ЛЕД И РИТМ

Скарлетт стояла в самом центре синего мата, островок бледной, собранной плоти в море цвета угасшего неба. И в её руках лежал шарф, длинный, почти трёхметровый отрезок полупрозрачного шифона, привезённый из дома. Ткань была холодной на ощупь, скользкой, как кожа змеи, и невероятно, обманчиво лёгкой. В тусклом, умирающем вечернем свете, который цеплялся за высокие запылённые окна, она не просто лежала, она переливалась. Каждое микроскопическое движение воздуха заставляло её мерцать, как чешую глубоководной рыбы, пойманной в луч подводного фонаря. Эйдан стоял напротив, в двух шагах, за пределами синей территории мата. На нём простые, почти аскетичные чёрные тренировочные штаны из плотного хлопка и серая футболка, на один размер меньше нужного, облегающая его торс так, что под тонкой тканью читался каждый отдельный, напряжённый пучок мышц пресса, каждая выпуклость грудных мышц, каждый тяж на его мощных плечах. Его руки были опущены вдоль тела, ладони открыты и расслаблены, но это была обманчивая расслабленность хищника перед прыжком. Каждое сухожилие, каждый мускул в них был заряжен, готов к мгновенному захвату, к взрывному движению. Его взгляд, тёмный, пристальный и абсолютно лишённый рассеянности, был прикован не к её лицу, не к её глазам, а к этому куску ткани в её руках. — Итак, — его голос, низкий и слегка хриплый после дневной, изматывающей тренировки, разорвал тягучую, звенящую тишину. — Ты хотела натяжение, принцесса. Теперь оно у тебя в руках. Что придумала? Он использовал это прозвище, но сегодня в нём не было привычной едкой насмешки или вызова. Была лишь констатация роли. Она и вправду была принцессой в этой странной сказке с её холодным, драгоценным серебром в руках, с её безупречной осанкой и ледяным взглядом. А он… он был тем, кто стоял за порогом её замка. Тем, кто должен был либо расколдовать её, разбив хрустальный шар её контроля, либо самому оказаться опутанным её магией… или разорвать её на части в попытке добраться до сути. Скарлетт сделала глубокий, ровный вдох, ощущая, как прохлада весеннего вечера, просачивающаяся сквозь щели в рамах, смешивается с теплом, поднимающимся от её собственной кожи под тонким, спортивным топом. Она развернула шарф одним плавным, широким движением руки, и ткань с тихим, похожим на чей-то сдавленный вздох шелестом опала на синий мат. Она легла не ровно, а образовала блестящую, жидкую лужу у её босых ног, повторив их изгиб, будто уже пытаясь обвить. — Начнём с простого, — сказала она, и её голос прозвучал чётко. — Я ось, а ты внешняя сила, которая задаёт импульс. А шарф… — она слегка тронула носком холодный шёлк, — это связь. Единственное, что нас соединит на этом этапе. Он должен начинаться… здесь. Она медленно подняла один конец холодного, скользкого шёлка и положила его себе на основание шеи, позволив ткани лечь на хрупкую ключицу и мягко, как прикосновение призрака, соскользнуть по обнажённому, бледному плечу. Прикосновение было ледяным. И от этого вызывающе нежным, почти неприличным в своей интимности. — Ты берёшь другой конец, — продолжила она, и её взгляд, сине-стальной и непроницаемый, встретился с его. — И отходишь, медленно. Ты создаёшь натяжение. Тянешь как будто… — она сделала паузу, — как будто вытягиваешь из меня душу. Он почти незаметно кивнул, не сводя с неё глаз. Его взгляд был тяжёлым, он впитывал каждое её слово, каждый нюанс позы. Он сделал шаг вперёд, пересёк невидимую границу мата, и его огромная тень упала на неё, смешавшись с её собственной, более лёгкой и изящной, на синей поверхности. Он наклонился, и пространство между ними сжалось до минимума. Его пальцы — широкие, шершавые от вечных мозолей, с белыми, тонкими, как нити, шрамами на костяшках — коснулись другого конца шарфа. Он отступил. Один шаг назад. Шарф натянулся между ними, превратившись из бесформенной лужи в тонкую, блестящую, звенящую от напряжения струну. Она почувствовала это натяжение физически — лёгкое, но отчётливое давление на шее и плече. — Хорошо, — прошептала она, больше для себя, для успокоения бешено забившегося сердца, которое отстукивало ритм прямо в такт этому натяжению. — Теперь… я начинаю вращение. Вокруг своей оси, как планета. Ты стоишь на месте, но твоя рука… она должна следовать за мной. Она начала медленно поворачиваться. Первое движение, плавное, как течение подводного течения. Шёлк, холодный и скользкий, заскользил по её плечу, обвил шею, прикоснулся холодной полосой к щеке, чуть ниже скулы. Это было похоже на прикосновение призрачного любовника. Она видела в огромном, покрытом дымкой зеркале во всю стену, как её отражение, отмеченное теперь серебристой, переливающейся полосой, начинает свой бесконечный, гипнотический танец. А он стоял, неподвижный, как скала. Его рука, держащая конец шарфа, была твёрдой, не дрогнула ни на миллиметр, но его запястье работало, позволяя ткани разматываться, раздаваться, сохраняя то самое, идеальное, звенящее натяжение. — Дальше? — его голос донёсся до неё, приглушённый её собственным движением, шуршанием ткани и гулом крови в ушах. Она сделала полный оборот, и теперь шарф, следуя за её движением, обвил её талию один раз, плотно, как пояс, как украшение рабыни. Она остановилась, лицом к нему. Их взгляды встретились поверх натянутой, блестящей, живой нити, которая теперь физически связывала их на