К Элизе

      Солёный резкий ветер с моря пробирался под одежду и трепал волосы. Казалось, шторм способен выдуть все лишние мысли, но только не у Джойс. Терраса домика выходила прямо к воде: тёмная линия горизонта, редкие огни вдали и монотонный шум волн, напоминающий дыхание гигантского живого существа.       Хоппер развалился в кресле-качалке, вытянув ноги, и читал какую-то книгу. Кресло тихо поскрипывало в такт его движениям. Он выглядел так, словно совершенно ничего не произошло.       А вот Джойс чувствовала, что для спокойствия нужно выпить пару бокалов вина. Или, на худой конец, выкурить сигарету.       Она порылась в кармане куртки, нащупала пачку. Движения вышли резкими и неловкими. И это злило ещё сильнее. Джойс сунула сигарету в зубы, щёлкнула зажигалкой. Но огонёк, не успев разгореться тут же погас. Ещё попытка. Безуспешно.       — Ну конечно, — сквозь зубы пробормотала Джойс и попробовала снова.       Пламя дрогнуло, наклонилось и исчезло. Джойс сжала зажигалку крепче, чувствуя, как нарастающее напряжение потянулось от груди к горлу.       Хоппер опустил книгу на подлокотник и лениво поднялся. Подошёл ближе, заслонив огонь широкой ладонью, и щёлкнул зажигалкой.       — Держи, — сказал он спокойно. — Но разве ты не бросила?       Джойс наклонилась к пламени, сделала первую затяжку и на секунду прикрыла глаза. Дым обжёг горло, в лёгких защипало, но напряжение чуть ослабло.       — Ты тоже вроде бы бросал, — отозвалась, не глядя на него.       Хоппер хмыкнул, подкурил сигарету себе тоже и остался стоять сбоку, глядя в горизонт. Джойс выдохнула дым в сторону моря. В сердце всё ещё было тесно, но теперь к этому примешалась усталость.       — Скажи честно: кто ещё знает?       Хоппер ответил сразу, словно ждал этого вопроса вечность:       — Никто. И не должен узнать. Никогда.       Ни сомнений, ни колебаний — только твёрдая уверенность. И в этой короткой фразе Джойс ясно услышала: Хоп предпочитает и дальше делать вид, будто слона в комнате не существует.              Она мотнула головой и резко затушила сигарету. Потом прошла к креслу и опустилась в него, немного ссутулившись. Хоппер тоже сразу оказался рядом, взял плед со спинки соседнего кресла и набросил ей на плечи.       — Пойдём в дом, — предложил он мягко. — Холодно. Ничего ведь не изменилось. Всё по-прежнему.       — Вовсе нет, Хоп. Мне звонила Нэнси.       Хоппер на секунду замер. Потом тоже сел, взял книгу и, как ни в чём не бывало, пожал плечами.       — Как там малыш Стив? — спросил он нарочито буднично. — Надеюсь, они заедут к нам на выходных.       Джойс сжала край пледа, пытаясь подавить волну раздражения. Больше всего её бесило, когда Хоп делал так.       — Мы говорили не о Стивене, — сказала она твёрдо, — а о Майке. Бедный мальчик до сих пор переживает.       — Бедному мальчику скоро тридцать, — резко перебил Хоппер.       Он повернулся к ней, и в голосе вдруг исчезла расслабленность.       — У него отличная карьера. Книги, деньги, фанатки. Он уже давно не ребёнок, Джойс, — он сделал паузу и добавил жёстче: — Страдать по подростковой влюблённости — только его выбор.       Тяжёлые колючие слова повисли в воздухе.       Джойс сжала губы и на секунду отвела взгляд. Она ненавидела признавать неправоту. И понимала: Хоппер говорил правду. Майк вырос. Любые раны заживают, если их не бередить и идти вперёд. От этой мысли становилось горько и стыдно одновременно.       Хоппер, уловив её колебание, продолжил:       — Ты ведь тоже когда-то была уверена, что с Лонни у вас любовь до гроба.       Джойс резко повернулась к нему.       — Не надо, Джим. Это нельзя сравнивать. Лонни не погиб у меня на глазах. Он просто оказался сволочью. И это гораздо легче принять, а ещё проще — пережить.       Она на секунду замолчала, глядя на свои дрожащие ладони.       — И ладно бы Майк принял смерть Оди, — продолжила она тише, — но он не принял. До сих пор не верит в её смерть и ищет. И ведь он прав!..       Хоппер медленно выдохнул. Качнулся вперёд, потом назад, и кресло тихо скрипнуло.       — А я надеюсь, что не найдёт, — сказал он неожиданно спокойно.       Джойс резко повернулась к нему.       — Что?       — Надеюсь, — повторил он, не повышая голоса, — потому что это её выбор. И если Майк действительно её любит, значит, ему тоже придётся отпустить.       Очередные горькие слова. Джойс почувствовала, как внутри всё сжалось. Ей было до одури жаль Майка. Но и Хоппера она понимала.       Джим поёжился и устало выдохнул.       — Пойдём в дом, — предложил он снова, — выпьем вина. Спокойно всё обсудим. Я уже замёрз.       — Хорошо.       Хоппер поднялся, протянул ей руку, помог встать и придержал дверь, пропуская вперёд.       Джойс ещё раз бросила взгляд на тёмное море, на редкие огни вдали, и только потом шагнула внутрь.       

