ЛЕД И РИТМ

Воздух в главном лектории «Уингейта» гудел иначе, чем обычно. Не тихим гудением сосредоточенности, а низким, праздничным, наполненным перешёптываниями и приглушённым смехом гулом стадиона перед матчем. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь панорамное стекло, играли на полированной поверхности пола, выхватывая из толпы возбуждённые, любопытные, преисполненные ожидания лтца. Повод был более чем весомым. В «Уингейт» с эксклюзивной лекцией пожаловал сам Лео Цунами Варгас. Легенда вольной борьбы, олимпийский чемпион, человек, чьё имя стало синонимом нечеловеческой выносливост. Его приезд был событием уровня национального праздника, и администрация согнала на лекцию лучших из лучших борцов, гимнастов, пловцов, легкоатлетов. Идея была проста и гениальна: пусть будущие звёзды впитают менталитет победителя. Скарлетт и Хлоя протиснулись в переполненный зал с опозданием в пять минут. Их привычные места в первом ряду, всегда зарезервированные за элитой академических рейтингов, были заняты. Там сидела плотная группа борцов супертяжёлого веса, явно задержавшихся после своей предыдущей лекции. Их массивные, похожие на стволы секвойи спины в одинаковых тёмно-синих толстовках с капюшоном полностью перекрывали обзор. Скарлетт на миг замерла, её внутренний распорядок, её безупречный план дал сбой. Хлоя тут же уловила её мгновенную дезориентацию и, не задумываясь, взяла её за локоть. — Забей, принцесса, царские места под солнцем сегодня для царей другого поля, — прошептала она ей на ухо, и её алые губы растянулись в насмешливую улыбку. — Будем народом, со всеми вытекающими. Она потянула Скарлетт вглубь зала, к месту, где ажиотаж был чуть меньше. Они нашли свободные кресла в среднем ряду, почти у самого конца, ровно четыре подряд у прохода. Хлоя без колебаний заняла третье кресло от прохода. Скарлетт опустилась на второе. Скарлетт положила на откидной столик блокнот и ручку, сделала вид, что сосредоточена на ожидании лекции. Но её периферийное зрение, отточенное годами оценки пространства для прыжков, сканировало зал с болезненной интенсивностью. Она искала одну-единственную, знакомую до мурашек фигуру. И нашла. Почти сразу. Они вошли через боковую дверь в самом конце зала. Эйдан и Маркус. Они выглядели как два кочевника, случайно забредших на светский раут. Маркус в чёрной, потёртой на локтях байке, его дреды были собраны в небрежный пучок. Эйдан в простой чёрной футболке и джинсах. Они остановились на пороге, оценивая обстановку. Глаза Эйдана, янтарно-зелёные и острые, даже на таком расстоянии, казалось, прорезали толпу, мгновенно найдя её. Их взгляды столкнулись на долю секунды, и она почувствовала, как по её спине, от копчика до затылка, пробежал знакомый, электрический разряд. Всё внутри сжалось: живот, горло, пальцы на ручке. Вчерашнее нахлынуло на неё с такой силой, что она едва не выдохнула вслух. Она отвела глаза первой, уставившись в пустую страницу блокнота, чувствуя, как её щёки горят. Маркус что-то сказал Эйдану, кивнув в их сторону, и направился к ним широкой, уверенной походкой, рассекая толпу, как ледокол. Эйдан, слегка помедлив, пошёл за ним. — Ну, и встреча! — громко, перекрывая общий гул, провозгласил Маркус, останавливаясь перед их рядом. Его тёмное лицо светилось искренней, простодушной радостью. — Девушки, приятнейший сюрприз. Можно к вам? Он не стал ждать ответа. С лёгкостью, не свойственной его массивной фигуре, проскользнул мимо них и опустился на четвёртое кресло рядом с Хлоей. Его движение было настолько естественным и бесцеремонным, что не оставляло пространства для возражений. Теперь для Эйдана оставалось только одно место, крайнее у прохода. Рядом со Скарлетт. Их разделял лишь узкий деревянный подлокотник. Он подошёл, остановился. Весь зал, шум, толпа — всё будто отступило, сжавшись до узкой полосы пространства между его телом и её креслом. Его запах ударил ей в ноздри, знакомый и сводящий с ума. Он посмотрел на неё. В его глазах не было ни намёка на вчерашнюю нежность или дикую страсть, была та же сосредоточенная, непроницаемая маска, что и в первые дни, но теперь она читала под ней. Читала то же смущение, ту же внутреннюю бурю, что клокотала в ней самой. Молча, кивком, он опустился на кресло рядом. Его