Milk and Gold

Омега проснулся резко — от пронзительного голоса. Сначала он не разобрал слов, только крики, раздражённые, резкие. Потом — детский плач. Тот самый, до дрожи знакомый. Острый, испуганный. Он резко вскочил. Потемнело в глазах, ноги чуть подкосились. Феликс схватился за край кровати, постоял пару секунд, выровнял дыхание. Потом выпрямился и вышел в коридор. Голоса стали яснее. У входа стояла женщина — красивая, ухоженная, в дорогом пальто, с собранными волосами. Она явно только что приехала: туфли на каблуке, макияж, лёгкий аромат парфюма. И между ней и Хёнджином — напряжённое, громкое, почти злое пространство. — Ты не имел права! — выкрикнула она. — Какого чёрта ты вообще… без меня?! Это мой ребёнок! — Ты не хотела его видеть, — Хёнджин сдерживал голос, но челюсть была напряжена. — Не хотела кормить. Не хотела ничего. Не появлялась. А теперь что? Тэмин на его руках захныкал. Потом — громче. И громче. Феликс подошёл быстро, почти на автомате. — Доброе утро… — выдохнул он, перехватывая ребёнка. И тут же, не глядя ни на кого, развернулся и ушёл обратно в комнату. Дверь за Феликсом захлопнулась, заглушив шум. Он не стал прислушиваться — слишком устал. Слишком вымотан, чтобы разбирать чужие претензии. Он уложил малыша между подушек — так, как показывали в роддоме. Сам лёг рядом на бок, подложив ладонь под щёку. Глаза постепенно начинали слипаться, но он не мог оторваться от этого крохотного животика, от тёплого дыхания, от того, как мимика меняется даже во сне. Поглаживал — тихо, медленно. Почти механически. Тэмин начал зевать. Маленькие ручки шевельнулись в воздухе, и дыхание стало глубже. Феликс начал проваливаться в сон, когда дверь тихо щёлкнула. Он не среагировал сразу. Хёнджин вошёл медленно. Почти бесшумно. На лице — усталость, но улыбка мягкая, спокойная. Он остановился у двери, глядя на эту картину: омега и малыш, почти зеркально лежащие друг к другу. Достал телефон. Сделал снимок — один. Для себя. Чтобы запомнить этот момент. Потом подошёл ближе, присел на корточки у края кровати. Малыш тут же зашевелился, будто почувствовал, что рядом ещё кто-то свой. Феликс, не открывая глаз, шепнул: — Ложитесь рядом. Хёнджин опешил. Не ожидал. Несколько секунд молчал. Потом медленно опустился на постель, лег сбоку. Осторожно, чтобы не потревожить малыша, положил ладонь на его животик, рядышком с Феликсовой. Тэмин перестал шевелиться. Дышал ровно, размеренно. Будто почувствовал — всё правильно. Всё на месте. Феликс выдохнул — едва слышно, почти беззвучно: — В больнице говорили, что он может… не принять меня. Почувствует, что я не его. Что не родной. И тут же, будто желая отгородиться, убрал ладонь с животика Тэмина, сжал пальцы, отстранился совсем немного. Глаза его были открыты, но смотрели не на Хёнджина — куда-то в сторону, в стену, вглубь себя. — А вас он чувствует. Он — ваш. И он это знает. Хёнджин не сказал ничего. Просто потянулся и бережно взял его руку. Разжал пальцы. Мягко вернул ладонь на животик сына — туда, где ей и было место. И сверху своей рукой накрыл Феликсову. Поглаживал большими пальцами. Медленно. Без слов. Рука была тёплой и мягкой, с нежной кожей, будто созданной не для боли, а для прикосновений. Она не дрожала, просто лежала спокойно, как будто именно здесь ей и следовало быть — рядом с ребёнком, под его рукой. В этом прикосновении было что-то тихое, родное, почти домашнее. Хёнджин поднял взгляд на Феликса — тот уже спал. Глаза сомкнуты, дыхание ровное, губы едва заметно приоткрыты. Усталость наконец отпустила, и на лице появилась та лёгкость, которую он почти не видел. Альфа чуть улыбнулся и, не отпуская его руки, положил голову на подушку. Он не собирался