уровне живота. — Дальше… ты подходишь, — сказала она, и её голос был чуть хрипловат от напряжения, от этой странной смеси сосредоточенности и волнения. — Укорачиваешь связь. Шарф начнёт обвивать меня туже, и в тот самый момент, когда ты окажешься вплотную… в зоне досягаемости… я должна использовать это натяжение, чтобы совершить прыжок. Он слушал, не мигая, его глаза сканировали её, её позу, положение шарфа на её талии, угол её ступней, готовность мышц ног. Он кивнул, один раз, резко. — Понял. Он сделал шаг вперёд. Его кроссовок мягко упёрся в синий мат. Затем ещё один. Расстояние между ними сокращалось. Шарф, обвивший её талию, начал натягиваться сильнее, впиваясь в тонкую ткань её топа, сжимая рёбра лёгким, но недвусмысленным давлением. Ощущение стало осязаемым, физическим, почти объятием из холодного шёлка и невидимой стали его воли. Она чувствовала каждое его движение, каждый сантиметр его приближения не глазами, а через эту напряжённую связь, как будто он тянул не за ткань, а за невидимую нервную нить, привязанную прямо к её солнечному сплетению. Он оказался в метре от неё. Теперь его дыхание, ровное и глубокое, было слышно отчётливо, оно смешивалось с её собственным, более частым. Его глаза, тёмные и бездонные на таком расстоянии, были полны концентрированной энергии. — Готовься, — прошептал он. Она сгруппировалась, чуть согнув колени, чувствуя, как шарф, тугой как тетива перед выстрелом, готов высвободить накопленную энергию. Его рука, держащая конец ткани, напряглась, мышцы предплечья вырисовались под кожей. Он сделал короткий, резкий, взрывной взмах вверх. Она оттолкнулась от мата. Её тело взмыло вверх, но это был не свободный, парящий прыжок гимнастки. Это был выстрел. Она была связана с ним этим шарыом. Она прокрутилась в воздухе, и шарф обвивал сначала бедро, затем голень, цепляясь за каждый изгиб. Она приземлилась мягко, на самые носки, как кошка, и сила натяжения шарфа, эластичная и умная, аккуратно погасила остатки инерции, буквально притянув её на полшага ближе к нему. Теперь они стояли в полуметре друг от друга. Шарф был живописно обвит вокруг её ноги, а его конец всё ещё был зажат в его сильном кулаке. Эйдан первым нарушил тишину. Он не отпустил шарф. Его взгляд, медленный и тяжёлый, скользнул по её ноге, обвитой холодным серебром, проследил путь ткани по её бедру, талии, плечу, и наконец поднялся к её лицу. В его глазах плавали искры от только что совершённого маленького чуда. — Работает, — сказал он коротко, отрывисто. Его голос был густым, насыщенным, как старый коньяк. — Но ты вся деревянная Он сделал шаг, медленно, целенаправленно обходя её, и шарф, натягиваясь, заставил её повернуться к нему спиной, следуя за его движением, как марионетка. Он провёл свободной рукой по участку ткани, лежавшему на её спине, между лопаток, и его пальцы, шершавые и горячие, едва-едва коснулись её позвоночника сквозь тонкий слой топа. Она вздрогнула всем телом, как от удара слабого тока. Он отпустил шарф, и ткань, потеряв натяжение, мягко, почти невесомо соскользнула с её ноги, упав обратно на мат с тихим шуршанием. Она медленно, как во сне, обернулась к нему. Их лица теперь были опасно близки, разделяемые лишь сантиметрами воздуха, который казался раскалённым. В его глазах, тёмных и непроницаемых, она прочла то же самое, что булькало и клокотало в ней самой: осознание, что они только что, вместе, прикоснулись к чему-то огромному. Он медленно поднял руку и указательным пальцем, шершавым на кончике, осторожно, почти нежно, отодвинул выбившуюся платиновую прядь волос с её влажного от напряжения виска. Прикосновение было мимолётным, длилось меньше секунды, но от него по всему её телу, от макушки до кончиков пальцев ног, побежали мелкие, щекочущие мурашки, смешавшиеся с горячей волной, поднявшейся из самых глубин. Скарлетт смотрела на него, на его серьёзное, сосредоточенное лицо, на его губы, которые она теперь знала не только как источник колкостей, но и как источник огня. Шарф лежал между ними на синем мате, как сверкающий, безмолвный свидетель, испещрённый морщинами их первого эксперимента. Скарлетт всё ещё чувствовала на коже призрачное эхо, давление шёлка на лодыжке, холодок на шее, память о направляющей, неумолимой силе его руки, вытягивавшей из неё прыжок, как клинок из ножен. — Ты прав. Я… я деревянная. Он медленно, почти незаметно кивнул, не отводя от неё своего тяжёлого, пронизывающего взгляда. — Потому что ты борешься, Прескотт. — Тебе легко говорить, Ривера, — вырвалось у неё, и в голосе, сорвавшемся на полтона выше, прорвалась наружу та самая клокочущая смесь усталости, отчаяния и ярости, что копилась все эти недели вынужденной близости. — Твоё тело… оно живёт. Моё тело… — она сделала резкий, сметающий жест рукой, — Меня не учили чувствовать партнёра. Еоо лицо под тусклым светом оставалось маской из тёмной кожи и резких теней, но в глубине его глаз, в этих янтарно-зелёных глубинах, что-то сместилось, перетекло. Он сделал шаг вперёд, что она почувствовала исходящее от него плотное, животное тепло, уловила знакомый, сводящий с ума запах. Он не касался её. Но его близость была сама по себе физическим утверждением, вызовом, вторжением в её личное пространство, которое она уже не могла защитить. — Дай мне руку, — сказал он. Она посмотрела на его протянутую ладонь, широкую, с