***

      Весь семичасовой перелёт до Лондона Майк не находил себе места. Пытался уснуть, закрывал глаза и тут же снова открывал их. Сон не приходил. Вместо этого накатывали обрывки мыслей, чужие слова, собственные сомнения. Он считал минуты, менял положение, смотрел в иллюминатор на тёмную пустоту, будто надеялся разглядеть там хоть что-то, кроме отражения собственного измождённого лица.       К моменту посадки Майк чувствовал себя выжатым. Голова гудела, тело ныло от усталости.       И вот теперь — ещё несколько мучительных часов ожидания следующего рейса.       Время превратилось в густой вязкий сироп, текло медленно и натужно. Майк прошёлся по залу ожидания уже в который раз, остановился у панорамного окна, потом снова сел, тут же поднялся и опять зашагал. Но далеко не отходил, чтобы не упускать чемодан из виду.       Внутри творилось что-то невыносимое.       Разговор с Нэнси не отпускал. Раньше такие разговоры Майк с лёгкостью парировал, не пускал внутрь. Но какая-то стена надломилась. И впервые за долгое время он почувствовал себя глупо.       Он сел обратно и уставился в пол. Вокруг было шумно: сотни людей ждали свои рейсы, суетились, смеялись и ругались. И кажется только у Майка внутри всё вывернулось наизнанку.       Он провёл ладонью по лицу, снял очки и потёр глаза. Перед внутренним взором снова всплыла Нэнси. А рядом с ней — Оди.       Майк тысячу раз представлял, какой она могла быть сейчас.       Может, Оди отрастила волосы до талии и собирала их в аккуратный хвост. Поменяла стиль или всё также носит джинсы. Он дорисовывал её в голове снова и снова, будто боялся, что если перестанет — однажды не сможет вообразить вовсе.       Иногда эти образы пугали. Потому что всё чаще не совпадали с воспоминаниями. Оди из памяти была девчонкой. Оди из воображения — взрослой женщиной, которой он никогда не знал.       Майк сжал челюсть и снова натянул очки. В груди неприятно тянуло, словно там застрял ком едкой грязи, который никак не удавалось проглотить.       Он резко поднялся и снова пошёл, не разбирая направления. Люди расступались, бросали недовольные взгляды, но Майк этого не замечал. Ему вдруг стало стыдно — чувство редкое и оттого особенно болезненное. Стыдно за отъезд, враньё и за то, что цепляясь за прошлое, он совсем растерял себя.       Если перестану, она умрёт.       Фраза пришла привычно, как заученная формула. Но в этот раз за ней не последовало облегчения. Только липкая глухая усталость.       Майк остановился у окна и уставился на взлётную полосу. Пальцы сами собой полезли в карман. Розовая резинка легла в ладонь. Майк сжал её до боли и побелевших костяшек.       — Я верю, — прошептал он.       И вдруг важная мысль накрыла его холодной ясностью.       Если Майк остановится, придётся признать смерть Одиннадцать по-настоящему.       Он медленно выдохнул и опёрся ладонями о холодное стекло.       Но если не остановиться…       Если продолжать в том же духе…       Майк сам начнёт умирать. Медленно, почти незаметно для окружающих, растворяясь год за годом, пока от него останется лишь тень.       Внутри всё сжалось, словно кто-то наконец произнёс то, от чего столько лет приходилось бежать.       Всегда казалось, что выбор стоит между верой и предательством. Но на самом деле, как и говорил когда-то Хоппер, между тьмой и светом.       Майк выпрямился, поправил очки и оглядел зал ожидания.       — Я верю, — повторил уже тише.       Дорогая сердцу мантра больше не дарила надежду. Но Майк дал себе слово: это последняя поездка. И нет, это не предательство. Одиннадцать навсегда останется с ним.       Не цель и не очередная точка на карте. А как часть самого Майка, вросшая глубже, чем все воспоминания вместе взятые. Нужно ли искать призрак, если она навсегда жива в сердце?       Майк ещё несколько секунд смотрел на взлётную полосу, потом отвернулся. Сердце всё ещё билось неровно, но паника отступила, оставив после себя странную непривычную пустоту.       Это последний раз.