для нас. Уже на ходу он добавил, чуть криво улыбнувшись: — И передайте, пожалуйста, главврачу комплимент от меня. Думаю, новому аппарату УЗИ ваше отделение будет очень радо. Феликс вздрогнул от неожиданности, но ничего не сказал, лишь крепче сжал лямку рюкзака. Хёнджин открыл перед ним дверь, помог сесть в машину, аккуратно убрал вещи в багажник и сел за руль. Перед тем как завести двигатель, он тихо спросил: — Тебя домой отвезти? Феликс долго смотрел в окно, наблюдая, как больничный двор медленно уплывает назад. Потом кивнул: — Пожалуйста. Они ехали почти молча. Только изредка Хёнджин уточнял направление. Машина постепенно покидала шумные центральные улицы и уходила в более тихий старый район. Дома становились ниже, асфальт — неровнее. Во дворах виднелись ржавые качели, бельё, развешанное на верёвках, и балконы, облепленные старыми цветочными горшками. — Это Ёнсангу, — тихо проговорил Феликс, проводя пальцами по ремню безопасности. — Старый квартал. Тут дёшево, но спокойно. Хёнджин лишь кивнул, внимательно глядя на дорогу. Когда машина остановилась у небольшого двухэтажного дома с облупившейся краской на воротах, он спросил, чуть замявшись: — Можно я пойду с тобой? Вдруг понадобится помощь с вещами или с малышом. Феликс посмотрел на него растерянно, потом перевёл взгляд на свой всё ещё чувствительный живот и тихо выдохнул: — Если вам не сложно… Из машины первым вышел Хёнджин. Он сразу забрал переноску, будто это уже было чем-то само собой разумеющимся. Феликс выбрался следом, медленно и осторожно, придерживаясь за дверцу и стараясь не делать резких движений. Дверь открыла женщина лет пятидесяти — в простом домашнем фартуке, с полотенцем в руке и лёгким беспорядком в волосах. Увидев сына, она мгновенно расплылась в тёплой улыбке, но тут же перевела взгляд на высокого мужчину, стоящего рядом. Хёнджин сразу заметил сходство: та же мягкая линия скул, тот же карий взгляд. Только у Феликса за ним пряталась постоянная тревога, а у его матери светилась прямая, безусловная доброта. — Ой, Феликс… ты наконец пришёл! — в её голосе смешались радость и огромное облегчение. — Ты чего так стоишь на пороге? Проходи скорее, не мёрзни… Её взгляд упал на переноску — и выражение лица изменилось. Сначала удивление, потом тень чего-то тяжёлого, почти страха. Но она быстро взяла себя в руки и широко открыла дверь: — Заходите, заходите оба. Не на пороге же стоять… Потом всё спокойно расскажете. — Здравствуйте, — вежливо сказал Хёнджин, слегка наклонив голову. — Я Хван Хёнджин. Мы вместе ехали из больницы. Женщина задержала на нём взгляд чуть дольше, чем требовалось и кивнула. *** Кухня оказалась маленькой и очень домашней: облупленный стол, старый чайник на плите, детские магниты на холодильнике. Мама Феликса быстро поставила перед гостями чашки и налила крепкий чёрный чай. — Ну… рассказывайте, что произошло, — сказала она, устраиваясь напротив. Её взгляд то и дело возвращался к переноске. Тэмин сначала лежал спокойно, тихо сопя и сжимая крошечные пальчики. Но стоило услышать незнакомые голоса, как он сморщился, дёрнул губами и вдруг заплакал — тонко, надрывно, будто испугался собственного пробуждения. Феликс вздрогнул так сильно, что чашка едва не звякнула о блюдце. — Простите… — он поднялся, стараясь не показать, как резко отозвался шов. — Он, наверное, проголодался. Я сейчас вернусь. Он аккуратно вынул малыша из переноски, прижал его к груди и вышел в соседнюю комнату. Плач стих почти сразу — будто Тэмин узнал знакомый запах и тепло. Хёнджин выдохнул, провёл ладонью по колену и после паузы заговорил. Спокойно. Без лишних деталей, но по-честному: о больнице, об