шершавой, испещрённой мелкими шрамами и мозолями кожей, с белыми нитями старых повреждений на костяшках пальцев. Эту руку. Руку, которая только что держала шарф, контролируя каждый сантиметр её полёта. Руку, которая грубо зажимала ей рот в пыльной темноте, глуша её собственные стоны. Руку, чьи пальцы знали сокровенные тайны и отзывчивость её тела лучше, чем кто-либо в её жизни. Медленно, почти против воли она разжала свой собственный и положила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья. Он поднёс её руку к своей груди и прижал её ладонь к серой, уже слегка влажной ткани майки, прямо над местом, где под рёбрами билось его сердце. — Чувствуй, — прошептал он, и его голос, низкий и хриплый, стал густым, обволакивающим, как тёплый бархат. Под её ладонью, сквозь тонкую хлопковую ткань, билось его сердце. Часто, мощно, неистово, как барабан в груди дикаря. Тук-тук-тук. Это был не абстрактный «партнёр», не «опора», не «соперник». Это был Эйдан Ривера. Его жизнь, его дикая сила, его странная, скрытая уязвимость — всё это отдавалось мощными, ровными ударами прямо у неё в руке, эхом отзываясь в её собственных висках, в её сонной артерии. Она чувствовала твёрдый, выпуклый выступ грудной мышцы, живое тепло его кожи, лёгкую, солоноватую влагу пота. Это было предельно просто. И от этого невероятно, шокирующе интимно. Он медленно, не отпуская её запястья, повёл её руку вниз. По его торсу. Её пальцы, послушные его воле, скользили по жёсткому, рельефному прессу, и она чувствовала, как под её прикосновением каждая отдельная мышца слегка вздрагивает, непроизвольно напрягаясь и расслабляясь. Он вёл её, как по подробной, живой карте собственного тела, позволяя её кончикам пальцев прочитать каждый бугорок, каждую впадину, каждый тяж. Он довёл её ладонь до самой линии талии, до тугой резинки его простых чёрных штанов, и остановился, положив её руку на самую верхнюю, мускулистую часть его бедра, чуть ниже паха. Она замерла. Весь воздух разом вырвался из её лёгких. Её собственное дыхание стало коротким, прерывистым, как у раненого зверька. Она чувствовала под ладонью плотность его мускулатуры, жар, исходящий от этого живого, мощного тела. И кое-что ещё. Твёрдый, неоспоримый, знакомый выступ, начинавшийся прямо под основанием её ладони и уходивший вглубь, под ткань штанов. Он был возбуждён. Просто от этого. От её прикосновения. — Теперь моя очередь, — сказал он, и в его голосе, всегда таком грубом, прозвучала та самая, редкая, хриплая нежность, которую она слышала лишь однажды — в тот самый миг после того, как всё кончилось в подсобке, когда мир лежал в осколках, а они были единым целым. Его свободные руки поднялись. Они не опустились на неё сразу, грубо и требовательно. Они зависли в воздухе по бокам от её тела, а затем, медленно, с той же хищной плавностью опустились на её бока. Его большие, шершавые, тёплые ладони коснулись её рёбер сквозь тонкий, почти невесомый материал топа. Она почувствовала, как под его пальцами, такими сильными и такими неожиданно осторожными, проступает контур каждого отдельного ребра. Потом его ладони поползли вниз, исследуя каждый сантиметр её талии, плавный изгиб бёдер. Это не была ласка в привычном смысле. Это было изучение. Они обхватили её талию, и его пальцы встретились у неё на позвоночнике, чуть выше поясницы, в том самом месте, где всегда копилось напряжение. Они впились в мышцы, нащупывая узлы, зажимы, оставленные годами безупречного контроля и тихого, постоянного страха сделать что-то не так. Он нашёл один — тугой, болезненный, как камень под кожей — и надавил. Острая, сладкая, ослепительная боль пронзила её насквозь, заставив всё её тело выгнуться в немой, судорожной дуге и тихо, сдавленно застонать. — Видишь? — он говорил, его губы были в сантиметре от её уха, дыхание, тёплое и влажное, обжигало чувствительную кожу. — Ты вся в таких узлах. Его руки, не отпуская, продолжили свой путь вниз, скользя по её бокам, и остановились на её бёдрах. Его пальцы впились в упругую, податливую плоть прямо над краем лосин, и она почувствовала, как по её ногам, по самой внутренней, невероятно чувствительной поверхности бёдер, пробежала знакомая, стыдная дрожь. Желание, чистое и необоримое, зажглось в ней с новой, сокрушительной силой. — Твоё тело не машина, Скарлетт, — прошептал он, и в его голосе звучала та самая, редкая, обезоруживающая нежность. — Оно дышит. Оно помнит. И оно хочет. Оно кричит об этом каждой напряжённой мышцей, каждым зажатым нервом. И тогда, не дожидаясь её ответа, он опустился перед ней на колени. Мир для Скарлетт сузился до этого синего квадрата потрёпанного мата, до его тёмной, коротко стриженной головы с небольшими кудрями, оказавшейся теперь на уровне её живота, до бесконечных, призрачных отражений в огромных, пыльных зеркалах, которые молча, без осуждения, наблюдали за окончательной капитуляцией ледяной принцессы. Он смотрел на неё снизу вверх, его лицо было серьёзным, сосредоточенным, абсолютно лишённым теперь даже тени насмешки или превосходства. Это было лицо человека, полностью погружённого в свою работу. Затем он положил свои широкие, сильные руки на её икры, всё ещё закованные в тонкие чёрные лосины, и начал их разминать. Это не был жест эротический. Это было что-то более глубокое, более опасное в своей простоте и откровенности. Профессионально, точно, с знанием