засыпать. Просто хотел немного полежать. В тишине, где никто не спорит, не требует, не смотрит с упрёком. Где просто спят — втроём, спокойно, как семья. Хёнджин снова посмотрел на Феликса. Он зацепил его. Сам не понял когда. Может, тогда, в палате, когда держал на руках его сына — так бережно, будто боялся сломать. Или когда сдержанно вытирал слёзы, не жалуясь, не умоляя. Не обвиняя. Просто благодарил, просто любил — хоть и не знал, кого именно. Феликс был не как Лия. В нём не было стервозности, резкости, крика. Не было замашек, не было перетягивания одеяла на себя. Он вообще не хотел казаться кем-то большим, чем есть. Не боролся за внимание — просто присутствовал. Тихо. Честно. «Домашний», — подумал Хёнджин. Такой, как бывает в самом хорошем смысле. Человек, рядом с которым хочется замедлиться. Вернуться. Остаться. Он вспомнил, как в больнице шаги сами вели его не в палату Лии, а в ту — с малышом и омегой. Потому что там его ждали. Потому что там он чувствовал себя нужным. Феликс не был безвольным. Просто не рвал на себе рубашку. Он держал всё внутри — и этим держал других. И, чёрт возьми, именно к такому человеку хотелось возвращаться после адских дней. С ним хотелось быть рядом, когда невыносимо. Мысль ушла дальше, но не успела сформироваться — веки налились тяжестью. Тело будто решило за него. «Сегодня должны привезти молокоотсос..»— всплыло в голове, но тут же растворилось. Он успел только чуть сильнее прижать руку Феликса к их сыну — и провалился в сон. *** Месяц пролетел почти незаметно — в кормлениях, бессонных ночах, прогулках, заказах подгузников и привычке варить два литра бульона на выходных. Их отношения за это время стали другими. Не просто «вежливое сосуществование ради ребёнка». Крепче. Теплее. Осознаннее. Они много разговаривали. Иногда до поздней ночи. Смеялись, спорили, обсуждали дурацкие дорамы и архитектурные ужасы новостроек. Хёнджин делился историями с работы, Феликс — университетскими проектами и странными соседями. Постепенно — почти незаметно — они стали близкими. Не по формальности, а по доверию. Если в первые дни Феликс уходил в другую комнату во время кормления, неловко пряча взгляд, то теперь он спокойно оставался. Продолжал разговор, сидя в кресле с Тэмином на руках, прикрытый тонким пледом. Потому что Хёнджин как-то сказал, просто, без паузы: — Это нормально. Ты кормишь ребёнка. И в этом нет ничего постыдного. И Феликс поверил. Расслабился. Впервые. С появлением молокоотсоса стало легче — ночные смены Хёнджина стали возможными, и у Феликса появился хотя бы час, а иногда и полночи тишины. Но когда начался застой… Это было неожиданно. В роддоме с таким не сталкивался. Тогда ребёнка забирали на ночь, тогда всё ещё болело и не воспринималось как что-то «своё». А теперь — теперь он проснулся с жаром, с ноющей, натянутой болью в груди, от которой буквально перехватывало дыхание. Температура поднялась быстро. Веки липли. Казалось, даже простое прикосновение вызывало слёзы. Он не смог приложить Тэмина — боль была слишком острой. Хёнджин не был в лучшем состоянии: метался по кухне, грел полотенца, смотрел статьи, паниковал, каждые пять минут заглядывал в комнату и спрашивал: «Тебе хуже?», «Голова кружится?», «Вызывать врача?!» Врача вызвали. Молодой специалист — с тёплым взглядом и неутомимым голосом — сказал, что это нормально. Такое случается часто. Гормонально, физиологически. Стресс, переутомление, скачок выработки молока — всё это может вызвать застой. Главное — не запускать. Он показал, как делать компрессы, как массировать грудь, какие зоны растирать, куда прижимать ладонь, чтобы не вызывать ещё больший отёк. Объяснил, что можно сцеживать понемногу — и