локоть лёг на подлокотник, в сантиметре от её локтя. Его бедро, массивное и твёрдое даже сквозь ткань штанов, касалось её бедра. Скарлетт почувствовала, как по её коже, от точки соприкосновения через тонкую ткань юбки, побежали волны огня. Она сидела неподвижно, выпрямившись, глядя прямо перед собой на пустую сцену, но вся её сущность была сфокусирована на этой линии контакта, на его тепле, его дыхании. На сцене появился Варгас. Зал взорвался аплодисментами. Легенда оказался невысоким, коренастым человеком с лицом, иссеченныи морщинами, но с глазами, излучавшими невероятную, спокойную мощь. Он начал говорить. Голос у него был низким, хрипловатым, каждое слово падало, как увесистый камень. Он говорил о дисциплине, которая сильнее таланта. О боли, которую нужно не просто терпеть, а принимать как друга. О моменте перед решающим броском, когда мир сужается до точки, и в этой точке рождается победа. Скарлетт смотрела на него, но не слышала. Слова пролетали мимо, разбиваясь о внутренний монолог, который бушевал у неё в голове громче любого оратора. Он здесь. Вплотную. Они вчера… а сегодня они здесь, в толпе, как ни в чём не бывало. Это невыносимо. Нам нужно… нам нужно определиться. Нельзя оставлять это так. Она чувствовала, как Хлоя слегка поворачивается к Маркусу, что-то шепчет ему. Их лёгкий смешок прозвучал слишком громко. Мир сузился до этого ряда: Эйдан у прохода, она, Хлоя, Маркус. И эта невыносимая, оглушительная близость жгла её бок и кричала о вчерашнем громче любых слов. Её рука потянулась к блокноту. Она оторвала чистый листок, взяла ручку и вывела чётким почерком:

Встретимся после лекции. Кабинет 307А, рядом с лекторием. Надо поговорить.

Она сложила листок вдвое, потом ещё раз, получился плотный маленький квадратик. Под предлогом, что поправляет прядь волос, она опустила руку и резким, точным движением сунула записку ему под локоть, лежавший на общем подлокотнике. Её пальцы на миллисекунду коснулись его кожи, шершавой, горячей. Он не вздрогнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только его пальцы, лежавшие на колене, слегка сжались. Он выждал три секунды, пять. Потом его рука, медленная и небрежная, сдвинулась, накрыла записку. Он поднял её к себе, развернул под прикрытием ладони. Она видела, как его взгляд скользнул по строчкам. Как его челюсть слегка напряглась. Как в его глазах, мелькнувших в её сторону на долю секунды, промелькнула целая буря: удивление, настороженность, понимание и... согласие. Он медленно кивнул, не глядя на неё, затем скомкал записку в своём огромном кулаке, и она исчезла, как будто её и не было. Остаток встречи они просидели в полном, оглушительном молчании. Хлоя что-то шептала Маркусу, тот отвечал ей басовитым шёпотом, оба явно комментировали речь Варгаса. Но в их маленьком, напряжённом микрокосме между двумя креслами царила тишина, нарушаемая лишь гулом извне и их собственным громким дыханием. Скарлетт пыталась слушать, но её мысли уже были там, в кабинете 307А, где не будет ни Хлои, ни Маркуса, ни Варгаса. Только они. И этот разговор, который теперь висел между ними, тяжёлый и неминуемый, как приговор. Когда Варгас закончил под гром аплодисментов и началась сессия вопросов, Эйдан вдруг поднялся. Не торопясь, не привлекая внимания, он вышел в проход и направился к выходу, даже не кивнув на прощание. Его уход был таким же тихим и решительным, как и его согласие. Скарлетт выждала минуту, чувствуя на себе изучающий взгляд Хлои. Потом тоже встала. — Мне нужно… кое-что проверить в учебном отделе, — сказала она, избегая взгляда подруги. — Конечно, дорогая, — ответила Хлоя, и в её голосе прозвучала лёгкая, всепонимающая усмешка. — Беги. Улаживай свои… дела. Скарлетт поспешила к выходу, оставляя за спиной гул зала. Проходя мимо, она мельком увидела, как Хлоя и Маркус переглянулись. Взгляд этот был красноречивее любых слов: Ну вот, началось... Дверь в кабинет 307А поддалась с глухим, неохотным скрипом. Воздух внутри спёртым. Луч солнца, пробившийся сквозь неплотно сомкнутые ламели жалюзи, висел в пространстве неподвижным, золотисто-мутным клинком, в котором медленно, торжественно вращались миллиарды пылинок. Он ждал её. Стоял у окна, в трёх шагах от двери, его профиль был вырезан из тёмного дерева на