его сильные, ловкие пальцы нащупали икроножную мышцу, нашли точку дикого, хронического напряжения и начали её разглаживать, продавливать, растворяя камень в тепле. Боль, острая, яркая и одновременно освобождающая, пронзила её, заставив сдержанно, через стиснутые зубы, вздохнуть. Он не останавливался, находил зажимы, узлы, о существовании которых она даже не подозревала, и растворял их, заставляя её мышцы расслабляться с почти болезненным, головокружительным чувством облегчения, как если бы кто-то вынимал один за другим стальные прутья каркаса, на котором годами держалось всё её существо. — Откуда… — её голос сорвался, стал хриплым, чужим, — откуда ты всё это умеешь? Он не поднял головы, продолжая свою работу, теперь уже с её бедром, его пальцы с невероятной силой продавливали напряжённую четырёхглавую мышцу. — Мама... У неё ревматоидный артрит. Я с четырнадцати делаю ей массаж, чтобы хоть как-то снять боль. Простая, бытовая, лишённая всякого пафоса фраза. Никакой романтики. Никакого героизма. Но она пробила последнюю, самую крепкую брешь в её ледяной броне, как раскалённый лом. Этот дерзкий, грубый, невероятный парень, который мог свести её с ума одним взглядом и заставить кричать от немого наслаждения в грязной подсобке… годами заботился о своей больной матери. Изучал человеческое тело не для побед на соревнованиях, не для того, чтобы покорять, а для того, чтобы облегчать чью-то боль, чтобы дарить покой. И сейчас, здесь, на этом мате, он дарил этот покой, это знание ей. Что-то огромное, тёплое и беззащитное растаяло внутри неё, хлынув из самых потаённых, самых охраняемых глубин. Ледяная стена, которую она выстраивала и укрепляла всю свою сознательную жизнь, не просто дала трещину, она рухнула, смытая этой волной потрясения, благодарности, болезненного понимания и того самого, запретного, всепоглощающего желания, которое только он один умел в ней разбудить. Его руки, закончив с ногами, поднялись выше. К самой внутренней, самой уязвимой, самой запретной поверхности её бёдер. Она замерла, её дыхание полностью остановилось, мир погрузился в белую, звенящую пустоту. Вся её вселенная, все её чувства свелись к одной-единственной точке — точке прикосновения его шершавых, тёплых, знающих пальцев к нежной, пылающей, уже влажной от возбуждения коже. Его пальцы продолжили своё дело, методично, почти терапевтически разминали внутреннюю поверхность бедра, находили и мягко, но настойчиво расслабляли приводящие мышцы, те самые, что всегда были готовы к прыжку и никогда к открытости. Он закончил. Его руки, тёплые и влажные теперь и от её кожи, и от его усилия, покинули её тело. Он всё ещё стоял на коленях перед ней, смотря снизу вверх, как преданный перед своей госпожой, или завоеватель перед поверженной крепостью, в которой больше нет нужды сражаться. Его лицо было влажным от сосредоточенного усилия, но спокойным. Умиротворённым. — Попробуй теперь, — сказал он тихо, голос его был глуховат, но абсолютно твёрд. — Элемент со шарфом. Она не думала. Она просто сделала, шагнула к серебристому шарфу, лежащему на мате. Подняла его, отдала ему другой конец. Он взял его, и в его пальцах ткань стала не тряпкой, а тетивой. Скарлетт отступила на шаг. Шарф натянулся. Она начала движение в прогиб. Раньше её спина здесь ломалась углом, мышцы пресса и спины вступали в немой бунт, цепляясь за знакомые зажимы. Теперь её тело, освобождённое от многолетних узлов, потекло. Позвонок за позвонком, как расстёгивающаяся молния, она откинулась назад. Они замерли в позе, идеальной и живой. Она обвилась вокруг него, как лента вокруг стального стержня, её тело, освобождённое от зажимов, нашло своё естественное положение в его руках. Её спина выгнулась в изящной дуге, голова откинулась назад, платиновые пряди волос, выбившиеся из пучка, касались его напряжённых предплечий. Эйдан первым нарушил статику. Не резким движением, а почти неосязаемым смещением энергии. Его руки, державшие её, начали двигаться с медленной плавностью. Та, что была под её бёдрами, проскользнула чуть выше, к самым началам её ягодиц. Его пальцы не просто легли на упругую плоть поверх тонких, чёрных лосин. Они впились. Не больно, но с ощутимой, властной силой, ощупывая, очерчивая округлость, заявляя о новом уровне владения. Другая рука, поддерживавшая её спину, поползла вверх по её позвоночнику. Его ладонь, горячая и тяжёлая, скользила по каждому позвонку, прощупывая его через тонкий материал топа. Он поднялся до самого верха, до места, где её лопатки сходились, и его ладонь легла плашмя между ними, прижимая её грудь ещё плотнее к своему торсу. Она встретила его взгляд снизу вверх. В его тёмных, всегда таких насмешливых или сосредоточенных глазах, теперь горел иной свет. Спокойный, бездонный, как вода в ночном озере, голод, лишённый всякой спешки. И та же странная, щемящая нежность, что звучала в его голосе, когда он говорил о матери. Но теперь в этой нежности чувствовалась новая, зреющая решимость. — Ты вся… в моих руках, Скарлетт, — прошептал он. Его голос был низким, слегка хриплым, и каждое слово отдавалось вибрацией прямо в её груди, в самый центр её существа. — И я хочу тебя всю. Она кивнула, едва заметное движение подбородка. Больше не было нужды в словах. Это было её новое, безоговорочное «да». Капитуляция, подписанная не поражением, а обретением. И тогда