иногда всё же прикладывать малыша, если получится. Феликс молча кивал, бледный, с волосами, прилипшими ко лбу. А Хёнджин стоял рядом и слушал тоже. С таким вниманием, будто сам собирался сцеживать. — Я помогу, — сказал он уже после. — Если хочешь. С компрессами, с массажем. Не стесняйся. И помогал. Без вопросов, без неловкости. Просто был рядом и делал то, что нужно. Он видел, когда Феликс начинал тихо морщиться, как поджимал губы, как отводил взгляд — и не предлагал сразу. Не давил. Ждал. И однажды Феликс сам тихо спросил: «Поможешь?..» — и это было начало. Первый раз всё было… смущённо. Без слов. С напряжением. Феликс сидел, обмотанный тёплым полотенцем, щеки пылали, и взгляд упирался в одну точку на полу. Хёнджин делал всё аккуратно: тёплыми ладонями, не спеша, по инструкции врача. Не как прикосновение к телу — как помощь телу. Никаких двусмысленностей. Никаких слов. А потом стало легче. Проще. Феликс позволял себе расслабиться, даже задремать. Под пальцами альфы тело его оттаивало — с каждой минутой. Массаж был мягким, медленным, круговым. Не болезненным — утешительным. И в какой-то момент дыхание становилось тише, плечи оседали, веки опускались сами собой. Хёнджин… не ждал, что ему это тоже будет приятно. Не как что-то физическое — а просто как ощущение. Видеть, как Феликс выдыхает. Как отпускает. Как доверяет. Быть тем, кто может это дать. Пальцы продолжали двигаться — почти машинально. А внутри вдруг становилось очень… спокойно. И правильно. Да. Спокойно и правильно. И Хёнджин начал это осознавать всё яснее. С каждым прикосновением, с каждым выдохом омеги, с каждым тихим «спасибо» в полголоса, которое Феликс будто стеснялся произносить. Внутри что-то тёплое — медленно, но уверенно — расправляло крылья. Не вспышкой, не всплеском страсти, а тихим, надёжным светом. Он ловил себя на мысли, что постоянно хочет его обнять. Просто — притянуть ближе, укрыть от всего. Хотел держать его, когда тот смеётся. Когда устаёт. Когда, свернувшись калачиком, засыпает рядом с Тэмином. Хотел быть этим самым «местом», куда возвращаются. Феликс был… рождён для любви. Это становилось очевидным. В нём не было показной нежности — только настоящая. Не было капризов — только усталость и мужество её не показывать. Он не просил многого. Он не требовал. Но именно этим — именно этим — цеплял сильнее всего. Хёнджин вспоминал Лию — красивую, яркую, упрямую. Она всегда говорила громко. Хотела, чтобы её слышали. Хотела больше, требовала больше — от него, от мира. И он давал. Столько, сколько мог. Но с ней не было… этого. Не было тишины, в которой хочется остаться. Не было тепла, к которому хочется прижаться. Не было покоя, в котором чувствуешь себя нужным. А с Феликсом — было. И теперь каждый вечер, каждое касание, каждое случайное пересечение взглядов лишь глубже укореняли в нём одну простую, почти пугающую мысль: он влюбляется. Но думать об этом он позволял себе только в такие моменты — тихие, вечерние. Когда телевизор играл фоном, когда на экране сменялись сцены очередного дорамного сериала, который они смотрели уже третью неделю. Когда Феликс ерзал на диване, кидая короткие реплики вроде: — Нет, это глупо. Она не могла так просто простить. — Да ладно, у них химия с первой серии. Они спорили — вполголоса, с ленивыми усмешками. Тэмин тем временем спал в люльке у стола, посапывая и иногда во сне дёргая пальцами. Всё было… просто. Домашне. Почти идеально. Пока не раздался звонок в дверь. — Я открою, — отозвался Хёнджин и поднялся с дивана. Он даже не посмотрел в глазок. Просто повернул ручку, распахнул — и замер на секунду. На пороге стояли его родители. Весёлые, ухоженные, будто только что вернулись с ужина