фоне слепящего света. Он был недвижим, как атлант, что держат небесный купол на своих плечах. Но когда дверь за её спиной захлопнулась с тихим, он повернулся. Сначала его голова, чуть наклонённая, будто прислушивался к чему-то внутри себя. Потом плечи, корпус. И наконец взгляд, янтарно-зелёный, лишённый теперь всякой маскировки от посторонних глаз, от публичного пространства. В нём горел тот самый, знакомый, бездонный голод. Два шага, быстрых, бесшумных, как у большого хищника, решившего, что игра в ожидание окончена, и его тень накрыла её раньше, чем его руки. Его ладони обхватили её плечи, прижали спиной к двери. Дерево было твёрдым и холодным сквозь тонкую ткань блузки, контрастируя с обжигающим жаром его тела, вплотную придвинувшегося к ней. Он наклонился. Она не вздрогнула. Её тело, помнящее его в тысячекратно более интимных подробностях, отозвалось на этот захват не сопротивлением, а мгновенной, глубокой внутренней дрожью. Жар разлился от точек соприкосновения его ладоней, влился в кровь, покатился горячей волной вниз, к самому низу живота, где уже начинала сжиматься знакомая, щемящая пустота. — Ты такая красивая сегодня, — его голос, низкий и хриплый, прошелестел прямо в ухо, обжигая барабанную перепонку влажным, горячим воздухом. — Вся такая… собранная... Её собственные руки поднялись, упёрлись ладонями в его грудь. Она надавила не сильно, но достаточно, и выскользнула из-под его рук, отошла к столу, прислонилась к нему, чувствуя под ладонями шершавую, холодную поверхность карты мира. — Нам нужно определиться, Эйдан. — Её голос прозвучал в тишине кабинета не её голосом. Он был ровным, чистым, ледяным колокольчиком, каким она говорила с тренерами, с судьями. Но под этой лёдяной гладью клокотала магма. — С этой… неопределённостью. Мы не можем... работать. Это сводит с ума. Он остался у двери, скрестив руки на груди. — Определиться? — он произнёс слово медленно, растягивая, как будто пробуя его на вкус. — В чём, собственно, вопрос? Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Вчера это было доказано. Какая ещё определённость тебе нужна? Слова? Объяснения? Мы не дети, Скарлетт. Она покачала головой, и платиновая прядь выскользнула из-за уха, упав на щёку. — Не слова, а ясность. Кто мы здесь? — она обвела рукой пыльный кабинет. — А кто — там, на мате? Где кончается одно и начинается другое? Я не могу… я не могу переключаться с твоих рук на моей коже на безупречную синхронность поддержки. Он фыркнул, коротко, почти беззвучно. Уголок его рта дрогнул. — Партнёры, — сказал он просто, как констатируя закон физики. — С привилегиями. Или, если тебе нужен более откровенный термин, то секс-партнёры. Выбирай, какой режет слух меньше. Суть от этого не меняется, — его голос стал твёрже, в нём прозвучала сталь, — но это не отменяет того, что на мате я буду требовать от тебя той же безупречности, что и всегда. А ты от меня. Потому что «Вортекс», принцесса, он всё ещё там. В его словах не было ни капли сантимента, ни намёка на ложь или преувеличение. Была голая, шокирующая своей простотой правда. Он предлагал не отношения. Он предлагал сделку, секс как способ сжечь лишнее напряжение, мешающее работе. Интим как продолжение их борьбы, но на ином, более глубоком поле. Это было чудовищно. И в своей чудовищности освобождающе. — Партнёры с привилегиями, — повторила она медленно. — На условиях абсолютной конфиденциальности. И с приоритетом работы. Если… если это начинает влиять на результат, мы останавливаемся. Он кивнул, не моргнув. — Условия приняты. Конфиденциальность абсолютная, работа всегда первая. Всё остальное… — его взгляд, тяжёлый и тёмный, медленно, как физическое прикосновение, скользнул по её шее, груди, талии, бёдрам, — всё остальное по взаимному желанию. Договор был заключён. Тишина в кабинете из тяжёлой и неловкой превратилась в звенящую, напряжённую, как струна перед щипком. Все слова были сказаны. Все границы очерчены. Теперь оставалось только… скрепить сделку. Он сделал шаг вперёд. Медленный. Целенаправленный. Давая ей время отступить, отказаться, разорвать только что созданный хрупкий договор. Она не отступила, стояла, прислонившись к столу, её грудь высоко вздымалась под тонкой шёлковой блузкой, а в синеве её глаз, такой ясной и холодной