его руки изменили вектор. Поддерживающая хватка растворилась, уступив место чему-то целенаправленному, неумолимому. Рука со спины поползла вниз, скользя по изгибу её поясницы, а затем и ниже, к самой верхней линии её лосин, к тому месту, где эластичная ткань впивалась в кожу, оставляя лёгкую красную полосу. Другая рука, та, что лежала на её ягодице, двинулась ей навстречу. Его большие пальцы встретились прямо на резинке, у самого основания её позвоночника. Он зацепился за тугую, влажную от пота ткань. Его взгляд, тяжёлый и вопрошающий, снова задержался на её лице. Он искал последнее подтверждение, последнюю отмашку перед тем, как пересечь финальную, невидимую черту. В её сине-стальных глазах, обычно таких холодных и недоступных, теперь плескалось целое море. Она не отводила взгляд, смотрела прямо в него, и в этом взгляде он прочёл всё, что нужно. Больше не было преград. Медленно, не сводя с неё глаз, сохраняя этот зрительный контакт, который был теперь самой интимной частью происходящего, он начал стягивать лосины вниз. Ткань, скользкая от её пота и его прикосновений, с тихим, сопротивляющимся шелестом начала сползать. Он чувствовал, как под его пальцами проходит гладкая, как шёлк, кожа её бёдер, как обнажаются ямочки над ягодицами. Когда ткань сползла достаточно, он мягко, но уверенно помог ей высвободить сначала одну ногу, затем другую. Лосины, вместе с тонкими кружевными трусиками, которые уже промокли тёмным, стыдным пятном от её возбуждения, соскользнули с её ступней и упали на синий мат, образовав бесформенное, тёмное пятно. Резкий, прохладный воздух полупустого зала ударил в её горячую, внезапно обнажённую кожу. Она вздрогнула всем телом, и её кожа покрылась мельчайшими пупырышками. Сохраняя ту близость, что была в позе, он мягко, поддерживая её под локоть и спину, опустил её на спину на прохладную поверхность синего поролонового мата. Сам он остался на коленях между её ног, которые теперь, лишённые одежды, раскинулись перед ним в немом, уязвимом и бесконечно соблазнительном жесте. Он откинулся назад, чтобы смотреть, чтобы видеть. Его взгляд, тяжёлый, пожирающий, скользил по её телу, лежащему перед ним в полосе тусклого, дрожащего света от лампы. Он изучал, запоминал, присваивал зрением. Бледную, почти фарфоровую кожу, на которой не было ни единого изъяна, лишь лёгкие, живописные тени, ложившиеся в углубления между рёбрами и в изгиб её талии. Аккуратные, не большие, но идеальной формы груди, всё ещё скрытые, но чётко очерченные под тканью, с твёрдыми, выпуклыми сосками, упиравшимися в материал. Плоский, с легким мышечным рельефом живот, который слегка вздымался от частого дыхания. И ниже гладкое, безупречно ухоженное лоно, выбритого до идеальной гладкости, а в его центре сама она. Влажная, приоткрытая, тёмно-розовая щель, из которой уже сочился её сок, блестящий в тусклом свете. Её малые половые губы, набухшие и тёмные, слегка выступали, а клитор, крупный и твёрдый, как спелая ягода, пульсировал у самой вершины. Это была картина такой нагой, такой уязвимой, такой невероятно прекрасной в своей откровенной желанности, что у него на мгновение перехватило дыхание. Это была она. Не Скарлетт Прескотт, наследница состояния и ледяная принцесса. А просто женщина. Отданная, распахнутая, ждущая. Он наклонился, положил свои губы на её колено. Его поцелуй был медленным, влажным, исследующим. Он ощутил вкус её кожи. Затем он двинулся вверх, оставляя за собой горячий, мокрый след по нежной, как лепесток орхидеи, коже внутренней поверхности бедра. Он целовал, слегка покусывал, дышал на неё, обходя самый эпицентр её желания с безжалостным, виртуозным расчётом. Его язык, шершавый и горячий, проводил дорожжки в сантиметре, в полусантиметре от её набухших, тёмно-розовых половых губ, а его выдохи, горячие и влажные, обжигали самый чувствительный, скрытый бугорок, заставляя его пульсировать ещё сильнее. — Эйдан… — её голос, когда она наконец нашла в себе силы его издать, сорвался на хриплый, беззащитный, разбитый шёпот. Это было больше похоже на стон, на выдох утопающего. Он целовал низ её живота, прямо над лобковой костью, и его кончик языка скользнул по самой линии бикини, так и не коснувшись главного. — Пожалуйста… Он поднял на неё глаза. В полутьме зала они горели не отражённым светом, а своим внутренним, янтарно-зелёным адским пламенем. Что, принцесса? — его губы были влажными и блестящими. Она не могла. Слова, такие лёгкие и такие невозможные, застревали у неё в горле, превращаясь в бессвязное, жалобное мычание. Она могла только поднять дрожащую, ослабевшую руку и бессильно ткнуть пальцем в воздух в направлении между своих разведённых ног, издав при этом звук, от которого у неё самой сжалось сердце — звук чистой, неконтролируемой, животной нужды. Уголок его рта, влажного от её кожи, дрогнул в тени торжествующей усмешки. И тогда он, наконец, опустил голову. Первый контакт его голого языка с её голой, пылающей плотью был подобен удару молнии, замкнувшей цепь, которую они тянули друг к другу все эти недели. Его широкий, плоский, шершавый язык провёл по всей длине её щели сверху вниз от пульсирующего, твёрдого клитора, по влажным, раскрытым складкам, до самого нежного, чувствительного места ниже и обратно. Он собрал всю её влагу, втянул её в себя, ощутил на языке её вкус — густой, сладковато-кислый, чистый, неповторимый, чисто