в хорошем ресторане. Рядом — аккуратный дорожный чемодан на колёсиках. Мать — с яркой помадой, серьгами в тон и подарочным пакетом в руках. Отец — в длинном пальто, с тёплой улыбкой и тем вниманием в глазах, которое не обманывает. Хёнджин уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но они опередили его — шагнули внутрь с одинаково восторженным: — Где наш внук? Он не успел ответить. Из комнаты вышел Феликс. На руках — Тэмин, уже проснувшийся. Глаза сонные, чуть влажные, пальцы сжали край футболки омеги. Ребёнок тихо сопел, иногда морщился, будто ещё не до конца понял, где находится. Феликс держал его уверенно, но бережно — прижимал к груди, поддерживая голову ладонью. Он поднял взгляд. Спокойно, немного смущённо, будто заранее догадывался, кто стоит у двери. Никакой резкости — только сдержанность и усталость. — Добрый вечер, — негромко сказал он. Взгляд матери Хёнджина сразу зацепился за него. За то, как он держит ребёнка. За слишком домашнюю, слишком интимную картину. На лице мелькнула эмоция — не злость и не удивление, скорее резкое внутреннее несогласие, как будто что-то пошло не по тому сценарию, который она себе представляла. Она уже раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но Хёнджин шагнул вперёд и перебил — резко, но вежливо: — Мам, пап, подождите секунду. Он повернулся к Феликсу и мягко попросил: — Можешь пока посидеть в комнате? Омега только кивнул, ни слова не говоря. Бережно прижал сына к груди и скрылся за дверью, не оглядываясь. *** Они сидели напротив друг друга — на диване и кресле, будто на чужой территории. Воздух был натянутым, будто дрожал от слов, которые уже прозвучали. Хёнджин всё объяснил. Спокойно, без обвинений, но и без прикрас. Рассказал о Лие, о том, что она отказалась от ребёнка сразу после родов. О том, кто сейчас заботится о Тэмине. О том, почему он сделал выбор. Мама сидела, скрестив руки, губы сжаты в тонкую линию. Первой нарушила тишину: — Ну и что? — фыркнула она. — Может, она просто не хотела, чтобы у неё всё... висело. Ты же знаешь, как это бывает. Тем более она не из деревни. Женщина ухоженная, красивая, с положением. Не обязана была вот так — грудью кормить и пелёнки менять. У неё совсем другой уровень жизни. Хёнджин промолчал. Он даже не смотрел на неё — взгляд упёрся в стол, но пальцы были сжаты. Злился. Глухо, глубоко. Но не хотел выплёскивать. А отец всё это время молчал. Крутил в руках бумажную салфетку, глядя в одну точку. Потом вдруг медленно, устало выдохнул: — Не слушай мать. Хёнджин поднял на него взгляд. — Ребёнок должен расти в любви. В тепле. И получать эту любовь — от двоих, а не от одного. — Он сделал паузу. — Если один родитель будет отдавать всего себя, а второй даже не посмотрит в его сторону… это не семья. Это лишь видимость семьи. На деле — одиночество вдвоём. Мать тут же подалась вперёд, возмущённо: — И с чего это вдруг? Как будто нельзя вырастить нормального ребёнка, не бегая с бутылочками и распашонками! Отец перевёл взгляд на жену. Спокойно, тяжело — с тем типом усталости, что накапливается не за день, а за годы. — И как ты себе это представляешь? Один родитель — всю любовь, заботу, бессонные ночи… а второй просто рядом стоит? Даже не стоит — отвергает. Не хочет ничего общего с этим ребёнком. Он покачал головой. — Это уже не семья. Это одиночество. Только будто не один. Он замолчал на пару секунд, а потом перевёл взгляд на сына. — Можно… познакомиться с ним? Хёнджин слегка кивнул, поднялся и пошёл к комнате. Постучал. Осторожно открыл дверь. Феликс лежал на постели, обперевшись на руку. Рядом, на животике, был Тэмин — дрыгал ножками, тихо кряхтел и сосредоточенно пытался удержать взгляд на лице