ещё мгновение назад, вспыхнули ответные, тёмные искры. То же пламя, что горело в нём. Он оказался в сантиметре. Его руки снова поднялись, обхватили её лицо. Его большие пальцы легли на её скулы, остальные пальцы впутались в платиновые пряди у её висков. Его прикосновение было одновременно грубым и невероятно нежным. Он наклонился. Их дыхание смешалось: её частое, прерывистое, его более глубокое, но таким же неровным. Их губы встретились. Это не был поцелуй вчерашней ярости, того взрыва в подсобке. Это было нечто иное, медленное, исследующее. Его губы были твёрдыми, влажными, требовательными. Они двигались против её губ с неумолимой настойчивостью, заставляя их раскрыться, принять его. Его язык скользнул внутрь, и она ответила. Её руки обвили его шею, пальцы впились в короткие, жёсткие волосы на его затылке. Она притянула его ближе, открылась шире, позволила его языку владеть её ртом с той же абсолютной властью, с какой его руки владели её телом вчера. Поцелуй стал глубже, жёстче. Звуки, влажные и непристойные, разрывали тишину кабинета. Его руки соскользнули с её лица на шею, на плечи, затем вниз, к её бокам, впиваясь пальцами в её талию сквозь ткань, прижимая её к себе так, что её грудь расплющилась о его твёрдую грудную клетку, а её бёдра ощутили всем своим фронтом мощный, твёрдый выступ в его шортах. Он оторвался от её рта с низким, гортанным стоном, больше похожим на рык. Его губы перекинулись на её щёку, на скулу, спустились к шее, к тому самому месту под ухом, где бился безумный пульс. Его зубы, острые, слегка задели кожу, и она вскрикнул. Его руки рванули вниз, к подолу её юбки, задрали его, обнажив длинные, бледные ноги, его пальцы впились в её ягодицы, сжимая упругую плоть с силой, от которой у неё перехватило дыхание. Она откинула голову назад, её глаза закрылись. Всё внутри кричало одним словом, её собственным, внутренним, животным словом: «Да». Да этой сделке. Да этой ясности. Да этому огню, который теперь был узаконен, признан, взят в работу. Они были партнёрами. С привилегиями. Звуки, вырывавшиеся из их сомкнутых глоток, были низкими, хриплыми, непристойными: стоны, чавканье, прерывистые всхлипы воздуха. Его пальцы нашли выпуклости её сосков, твёрдых, как галька, под тканью, и сжали их. Острая, сладкая боль пронзила её, ударив прямиком в лоно. Она выгнулась, вдавившись грудью в его ладони, и её собственные руки поползли вниз по его спине, читая знакомый, мощный рельеф мышц под мокрой от выступившего пота футболкой. Партнёры с привилегиями... И она сама решила, какую привилегию использовать первой. Резким, отрывистым движением она оттолкнула его от себя. В его глазах мелькнуло мгновенное, дикое непонимание, почти ярость. Но она не отступила, удерживала его взгляд, её собственный стал твёрдым, холодным, полным той же стальной воли, что и в спортзале. Медленно, не сводя с него глаз, она опустилась на колени. Звук был почти неслышным, лёгкий стук костей о паркет, шорох ткани юбки, подбиравшейся выше. Она оказалась перед ним на уровне пояса. Пыльный луч солнца, всё ещё висевший в комнате, упал на её опущенную голову, заставив платиновые волосы светиться, как расплавленное серебро. Воздух в кабинете сгустился, стал вязким, как мёд. Он замер, его могучая фигура отбрасывала на неё огромную тень. В его позе читалось полное, абсолютное оцепенение и предвкушение. Животный, дикий восторг от того, что эта ледяная, недоступная принцесса опускается перед ним в этой позе абсолютной власти и подчинения. Её тонкие, бледные пальцы потянулись к его поясу. Металлическая пряжка щёлкнула, затем низкое, продолжительное, шипящее расчленение молнии. Шшшшш-ик. Каждый миллиметр этого звука вонзался ей в сознание, заставляя сердце колотиться в горле, а в самой глубине живота сжиматься влажным, тёплым, жаждущим узлом. Она оттянула ткань его джинс и простых чёрных боксёров вниз. Его член выпрыгнул наружу. Он был крупным, плотным, толстым, с тёмной, налитой кровью кожей, на которой синевой проступала сетка напряжённых вен. Он стоял почти вертикально, с тёмно-багровой, влажной головкой, из прорези которой уже сочилась прозрачная, блестящая капля предэякулята. Её взгляд, холодный и изучающий, скользнул по всей его длине, впитывая каждую деталь, как если бы