её. Его язык нашёл её клитор и обхватил его, создав лёгкий вакуум, слегка посасывая, заставляя её взвыть от шока и сокрушительного наслаждения. Потом он отпустил и начал водить твёрдым, шершавым кончиком языка вокруг него, описывая крошечные круги, меняя давление, скорость, ритм. Одной рукой он раздвинул её половые губы ещё шире, обнажая самый чувствительный узел для лучшего доступа, а пальцы другой руки, те самые, что только что изгоняли боль, нашли её влагалище. Они скользнули внутрь легко, ведь она была насквозь мокрой, готовой, распахнутой. Один палец. Потом, почти сразу, не встречая сопротивления, второй. Он ввёл их глубоко, до самых суставов, чувствуя, как её внутренние мышцы, горячие и бархатистые, тут же обхватили их. Девятый вал наслаждения накатил на неё, смывая последние остатки мысли, стыда, контроля. Она выгнула спину, оторвав плечи и лопатки от мата, её шея напряглась, обнажив пульсирующие жилы. Её пальцы, потерявшие всякую осторожность, впились в его тёмные волосы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Звуки, вырывавшиеся из её горла, были уже не стонами, а приглушёнными, хриплыми криками, его именем, разбитым на слоги и смешанным с бессвязными мольбами. — Эй… Эйдан… Боже… так… Он чувствовал, как её внутренние мышцы начали судорожно, ритмично сжиматься вокруг его пальцев, предвещая приближающуюся бурю. Он ускорил движение языка, сфокусировавшись исключительно на её клиторе, прижался к нему сильнее, почти грубо, и добавил лёгкую вибрацию. — Да… вот так… да, пожалуйста… не останавливайся… — она бормотала, уже не контролируя слова, её голос был сдавленным, разбитым, полным слёз и блаженства. Он не остановился. Он довёл её до самого края, до той тончайшей грани, где тело уже не принадлежит разуму, и затем мягко, но неумолимо столкнул в бездну. Оргазм накрыл её с головой, ослепляющий, оглушающий, всепоглощающий. Она кончила с тихим, сдавленным воплем, который тут же был заглушён её же собственным прерывистым дыханием. Её тело выгнулось в последнем, отчаянном спазме. Волны наслаждения, горячие и тяжёлые, били из самого центра, растекаясь по каждому нервному окончанию. Когда её тело наконец обмякло, безвольно раскинувшись на мате, а последние судороги отступили, она лежала, запыхавшаяся, с открытым ртом, ловя ртом воздух. Он медленно поднял голову. Его подбородок, губы, нижняя часть лица — всё блестело в тусклом свете, покрытое её соком. Он смотрел на её лицо. Оно было залито тонким слоем пота, который собирался в капли на висках и над верхней губой. У внешних уголков её закрытых глаз виднелись запёкшиеся, солёные следы непроизвольных слёз. Её выражение было абсолютно разбитым, уязвимым, лишённым всякой маски, всякой защиты. И в этот момент, с его влажным, сияющим лицом и тёмными, горящими глазами, он был для неё прекрасен. Прекрасен своей первобытной дикостью. Он смотрел на неё, на это разбитое, прекрасное лицо, залитое её собственным наслаждением, и чувствовал, как его собственное тело, доведённое до предела её криками, её вкусом, её абсолютной отдачей, требовало завершения. Голод, тёмный и всепоглощающий, пульсировал в нём, сосредоточившись в распирающем, твёрдом как сталь члене, который болезненно бился о его живот, прося освобождения. Инстинкт, древний и слепой, кричал внутри, требуя погрузиться в эту влажную, трепещущую, только что подарившую ему такое сокровище плоть. Его рука уже потянулась к своему поясу, но в последний миг в его сознании, сквозь пьянящий туман желания и триумфа, проскользнула ледяная, трезвая мысль. Не о ней. О последствиях. Защита. Его пальцы застыли. Движение оборвалось. Взгляд, полный дикого, неукротимого желания, на секунду помутнел от внутренней борьбы между животной жаждой и холодной, мужской ответственностью. Она заметила. Даже в состоянии полного физического и эмоционального опустошения, её восприятие, обострённое до предела этой адской близостью, уловило малейший сбой в его ритме, эту почти невидимую, но оглушительную долю секунды нерешительности. — Эйдан. Всего одно слово, её голос, называющий его по имени не в экстазе, а в моменте предельной ясности, заставило его взгляд резко сфокусироваться на ней. Она не отводила глаз. — У меня… нет месячных, с тринадцати лет. Это… обычное явление среди гимнасток моего уровня. Он замер, переваривая информацию. Его взгляд стал изучающим, отсеивающим эмоции, оставляя только факты. — Я пью специальный комплекс. Гормональные добавки, витамины, всё под контролем врача национальной сборной. Мой организм… — она сделала крошечную паузу, — он не функционирует в том режиме, в котором может что-то зачать. Она позволила ему осознать, позволила этой ледяной, техничной правде осесть в пространстве между ними, вытеснив романтику и оставив голую физиологию. Потом её губы, распухшие от её собственных укусов, тронула тень улыбки. — Ты можешь не сдерживаться, Ривера. Можешь… заполнить меня до краёв. Её слова, такие откровенные, такие невероятно, головокружительно порочные в своём циничном практицизме, стали последним, сокрушительным спусковым крючком. Все барьеры, все остатки рационального сопротивления, вся мужская осторожность рухнула, раздавленная этой новой, шокирующей свободой. В его глазах вспыхнул тот самый, дикий, необузданный огонь, который она видела в зеркале, но теперь он горел