омеги. Моргал медленно, будто всё вокруг сейчас не имело значения. Феликс что-то негромко говорил ему, наклоняясь ближе, гладил по спине и улыбался спокойно. По-домашнему. Он первым заметил Хёнджина. Не обернулся — просто постучал ладонью по одеялу рядом с собой, приглашая. Хёнджин подошёл и лёг рядом. Осторожно, чтобы не задеть ребёнка. Некоторое время просто смотрел — на Тэмина, на то, как тот морщит нос и снова пытается поймать взгляд, на Феликса, который терпеливо ждёт. — Что случилось? — тихо спросил Феликс, не отрывая взгляда от сына. Хёнджин выдохнул и сказал почти сразу: — Родители хотят познакомиться. Ну… отец. Феликс на секунду замер, потом усмехнулся нервно и повернул голову к нему. Взгляд всё ещё был тёплый, но уже настороженный. — Есть какая-то официальная версия, которой нужно придерживаться? — спросил он тихо, с лёгкой иронией. — Нет, — Хёнджин покачал головой. — Просто будь собой. И не нервничай. Феликс посмотрел на него внимательнее, хмыкнул. — Вообще-то, — сказал он спокойно, — из нас двоих сейчас нервничаешь только ты. Тэмин в этот момент громко фыркнул, будто соглашаясь. Феликс усмехнулся, наклонился и легко поцеловал сына в макушку. — Ну что, Тэмин, — заговорил он тем самым мягким голосом, которым говорят с младенцами. — Пойдём, познакомимся с бабушкой и дедушкой? Он подхватил малыша и сел. — Я возьму, — сказал Хёнджин и сразу протянул руки. Тэмин оказался у него на руке. Хёнджин машинально дал соску. Малыш вдохнул, хрюкнул, причмокнул — и затих, уставившись куда-то в потолок, будто собирался с силами перед важным выходом. *** В гостиной повисла пауза. Феликс почувствовал её сразу — плотную, внимательную. Две пары глаз смотрели на него слишком пристально. Мужчина — прямо, оценивающе, словно собирая факты. Женщина — настороженно, сдержанно, не скрывая сомнения. — Феликс, да? — заговорила она, уже ровнее. — Можно просто Феликс? — Конечно, — кивнул он. — Так привычнее. Напряжение не исчезло сразу, но стало мягче. Вопросы пошли проще. Обычные. Где учился, чем занимался, как проходит день с ребёнком. — В Сеульском университете, — ответил Феликс. — На дизайнера. Мужчина оживился. — Вот как… Я тоже там учился. Правда, давно. Мы тогда больше по ночам шатались, чем на парах сидели. — С тех пор ничего не менялось, — с улыбкой ответил Феликс. Это был момент, когда стало легче. Тэмин тем временем переходил из рук в руки, разглядывал новые лица, вдыхал незнакомые запахи. Соска тихо двигалась, он прихрюкивал и вдруг потянулся пальцами, зацепив чей-то нос. Сам же удивился — и довольно засопел. Хёнджин почти не сводил с Феликса взгляда. Он ловил каждую мелочь: как тот отвечает, как реагирует, не зажимается ли. И только когда понял, что омега действительно чувствует себя спокойно — не из вежливости, не из необходимости, — медленно выдохнул. Плечи чуть опустились. Разговоры в гостиной постепенно перетекали с одного на другое. Неловкость растворялась — не резко, но заметно. Кто-то вспоминал дорогу, кто-то погоду, кто-то — как тяжело сейчас с маленькими детьми. Смех возникал сам по себе, без усилий. Пока госпожа Хван вдруг не спросила: — А Лия… где она сейчас? Феликс чуть напрягся — почти незаметно. Хёнджин ответил сразу: — Мы разводимся. Осталось уладить формальности. Скоро всё закончится. Родители переглянулись. Мать первой нарушила паузу: — Это… слишком рискованно, Хёнджин. Она модель, медийная персона. Пресса, слухи. Если станет известно, что ты забрал ребёнка… — она запнулась, потом добавила тише: — А если вас увидят вместе? — короткий взгляд на Феликса. — А как же компания? Акции? Феликс молчал. Не опускал взгляд, не отводил — просто слушал. — Сейчас не об этом, — спокойно, но