ЛЕД И РИТМ

Ночь после разговора с Сибиллой просочилась сквозь щели в жалюзи, как тяжёлый, маслянистый дым, и застыла в спальне Скарлетт, не принося темноты. Воздух, очищенный тихой работой климат-системы, пах теперь не лавандой из диффузора, а стерильной пустотой. Скарлетт лежала на спине, поверх холодного шёлка простыней, уставившись в потолок, где узор из теней, отброшенных уличным фонарём через жалюзи, напоминал то карту расходящихся трещин, то диаграмму нервных импульсов в момент срыва. Её тело, идеальный инструмент, отлаженный годами дисциплины, стало для неё вдруг предательской территорией, где шла тихая, подрывная война. Разум раскладывал слова Сибиллы по полочкам логики, пытаясь доказать их абсурдность. «Он использует тебя». Глупость. Она сама предложила сделку. Она контролировала каждый шаг. Она решила, когда и как сократить дистанцию. Она. Но под этим холодным, ясным слоем логики, глубже, в тёмной, нерациональной подкорке, куда не доходил свет сознания, уже шевелились черви. И питались они не словами, а воспоминаниями кожи. Тактильными призраками. Её спина, прижатая к матрасу, вдруг вспомнила другое давление, не ровную плоскость, а жёсткую, неровную поверхность его груди. Не тепло, а жар. Жар, исходивший из него, как из раскалённой топки, и впитывавшийся в её кожу сквозь тонкую ткань. Её мышцы между лопатками, всегда слегка напряжённые, сейчас непроизвольно расслабились, повинуясь мышечной памяти того момента, когда она обмякла у него в руках, позволив позвоночнику выгнуться дугой полного подчинения. Она резко перевернулась на бок, лицом к окну, подтянув колени к груди. Поза эмбриона. Поза защиты. Но защищаться было не от кого. Только от самой себя. Её рука, лежавшая на подушке, медленно, будто против воли, поползла вниз. Кончики пальцев коснулись рёбер, скользнули по плоскому, твёрдому животу. Кожа была гладкой, чуть прохладной, но под ней, в глубине, пульсировала невидимая, стыдная точка. Точка, которую за несколько дней до этого нашли его пальцы. При мысли об этом её низ живота сжался коротким, острым спазмом, эхом того сокрушительного, унизительно сладкого возбуждения, что вырвало у неё тогда стон, заглушённый его плечом. Она закусила губу, впиваясь зубами в мягкую плоть, пытаясь заместить один вид боли другим, более понятным, более контролируемым. Она встала. Прошла к огромному окну, прижала лоб к холодному стеклу. Внизу горели редкие фонари, отбрасывая на асфальт жёлтые, одинокие круги. Там где-то вдалеке спал он. Его комната наверняка пахла потом, старым деревом, мужским одиночеством. Им. Именно в этот момент, стоя у окна, она поймала себя на движении. Её собственная рука поднялась к шее, к тому месту, где под челюстью сходились сухожилия. Там несколько дней назад был след. Открытый, почти неприличный знак, оставленный его губами. Она тогда замазала его тональным кремом. След исчез. Но кожа под ним… кожа под ним помнила. Она провела подушечкой указательного пальца по тому месту. В глубине, пробежала цепкая дрожь, как ток низкого напряжения. Тело откликалось на призрак прикосновения, которого не было. Предатель. «Он смеётся над тобой со своими друзьями, — прошептала в голове Сибилла, и её голос был таким же холодным и ясным, как струйка ледяной воды, пущенная за шиворот. — Рассказывает, как айс-леди кричит, когда её как следует…» Образ, нарисованный кузиной, был карикатурным, грубым. Но он сработал. Не как картинка, а как звук. В тишине своей спальни Скарлетт вдруг с мучительной чёткостью услышала другой звук. Не смех его воображаемых друзей, а его собственный звук. Низкий, сдавленный, почти животный стон, который вырвался у него из груди в тот самый миг, когда она… когда её тело наконец сдалось, и волна накрыла её с такой силой, что мир потемнел. В этом звуке не было насмешки. В нём было что-то дикое, искреннее, почти… благоговейное. Триумф, смешанный с изумлением. Какой же звук издала она сама в ответ? Она не помнила. Возможно, вообще не издала. Возможно, просто задохнулась. Но её тело помнило всё, помнило, как каждое мышечное волокно в тот миг одновременно напряглось и расслабилось. Она отшатнулась от окна, как от огня. Её дыхание участилось. Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая поднималась из самого низа живота, вибрировала в бёдрах, бежала мурашками по спине. Это был жар. Тот самый предательский жар, который зажигался в ней только им. Даже от одного воспоминания. Она зажгла свет в ванной, яркий, безжалостный свет, выхватывающий каждую пору, каждую несовершенную деталь. Она вгляделась в своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, глаза слишком яркими, синими, почти неестественными на фоне белизны кожи. Под глазами легли тени, тонкие, как дымка. Губы… она прикоснулась к ним. Они казались опухшими, хотя она не плакала. Такими же, какими они были после… после. Она резко отвернулась. «Слабость, — шептал теперь внутренний голос, звучавший как её собственный, но отравленный. — Которая делает тебя ничем не лучше Сибиллы. Просто женщиной, которую можно взять и выбросить. Дедушка презирает слабость». Образ деда, Стентона Прескотта, встал перед ней не яростным, а молчаливым. Таким, каким он смотрел на проигравших. Взгляд, который не осуждал, а констатировал факт несостоятельности. Именно этот взгляд он обратил бы на неё, узнай он. Не о связи, а о потере контроля. О том, что она позволила чему-то, кому-то влиять на её цель. На её путь в «Вортекс». «Вортекс». Всё, что она делала, все жертвы — ради этого. — Возьми себя в руки, — приказала она отражению. — Ты, Скарлетт Прескотт, контролируешь. Всегда. Но когда она вернулась в спальню и снова легла в постель, холодный шёлк простыней на этот раз ощущался не успокаивающе, а враждебно. Он был пустым. На нём не было веса другого тела, не было той тёплой, тяжёлой руки, которая в ту ночь лежала у неё на животе. Она провела ладонью по простыне рядом с собой. Гладко. Холодно. Пусто. И в этой пустоте, физической и душевной, зрело решение. Не решение разума. Решение страха перед слабостью, перед потерей контроля, перед тем, что эта дикая, всепоглощающая тяга окажется сильнее её, сильнее её воли, сильнее её цели. Нужно отрезать всё, что не является работой. Вернуть чистоту «сделки». Только партнёры. Только мат, пот и расчёт. Она зажмурилась, пытаясь представить завтрашнюю тренировку. Его лицо. Его руки. Его взгляд. Она должна будет встретить этот взгляд не как женщина, вспоминающая его прикосновения, а как спортсменка. Она должна будет позволить его рукам касаться её только там и так, как того требует элемент. Без дрожи, без ответного импульса, без этой предательской теплоты, что разливается по жилам при одной только мысли о его близости. «Справишься?» — спросил внутренний голос. Она не ответила. Просто лежала в темноте, слушая, как её собственное сердце бьётся тяжёло и неровно, словно отбивая ритм не ночи, а приближающегося боя, в котором ей предстояло сражаться не с ним, а с самой собой. С памятью своего тела. С тлением того огня, который они вместе разожгли и который теперь угрожал спалить её саму, если она не погасит его первой. А за окном ночь медленно, неумолимо перетекала в серое, безрадостное утро.

***

Утро началось не с рассвета, а с резкого гула будильника, врезавшегося в тишину. Скарлетт открыла глаза в ту же секунду, тело вздрогнуло от инстинктивной готовности к бою. Внутри не было ни намёка на утреннюю вялость, только та же лихорадочная ясность бессонницы. Она встала с кровати, в ее движении было что-то от пружины, резко распрямляющейся после долгого сжатия. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели казались колючими, как иглы. Душ. Она отрегулировала воду до ледяной, почти болезненной температуры. Ледяные струи били в её кожу, пытаясь выбить из памяти остатки ночного жара, стереть призрачные отпечатки его рук. Она терла кожу жёсткой мочалкой до красноты. Но когда она вытерлась полотенцем, и его грубая ткань прошлась по её спине, кожа под ней вспомнила иное прикосновение. Не полотенца, а его ладони. Влажной, шершавой кожей, когда он, тяжело дыша, провёл рукой от её шеи до самой ямочки у копчика. И от этого по её позвоночнику тогда пробежала волна густого, животного желания, что её колени чуть не подкосились. — Использует момент слабости, — беззвучно прошептали губы, повторяя мантру Сибиллы. Она резко накинула халат, затянула пояс так туго, что ткань врезалась в рёбра, и встала перед зеркалом. Она посмотрела на своё отражение. В зеркале стояла не женщина, а идеальная машина. «Айс-Прескотт». Та самая, которой она должна была быть. В груди что-то кольнуло — пустота. Пустоту легче контролировать, чем огонь. Дорога в «Уингейт» была маршем по знакомому, но сегодня чуждому ландшафту. Раннее солнце бросало длинные, острые тени. Воздух пах скошенной травой и влажным асфальтом после ночной поливки. Она шла быстрым шагом, её кроссовки чётко отбивали ритм по бетону. Её нервы были обнажены, как провода под напряжением. Чем ближе она подходила к корпусу с залами, тем сильнее становилось физическое ощущение, то самое томление, с которым она боролась всю ночь. Оно сгущалось в воздухе, как запах перед грозой. Каждый шаг приближал её к источнику. К его запаху. К его теплу. Коридор к залу №3 был пуст и звонок. Её шаги гулко отдавались от стен, покрытых звукопоглощающими панелями. Воздух здесь пах всегда одинаково — пылью, старым деревом, вечной