ярче. Его тень снова накрыла её, но теперь это не было угрозой или вторжением. Его рука, больше не колеблясь, рванулась к поясу. Он стяну тренировочные штаны вниз вместе с тёмными боксёрами одним резким движением, освобождаясь. Он стоял на коленях перед ней, и она, сквозь призму полузакрытых, усталых век, увидела его. Во всей полноте. Тёмная, щетинистая линия волос, ведущая от углубления пупка вниз, к самому центру. И его член. Крупный, толстый, с тёмной, налитой кровью кожей, на которой проступала синяя сетка напряжённых вен. Он стоял почти вертикально, твёрдый и тяжёлый, с каплей прозрачной, блестящей влаги на срезе тёмно-багровой головки. Он был воплощением готовой, сконцентрированной, животной мужской силы, лишённой теперь всяких преград. И вид его, такой откровенный, такой подавляюще реальный, заставил её сглотнуть комок в горле и почувствовать новое, жаждущее сжатие глубоко внутри, несмотря на только что пережитый, сокрушительный оргазм. Он приподнял её бёдра одной рукой и подложил под них свёрнутые в плотный валик её же лосины. Этот небольшой, тактический подъём изменил угол, открыл её ещё больше, сделав беззащитной и доступной. Другой рукой он взял себя за основание, направив тёмную, влажную головку к её входу. — Смотри, — хрипло, почти неразборчиво приказал он, и его голос был грубым от сдерживаемого, рвущегося наружу напряжения. Он кивнул головой в сторону огромного зеркала во всю стену. Она, повинуясь, медленно, как во сне, повернула голову. И замерла. В зеркале, в тусклом, дрожащем свете умирающего дня, она увидела их. Их отражение. Себя, абсолютно обнажённую, раскинутую на синем, как ночное небо, мате, с закинутой назад головой, с грудью, высоко поднятой под тёмным бра, с бледной, почти фарфоровой кожей, покрытой лёгким румянцем и сияющей тонкой плёнкой пота. Свои ноги, широко, бесстыдно разведённые, и между ними его тёмную, мускулистую, скульптурную фигуру на коленях. Его спину, напряжённые, перекатывающиеся под кожей мышцы, его ягодицы… И его руку, держащую его огромный, тёмный, пульсирующий член, упирающийся остриём в самую сокровенную, влажную, приоткрытую часть её тела. Зрелище было настолько непристойным, настолько откровенно чувственным, что она когда-либо позволяла себе или даже могла вообразить, что у неё перехватило дыхание. Это была не она. Не ледяная, безупречная Скарлетт Прескотт. Это была какая-то другая, дикая, распятая похотью женщина. И это зрелище её же собственного, публичного падения, выставленное напоказ, не вызвало стыда или ужаса. Оно подожгло в ней новый, более глубокий, более тёмный огонь. Жар разлился по всему телу, от макушки до кончиков пальцев, и она почувствовала, как её внутренности, ещё не успокоившиеся после первого, судорожного оргазма, снова сжались в томительном, жаждущем ожидании. Он начал входить. Сначала он лишь прижался широкой, влажной головкой к её входу, почувствовав, как её горячие, бархатистые складки обнимают, принимают самый кончик. Потом он подался вперёд, на миллиметр. Она почувствовала лёгкое, растягивающее, непривычное давление. Ещё миллиметр. Давление нарастало, превращаясь в наполняющую, твёрдую, неоспоримую полноту. Он двигался с невыносимой, мучительно медлительностью, давая каждому ее сантиметру время принять его, обхватить, запомнить форму, текстуру, размер. Она чувствовала каждую пульсацию в его члене, каждый изгиб, каждую выпуклую вену. Он был огромным. Он заполнял её так, как ничто и никто до этого. — Боже… — его собственный, сдавленный шёпот вырвался наружу, полный чистого, первобытного изумления и дикого восторга. — Ты… Такая тугая… Он дал ей секунду, глоток воздуха, чтобы привыкнуть к этой новой, подавляющей реальности его внутри неё. Его взгляд, пристальный и тёмный, не отрывался от её лица, считывая каждую микроскопическую гримасу. И только когда её внутренние мышцы вокруг него слегка, предательски расслабились, отозвавшись на его тепло, он двинулся дальше. Он входил всё глубже, пока их тела не встретились полностью. Его низкий живот прижался к её лобковой кости, его бёдра упёрлись в её ягодицы, его грудь почти касалась её поднятых коленей. Он был в ней. Полностью. Абсолютно. И тогда он начал двигаться. Первый толчок был глубоким, медленным, исследующим. Он почти полностью вышел, оставив лишь чувствительную головку внутри, и затем так же медленно, неумолимо вошёл обратно. Движение было не быстрым и яростным, а размеренным, властным, как маятник старинных часов, отмеряющих время в новом, только что рождённом ими мире. Каждое движение «наружу» было мучительной, щемящей потерей, каждое движение «внутрь» сладким возвращением домой. Его член, шершавый и горячий, терся о самые уязвимые, спрятанные внутри точки, а его лобковая кость при каждом вхождении давила на её перевозбуждённый, набухший клитор. Она не могла молчать. Из её горла, помимо её воли, вырывались тихие, прерывистые, хриплые стоны на каждом выдохе. Её ноги, до этого лежавшие беспомощно разведёнными, сами собой обвились вокруг его узкой, сильной поясницы, её лодыжки сцепились у него на спине, впиваясь в напряжённые мышцы, притягивая его глубже, сильнее с каждым мощным толчком. Её руки, потерявшие опору, искали и нашли его плечи, его бицепсы, её пальцы впились в твёрдые, покрытые солёным потом горы его мускулов, оставляя на коже бледные, а затем краснеющие