отказе жены, о Феликсе. Когда он закончил, женщина сидела неподвижно. Лицо её стало белым как простыня, губы плотно сжаты, пальцы вцепились в край стола. — Он… ничего мне не говорил, — голос предательски дрогнул. — Сказал только, что всё хорошо… Ни слова про роды, про… Она медленно взяла чашку обеими руками, сделала маленький глоток и тяжело выдохнула: — Ой, батюшки… что ж такое творится на белом свете… Несколько долгих секунд в кухне висела тяжёлая тишина. Потом она посмотрела на Хёнджина прямо и внимательно, без злости, но с глубокой материнской тревогой: — Так мне теперь вас «зятем» называть? Хёнджин чуть скривился в неловкой улыбке, но ничего не ответил. Просто покачал головой. Женщина продолжала смотреть на него, будто пыталась прочитать что-то между строк. — Берегите его, пожалуйста, — сказала она намного тише. — Если Феликсу плохо, он будет молчать до последнего. Даже если совсем невмоготу — виду не подаст. А иногда может и вовсе ничего не сказать… никогда. — Я понял, — тихо ответил Хёнджин и кивнул. Больше слов в этот момент не требовалось. Они посидели ещё немного. Разговор сам собой ушёл в сторону — о погоде, о больничной еде, о работе. Ничего важного, но нужного. Как будто оба хотели дать времени немного успокоиться. Хёнджин вдруг заметил мелкие тёплые веснушки у неё на щеках, особенно заметные при свете лампы. — У вас очень красивые веснушки, — сказал он неожиданно даже для себя. Женщина смутилась, тихо усмехнулась: — Это всё от солнца. У Феликса точно такие же. Просто сейчас он очень бледный. Когда оклемается и поправится… тогда они снова проявятся. В этот момент дверь на кухню тихо приоткрылась. Появился Феликс — усталый, но уже более спокойный. — Он уснул, — сказал негромко. — Я положил его в комнате. Он задержался в дверном проёме, будто прислушиваясь к собственным ощущениям, потом посмотрел на Хёнджина: — Хёнджин… не могли бы вы помочь? Мне нужно собрать немного вещей. — Конечно, — сразу поднялся альфа. Комната Феликса была небольшой и узкой, с окном во двор. На кровати мирно спал Тэмин — крошечный, с приоткрытым ртом и едва заметно подрагивающими во сне ручками. Рядом стояла раскрытая сумка, в которую уже были сложены бодики и пелёнки. Хёнджин невольно замедлил шаг, глядя на малыша. На стенах висели старые, слегка выцветшие плакаты любимых бойс-бендов, на столе лежали учебники, тетради с пометками на полях и мелкие безделушки — брелоки, значки, аккуратно сложенные открытки. Комната выглядела живой и по-настоящему уютной, совсем не похожей на временное пристанище. — Тёплые вещи — на верхней полке, — тихо подсказал Феликс. — И ещё кое-что в нижнем ящике… Я пока наклоняться не могу. Хёнджин кивнул, но прежде чем начать доставать вещи, обернулся: — Не набирай слишком много. Мы всё равно будем сюда возвращаться. Потом заберём остальное, когда тебе станет легче. Феликс остановился, будто не ожидал таких слов. Прикусил внутреннюю сторону щеки, задумчиво посмотрел на спящего Тэмина и тихо выдохнул: — Тогда… вот это. Он указал на аккуратную стопку сверху. Хёнджин достал её и протянул. Феликс принял вещи обеими руками и сел на край кровати, медленно перебирая — проверяя, что именно взял, словно ему было важно не ошибиться. Пока они собирали вещи, Феликс вдруг спросил, не поднимая головы: — О чём вы с мамой говорили? — Она очень приятная женщина, — честно ответил Хёнджин. — Душевная и отзывчивая. Пауза повисла на несколько секунд. — Почему ты ей ничего не сказал? — спросил альфа прямо, но мягко. Феликс замер, пальцы сильнее сжали ткань. Потом он аккуратно отдал Хёнджину половину стопки вещей. — Положите обратно, пожалуйста. Когда