твёрдо сказал господин Хван. Он посмотрел на жену, останавливая. Потом повернулся к сыну: — Где мы можем устроиться на ночь? В комнате повисла пауза. Феликс моргнул. Хёнджин тоже. — В смысле… устроиться? — переспросил альфа. — Ну как где, — пожал плечами мужчина. — Мы же к внуку приехали. Хёнджин открыл рот — и снова закрыл. Феликс посмотрел на него, потом на родителей, потом снова на Хёнджина. Секунды хватило. — Дайте нам минут пятнадцать, — спокойно сказал Феликс и уже шагнул вперёд. — Мы сейчас всё организуем. Он аккуратно передал Тэмина дедушке. Тот принял без вопросов, уверенно, тут же начал что-то тихо бормотать ребёнку. Тэмин пару раз прихрюкнул, будто одобряя смену рук. Феликс развернулся и, не оглядываясь, схватил Хёнджина за рукав. — Пойдём. В комнате он закрыл дверь и выдохнул: — Так. Что делаем? Хёнджин потёр переносицу. — Либо тебя, либо меня переселять, — сказал он ровно. Феликс кивнул. — Я тоже к этому пришёл. Хёнджин даже не стал спорить. — Собирай вещи, — сразу решил он. — Переноси всё ко мне. Феликс коротко усмехнулся и уже полез к шкафу. Хёнджин тем временем распахнул окно — проветрить. Снял покрывало, стянул постельное бельё, уже на ходу вытаскивая чистый комплект. Двигался быстро, собранно. — У нас есть десять минут, — бросил он через плечо. — Более чем, — отозвался Феликс, сгребая вещи в охапку. Так и прошли эти десять минут — беготнёй между комнатами. Пакеты, одежда, детские мелочи, плед, зарядки, ещё какие-то бесконечные мелочи. Всё это сопровождалось тихим бурчанием Хёнджина: — Почему у тебя столько вещей… — Это не мои, это Тэмина. — У него больше гардероб, чем у меня. Феликс только посмеивался, не замедляясь. Когда родителей наконец устроили в соседней комнате и закрыли за ними дверь, в квартире стало заметно тише. Они вернулись в спальню Хёнджина. Здесь пахло мелиссой — самой комнатой — и кокосом от разбросанных на кровати вещей. Запахи смешивались, делая воздух густым и тёплым. Феликс сел на край матраса и тихо выдохнул. Шов неприятно тянуло. Он сжал зубы и положил ладонь на низ живота, пережидая волну. Хёнджин в это время уложил Тэмина в кроватку. Малыш пару раз всхлипнул во сне, повёл губами и снова затих, сжав кулачки. Потом повернулся и посмотрел на него. — Сильно тянет? — тихо спросил он. — Терпимо, — выдохнул Феликс, не поднимая глаз. — Ложись. — Я вещи разберу… — Ложись, — повторил Хёнджин уже без вариантов. Феликс попытался возразить взглядом, но держать оборону долго не вышло. Он медленно опустился на подушку, всё ещё собираясь сказать, что просто полежит минуту. Голова коснулась ткани — и тело сразу сдалось. Запах мелиссы окружил со всех сторон. Спокойный, густой, безопасный. Мысли начали путаться, веки потяжелели, и Феликс провалился в сон быстрее, чем успел это осознать. *** Хёнджин закончил раскладывать вещи уже глубокой ночью. Комната к этому времени стала тихой и аккуратной: стопки сложены, сумки убраны, на кровати больше ничего не давило хаосом. За это время Тэмин один раз проснулся. Захныкал негромко, больше от сна, чем по-настоящему. Хёнджин взял его на руки, покормил, переодел, походил по комнате, пока малыш не обмяк снова, тяжелея в руках. Вернул в кроватку — и тот сразу засопел, сжав кулачки. Феликс даже не проснулся. Только во сне вжался глубже в подушки, нахмурился, будто что-то искал, и медленно выдохнул, уткнувшись носом в ткань. Хёнджин на секунду задержался у кровати. Поправил одеяло, укрыл омегу плотнее, чтобы не мёрз. Посмотрел ещё раз — проверяя, что дыхание ровное, что всё спокойно. Потом тихо открыл шкаф, достал плед и вышел в гостиную, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы ни один лишний звук не разбудил их.