она оценивала новый, сложнейший снаряд. Затем она подняла глаза на него. Его лицо было искажено внутренней борьбой между невероятным наслаждением от зрелища и предельным напряжением сдерживания. Его челюсть была сжата до хруста, на лбу и висках выступили капли пота. Одной рукой, тонкой и прохладной, она обхватила его член у самого основания. Кожа там была горячей, почти обжигающей, под пальцами она чувствовала мощную пульсацию крови. Другой рукой она откинула со лба выбившуюся прядь платиновых волос. И затем, не отводя от его лица своего пронзительного, сине-стального взгляда, она наклонилась и взяла его в рот. Первый контакт её губ с его кожей стал электрическим разрядом, прошившим насквозь оба их тела. Для него это был ослепительный, сокрушительный шок наслаждения, от которого из его груди вырвался низкий, животный стон, похожий на рык. Его колени чуть подкосились, и он инстинктивно упёрся ладонью о край стола, чтобы не рухнуть. Для неё это было вторжение в самое её нутро. Вкус, густой, солоновато-горьковатый заполнил её рот. Ощущение гладкой, твёрдой, живой плоти на её языке, под нёбом, было подавляющим. Она двинулась вперёд, принимая его глубже. Её губы плотно обхватили ствол, создавая влажное, тёплое кольцо. Она начала двигаться. Её голова опускалась и поднималась в медленном ритме. Каждое движение вниз было полным, принимающим, каждое движение вверх с лёгким, сводящим с ума вакуумом, создаваемым её щеками и языком. Её язык плоский и твёрдый скользил по самой чувствительной нижней части ствола, под головкой, затем кончиком описывал быстрые круги вокруг венчика, задевая невероятно чувствительную уздечку. Он потерял всякий контроль над звуками. Из его горла вырывались прерывистые, хриплые вздохи, сдавленные ругательства, её имя, разбитое на слоги: «Скарлетт… Боже… Чёрт…». Его пальцы впились в её волосы не чтобы вести или давить, а чтобы ощутить, чтобы заякориться в этой реальности, которая казалась сейчас сном наяву. Он смотрел на неё, на её опущенную голову, на её щёки, втягивающиеся при создании вакуума, на её губы, растянутые вокруг его члена. Зрелище было настолько непотребным, настолько прекрасным в своей откровенной, животной правде, что у него в глазах потемнело. Она чувствовала, как его член пульсирует у неё во рту всё чаще и чаще. Как его дыхание срывается на отдельных, хриплых рывках. Как мышцы его бёдер и ягодиц начинают дёргаться в преддверии разряда. Она посмотрела на него вверх, встретив его взгляд, полный немой мольбы и дикого торжества, и в её собственных глазах, над его членом, промелькнула тень той же, хитрой, понимающей усмешки. И тогда он кончил. С долгим, низким, выдыхаемым из самой глубины лёгких стоном, его тело выгнулось, а из его члена хлынула горячая, густая струя прямо ей в горло. И она приняла её, приняла каждый всплеск, каждую пульсацию, сглотнула всё до последней капли, чувствуя, как эта жидкая, жгучая печать их договора проникает в неё, становится частью этой новой, узаконенной реальности. Он стоял, опираясь рукой о стол, тяжело дыша, как после изнурительного боя. Его взгляд, сначала пустой от наслаждения, постепенно прояснялся, наполняясь чем-то глубоким, почти уважительным. Он протянул руку и поднял её на ноги, лёгко, как перышко, его ладонь была горячей и влажной. Они стояли лицом к лицу в пыльном луче солнца. Никто не торопился одеваться или отводить взгляд. Затем он наклонился и снова поцеловал её, твердо и горячо. Спустя пару молчаливых минут, она отошла в сторону, позволив ему поправить одежду. Щёлкнула молния. Звякнула пряжка. — До завтра, партнёр, — сказала Скарлетт, её голос был ровным, но в нём звучала новая, твёрдая нота. Она поправила юбку, смахнула невидимую пылинку с плеча. — До завтра, — кивнул он, и в его глазах, уже собранных, промелькнула та самая, хитрая, заговорщицкая искра, что была у неё минуту назад. — С привилегиями. Она усмехнулась, развернулась и вышла из кабинета, её каблуки отстукивали чёткий, быстрый ритм по коридору. Она шла, и её переполняло странное, новое чувство определённости. Теперь всё было ясно. Теперь их отношения не должны были мешать работе. Теперь ничто не могло помешать ей получить место в «Вортексе». А что до него… что до их «привилегий»… это была другая история...