вещи вернулись на место, он тихо объяснил: — У неё больное сердце. Врачи строго-настрого запретили нервничать. Я думал, что смогу справиться сам. Зачем было лишний раз её пугать и напрягать? Хёнджин слегка сдвинул брови, явно собираясь возразить, но в этот момент дверь приоткрылась. — Может, помочь чем-нибудь? — раздался голос мамы. — Уже всё собрали, — ответил Феликс. Женщина вошла, подошла к кровати и осторожно села рядом с Тэмином. Она провела ладонью по его животику едва-едва касаясь и долго-долго смотрела на малыша. Глаза её блестели, но слёз не было — только сжатые губы и тяжёлый, медленный вдох. — Маленький мой… — почти беззвучно выдохнула она. Феликс отвернулся, давая матери эту личную минуту. Хёнджин стоял чуть в стороне, не вмешиваясь. Через некоторое время женщина поднялась, провела рукой по фартуку, будто собираясь с силами, и посмотрела на сына с глубокой нежностью. — Приезжайте хотя бы по выходным, — сказала она тихо. — Я буду вас очень ждать. У порога она сначала крепко обняла Феликса, поцеловала его в висок и задержалась чуть дольше обычного. Потом, не спрашивая разрешения, так же тепло и просто обняла Хёнджина. — Берегите себя, — произнесла она почти шёпотом. — И друг друга тоже. *** Машина выехала со двора. В салоне установилась мягкая тишина. Слышалось только негромкое сопение Тэмина из переноски да ровный шелест шин по дороге. Хёнджин нарушил молчание первым, не поворачивая головы: — С кем Тэмин будет спать по ночам? Феликс вздрогнул от неожиданности. — Со мной, — ответил он сразу. — А где же ещё? Хёнджин покачал головой. — Только с тобой — нельзя. Ни тебе, ни ему от этого не будет пользы. Ты и так вымотан после всего. Будешь недосыпать, пропускать еду, нервы начнут сдавать. Плюс лактация, гормоны… Зачем себя так мучить? Давай делать по очереди: день ты, день я. Спокойно, без геройства. — Но я же кормлю… — Для этого есть молокоотсос. Купим завтра же, если нужно. Подгузники менять, пелёнки застёгивать — я умею. Всё получится. Феликс замолчал, глядя в окно. В словах Хёнджина не было давления — только странная, непривычная для него форма заботы. Равная. Спокойная. И от этого почему-то становилось ещё более неловко. — Хорошо, — наконец тихо сказал он. — Попробуем по очереди. Хёнджин кивнул, и впервые за весь день его плечи заметно расслабились. Когда они вошли в квартиру Хёнджина, Феликс сразу почувствовал разницу. Здесь было просторно, чисто, с тёплым полом и светлыми стенами. Но уюта, настоящего домашнего тепла, которое чувствуешь кожей, здесь почти не было. Словно в этом месте просто жили, но не обживались. Хёнджин сбросил куртку и кивнул в сторону коридора: — Твоя спальня — напротив. Это гостевая, но кровать очень удобная. Постельное бельё свежее. Если чего-то не хватает — сразу говори, я найду или куплю. На полках уже стояли аккуратно сложенные бодики, коробки с подгузниками и бутылочками. В углу гостиной стояла новенькая кроватка — даже с биркой на бортике. Он присел на край дивана, аккуратно разулся. Пол тёплый, даже приятно. Тапочек не понадобилось. Пока он осматривался, Хёнджин прошёл на кухню и задумчиво открыл холодильник. Пустовато. Несколько контейнеров, бутылка воды, яйца, соус кимчи и пара увядающих пучков зелени. — Феликс? — позвал он. — У тебя есть список продуктов, которые можно и нельзя? Феликс подошёл, протягивая сложенный листок, выданный врачом. — Диета кормящего. Всё варёное, нежирное, неострое. В общем… довольно скучно. Хёнджин пробежал глазами список и поджал губы. — Понял. Настоящий рай для гастрономического отчаяния. Бульон хотя бы подойдёт? — Ага, — Феликс хмыкнул, опускаясь на стул. — Я