полумесяцы. — Смотри в зеркало, — снова прозвучал его хриплый, уже почти звериный рык-приказ. Его собственное дыхание сбилось в прерывистую, свистящую дробь, на лбу и висках выступили крупные капли пота, смешиваясь с её влагой на его коже. Она, почти против воли, повернула голову к зеркалу. И увидела. Увидела, как её тело движется в такт его толчкам. Как её груди подпрыгивают и вздрагивают. Как её плоский живот втягивается и выпячивается с каждым его входом. Как её лицо, с полуоткрытым, влажным ртом и разметавшимися по мату платиновыми прядями, отражает чистую, безудержную, животную похоть. Она видела, как его ягодицы, твёрдые как камень, сжимаются и разжимаются при каждом движении вперёд. Это зрелище, её собственная, выставленная напоказ ей же самой первобытная страсть, стало афродизиаком, мощнее любого прикосновения, острее любой ласки. Оно заставило её содрогнуться изнутри, и её внутренние мышцы, уже обвившие его, судорожно, ритмично сжались вокруг его члена, пытаясь удержать, вобрать, поглотить. Он застонал, низко и глубоко, как от удара, и ускорился. Ритм из размеренного, властного стал жёстче, требовательнее, неумолимее. Звук их соития — влажный, приглушённый, непристойно ритмичный хлопок кожи о кожу — эхом отражался в пустом, огромном зале, смешиваясь с хриплым сопением их дыхания и скрипом мата под ними. Он одной сильной рукой схватил её за бедро, изменил угол, и новый, более острый, прямолинейный толчок ударил прямо по самому чувствительному, волшебному месту глубоко внутри. Она взвыла. Волна нового, нарастающего удовольствия, ещё более мощного, сокрушительного, чем первая, начала копиться где-то в самой глубине её таза, угрожая снести все остатки разума, все берега. — Я… я не могу… я снова… сейчас… — она задыхалась, слова тонули в хрипе, в слюне, в предвкушении небытия. — Кончай, — прорычал он в ответ, его движения стали хаотичными, потерявшими всякий намёк на контроль, чисто инстинктивными, животными. Его лицо было искажено гримасой предельного наслаждения и последней борьбы за отсрочку конца. — Кончай со мной. Его слова стали последней каплей, сорвавшей лавину. Второй оргазм обрушился на неё не как волна, а как цунами, как взрыв из самого ядра. Он вырвался из самой сердцевины её существа. Её тело выгнулось в неестественной, почти болезненной дуге, её влагалище судорожно, в бешеном ритме сжалось вокруг его члена, выжимая из неё последние капли влаги и из него ответ. Он издал долгий, глубокий, гортанный стон, больше похожий на рык торжества и окончательного освобождения, и его тело затряслось в серии коротких, мощных, неконтролируемых толчков. Она чувствовала горячую, пульсирующую, жидкую струю его семени, изливающуюся глубоко внутрь, заполняющую её изнутри. И это ощущение, одновременно порочное, первобытное и невероятно, шокирующе интимное, продлило её собственные конвульсии, смешав их экстаз в один сплав плоти, пота. Он рухнул на неё, стараясь в последний миг перенести вес на дрожащие от напряжения руки, чтобы не раздавить. Они лежали так, сплетённые, их тяжёлое, прерывистое, синхронное дыхание было единственным звуком в наступившей, гробовой тишине зала. Его член, постепенно теряя свою стальную твёрдость, всё ещё был внутри неё, и это ощущение продолжающейся, тёплой, влажной связи было сладким и бесконечно успокаивающим. Якорем в море только что пережитого безумия. Прошла минута, пять, десять. Он медленно, неохотно, с тихим, влажным звуком выскользнул из неё, и ощущение внезапной пустоты, прохлады и истекающей влаги заставило её снова, уже слабо, вздрогнуть всем телом. Он перевернулся на спину рядом, уставившись в тёмный потолок, его мощная грудная клетка всё ещё сильно вздымалась. Его рука, лежавшая на мате, искала и нашла её руку. Их пальцы — липкие, потные, испачканные друг другом — сплелись в тугой, немой замок. —'Завтра, — сказала она наконец, когда дыхание немного успокоилось. — Мы отработаем финальную связку. Она будет безупречной. Он повернул голову, посмотрел на неё. Его лицо было усталым, измождённым, но спокойным. Все морщины напряжения, все тени борьбы разгладились, оставив после себя лишь глубокое, почти благоговейное умиротворение. Потом он усмехнулся. — Она уже идеальна, — прошептал он хрипло. И в этих трёх коротких, простых словах заключалось больше истины, чем во всех их прошлых спорах, оскорблениях и молчаливых войнах. Они одевались молча, в сгущающихся сумерках, не глядя друг на друга, но каждое движение было наполнено новой, тяжёлой, осязаемой значимостью. Натягивая лосины, она чувствовала лёгкую, приятную болезненность и влажность между ног.Когда она, уже собравшись, повернулась к выходу, её взгляд машинально, по старой привычке контроля, упал на огромное зеркало. В тусклом, умирающем свете, едва пробивавшемся из высокого окна, она увидела на своих бледных, почти сияющих в полумраке бёдрах, чуть выше тугой линии только что надетых лосин, несколько тёмно-бордовых, отчётливых, отпечатков. Отпечатков его пальцев. Следы, оставленные его железной хваткой в момент наивысшего, безудержного экстаза, когда он вёл её к краю и за него. И она улыбнулась. Не прежней, ледяной, расчётливой улыбкой Скарлетт Прескотт, дочери империи, идеальной машины, ледяной принцессы. А медленной, чисто женской улыбкой, которая тронула только уголки её губ и на мгновение смягчила синеву её глаз.