уже неделю живу на этом празднике жизни. Хёнджин усмехнулся: — Ты удивительно язвителен для человека, который родил всего неделю назад. — А вы удивительно бодры для того, кто только что подписал развод и забрал ребёнка за пару дней. — Один-один, — ухмыльнулся Хёнджин. — Ничья. Он положил список на стол, открыл телефон и начал быстро печатать. — Закажу доставку. Через сорок минут всё будет. Пока можем… разложить твои вещи? *** Телевизор тихо работал на фоне, но никто не следил за картинкой. Хёнджин стоял у пеленального столика и ловко застёгивал бодик на Тэмине, тихо бормоча себе под нос: — Всё, генерал, теперь ты официально чист. Можно идти командовать этим миром. Тэмин вдруг дёрнул губой — криво, только с одной стороны. Получилось так мило, что выглядело почти как улыбка. Феликс сидел на самом краю дивана, осторожно выпрямив спину. Одна нога была слегка вытянута, другая поджата, чтобы не тянуло низ живота. Он смотрел не на малыша, а сквозь него — в ту самую белую больничную палату и холодный голос врача. «Произошёл тромбоз плаценты. Сгусток перекрыл кровоток. Это случается резко — плод просто перестаёт получать кислород». Слишком быстро. Слишком тихо. Он даже не успел по-настоящему заплакать. Феликс помнил ощущение маленького, странно лёгкого тела. Помнил грудь, полную молока, которое было некому дать. Помнил тупую, постоянную боль — и от шва, и от пустоты внутри. Щёки его побледнели, дыхание сбилось. Он моргнул несколько раз, пытаясь вернуться в настоящее. Хёнджин это заметил. Повернул голову — и сразу всё понял. Он подошёл бесшумно. Не спросил, не стал утешать словами, просто присел рядом. На плече — Тэмин, уложенный «столбиком», с растрепанным чёлком и мягкой макушкой. — Феликс. Омега вздрогнул. Губы задрожали, как у ребёнка, который вот-вот расплачется. Хёнджин слегка повернул Тэмина в его сторону: — Папа, посмотри… я тут. Феликс всхлипнул — это вышло как срывающийся смешок. Слёзы снова накатили, но теперь они были светлее. Он осторожно провёл ладонью по маленькой спинке сына. Хёнджин молча приоткрыл свободную руку в мягком приглашении. Феликс не стал ничего говорить — просто наклонился и уткнулся лбом в шею альфы. Рука Хёнджина сразу обняла его ближе и крепче. Запах мелиссы — спокойный, тёплый, с лёгкой горчинкой — накрыл Феликса мягко, словно тёплый плед. Его собственный кокосово-молочный аромат смешался с ним и постепенно стал тише. Напряжение в плечах начало медленно отпускать, дыхание выровнялось. Так они и сидели. В тишине. Пока дыхание омеги не стало ровным, пока тело не перестало дрожать. Запахи переплелись — спокойствие альфы и мягкость омеги, — и это почувствовал не только Феликс. Малыш на плече Хёнджина перестал ёрзать, затих, будто ему стало безопасно. Тепло, знакомо. Правильно. — Всё хорошо, — почти беззвучно прошептал Хёнджин. И в этот самый момент у него на плече кое-кто начал усердно шевелиться. Тэмин сначала фыркнул, потом громко всосал воздух носом, задёргал ножками и начал издавать подозрительные звуки. Феликс вскинул голову, удивлённо моргнул — и тут же раздался тихий, но абсолютно ясный пук. — О нет… — простонал Хёнджин, опуская голову. — Я только что тебя полностью переодел. Феликс сначала тихо захихикал, прикрывая рот ладонью, а потом не выдержал и расхохотался — тепло, живо, с ещё мокрыми от слёз щеками. — Радости… полные штаны, — выдохнул он, забирая ребёнка на руки. Хёнджин только покачал головой, опустив глаза на сына. Вздохнул — медленно, почти театрально, и на лице на миг появилась та самая хмурая, страдальческая мина, которую обычно изображают, когда не понимают, за что им всё это. Феликс это заметил, бросил короткий взгляд через плечо и хмыкнул. Потом, наклонившись к ребёнку, тихо прошептал: — Смотри, что ты сделал с отцом. Но Тэмина это совершенно не волновало. Он уже сосредоточенно сосал свой кулачок, довольно щурясь и похрюкивая от удовольствия. Феликс только покачал головой, вытирая влажными салфетками и перебирая чистые бодики. Ночь выдалась по-настоящему тяжёлой. В больнице новорождённых обычно забирали на ночь в детскую палату, и Феликс знал только усталость после родов. Но дома всё оказалось совсем иначе. Он уложил Тэмина рядом с собой, тщательно соблюдая безопасное расстояние, и почти не двигался всю ночь. Снова и снова наклонялся, прислушиваясь к дыханию малыша: как поднимается крошечная грудная клетка, сколько секунд между вдохами. Каждый раз, когда пауза казалась слишком длинной, сердце замирало. Тэмин просыпался. Почти каждый час. То кряхтел, то хныкал, то вдруг вскакивал в плач. Иногда громко, иногда жалобно, до дрожи. Феликс поднимался сразу. Медленно, с осторожностью — к утру шов тянул всё сильнее, низ живота ныл, спина ломила так, будто он таскал на себе мешки. Но он не позволял себе задерживаться. Укачивал, прикладывал, переодевал. Проверял живот. Пел вполголоса. Прижимал малыша к груди, стараясь дышать ровно, чтобы не передать ему свою тревогу. Иногда, когда плач не стихал и спустя пятнадцать минут, Феликс закрывал глаза и просто стоял, покачиваясь, стиснув зубы, чтобы не расплакаться сам. Он покормил, он сменил подгузник, он сделал всё, что мог. Но это был ребёнок — живой, настоящий, маленький альфочка, которому всё было не так. Феликс почти не садился. Ходил по комнате — медленно, по кругу, с ребёнком на руках. Каждый шаг отдавался в пояснице, но он упрямо шёл дальше, как будто остановка означала бы признать усталость. Ближе к рассвету он начал шептать какие-то глупости — то себе, то малышу. Просто чтобы не провалиться. И только к восьми утра, после очередного укачивания, Тэмин наконец уснул. Тихо, ровно, без подрагиваний. Ручки раскинуты, щёки розовые. Феликс осторожно лёг рядом. Не сразу — сначала снова прислушался, проверяя вдохи. И только потом выдохнул так, будто прожил за ночь целую жизнь. И в этот момент в дверь тихо постучали. Он даже не сразу смог повернуть голову. Просто лежал и моргал, глядя в потолок. Дверь приоткрылась. В комнату вошёл Хёнджин — в простой футболке, с кружкой чего-то горячего в руке. Увидев, в каком состоянии находится Феликс, он остановился на пороге. Омега лежал полубоком, опираясь на подушку, явно стараясь не тянуть живот. Волосы взъерошены, глаза красные, мутные от усталости. На футболке пятно — то ли молоко, то ли вода. Сил привести себя в порядок просто не осталось. Хёнджин медленно подошёл, поставил чашку с чем-то горячим на прикроватную тумбочку. Тэмин всё ещё спал, дышал ровно, почти неслышно. Феликс только посмотрел на альфу — взгляд уставший, затуманенный, но внутри него всё ещё пыталась пробиться тревога. Хёнджин подошёл, поставил чашку с чем-то горячим на тумбочку. Тэмин всё ещё спал. Феликс посмотрел на альфу — взгляд усталый, тревожный, будто он всё ещё ждал, что сейчас что-то пойдёт не так. Он чуть приподнялся, открыл рот — предупредить, объяснить, извиниться. Но не успел. Хёнджин наклонился и уверенно, но бережно положил ладонь ему на плечо. — Ложись, — сказал тихо. Феликс подчинился сразу. Опустился обратно, не споря. Тело ныло, спина горела, веки слипались. Он ещё почувствовал, как его аккуратно укрывают одеялом. Малыша забрали. В комнате стало тихо. И Феликс провалился в сон — сразу, без борьбы. Потому что впервые за много часов, рядом был кто-то, кто всё понял сам.