нотой человеческих усилий. Но сегодня, за несколько метров до двери, её ноздри выхватили едва уловимое, вкрапленное в общий фон, древесное, смолистое, с горьковатым оттенком мужского пота. Он уже был там. Её рука, тянущаяся к холодной металлической ручке, на миг замерла. Она сделала глубокий, беззвучный вдох, пытаясь насытить кровь кислородом, вытеснить эту лихорадку. — Контроль, — прошептала она про себя. — Только контроль. Она толкнула дверь. Зал встретил её знакомой прохладой и оглушительной, густой тишиной, нарушаемой лишь тихим гулом вентиляции. Им. Его фигурой в центре мата. Он стоял спиной к ней, раскачиваясь на носках, разминая плечевой пояс. На нём были простые чёрные шорты и серая майка, уже слегка потемневшая от пота на спине между лопатками. Свет падал на него резко, вычерчивая каждый знакомый рельеф: мощные дельтовидные мышцы, трапеции, напряжённые, как тросы, узкую талию и широкий торс, сужающийся к ней в перевёрнутый треугольник. Его спина дышала, мышцы играли под кожей с каждым движением, жилы на сильных руках набухали и снова опадали. Он был воплощением грубой, неотёсанной, чистой силы. Силы, которая теперь воспринималась Скарлетт не как вызов, а как угроза. Силы, которая, возможно, скрывала за собой холодный расчёт, о котором твердила Сибилла. Он услышал её, не обернулся, но его раскачивание замерло на долю секунды, будто его тело заметило вторжение в своё пространство. Потом он снова начал движение, но теперь оно было чуть медленнее, чуть более контролируемым, будто он тоже собирался, настраивался. Скарлетт переступила порог. Дверь захлопнулась за её спиной с тихим щелчком. Звук отрезал её от внешнего мира. Теперь только они. И это знание упало ей в живот холодным, тяжёлым камнем. Она поставила сумку у стены, сняла ветровку. Под ней был только облегающий топ. Прохладный воздух зала обволок её кожу, и она почувствовала, как по телу пробежали мурашки. От осознания, что он видит её сейчас. Видит её в этой одежде, которая, как ей казалось, скрывала всё, но на самом деле лишь подчёркивала каждую линию. Чувствовал ли он её взгляд на своей спине? Чувствовал ли он эту напряжённую тишину, что висела между ними, густая, как смола? Он закончил разминку. И наконец повернулся. Их взгляды встретились через всё пространство зала, пронзив тишину, как два скрестившихся клинка. Его глаза, янтарно-зелёные, с золотистыми искорками были такими же острыми, как всегда. Он скользнул взглядом по ней, но когда его взгляд на миг остановился на её лице, ей показалось — нет, она точно почувствовала — в нём промелькнула вспышка. Она заставила себя встретить этот взгляд с тем же ледяным, безразличным спокойствием. Её лицо было маской. — Ну что, принцесса, — его голос прокатился по залу, низкий, с привычной хрипотцой. — Выспалась? Или готовилась меня сегодня порвать? — Я всегда готова тебя порвать, Ривера, — откликнулась она, и её собственный голос прозвучал в её ушах чужим. Он замер на секунду, его брови чуть приподнялись, будто он уловил разницу. Конечно уловил. Он читал её тело лучше любого языка. Он видел малейшую дрожь, малейшее отклонение от нормы. И сейчас он видел не женщину, а статую. — Как скажешь, — бросил он коротко и кивнул в сторону мата. Они подошли друг к другу, заняв исходные позиции. Между ними оставался метр, но этот метр казался пропастью. Воздух в нём был другим, разреженным, колючим, словно насыщенным мельчайшими осколками льда. Он поднял руки, приняв стойку. Его пальцы были слегка согнуты, готовые к захвату. Она видела каждую деталь: шрамы на костяшках, коротко остриженные ногти, мощные сухожилия на тыльной стороне ладоней. Эти руки знали её тело наизусть. И сейчас они были подняты между ними как барьер, как оружие, как вопрос. — Начнём, — сказал он. Она кивнула. И в этот миг, прежде чем их тела двинулись навстречу друг другу в первом элементе, их взгляды снова встретились. И в этом взгляде, коротком, как удар тока, промелькнуло всё: память о том, что было между ними в темноте её спальни. И немой, невысказанный вопрос, висящий в воздухе: «Что происходит?» Потом взгляды разомкнулись. Их тела сошлись в первом захвате. Его руки обхватили её талию для базовой поддержки. Его пальцы легли точно на рёбра, чуть выше линии бедер. Раньше в этой точке происходил мгновенный ответ, всплеск тепла, дрожь под её кожей, ответное сжатие его пальцев. Теперь она чувствовала только давление. Его руки были просто инструментом. Она оттолкнулась, взлетела в прыжке. Он поймал её, поднял. Всё было безупречно. Синхронно. Мёртво. И так они продолжали. Двигались, как две идеально подогнанных шестерёнки в большом, бездушном механизме. Но под этой ледяной гладью, в миллиметрах между их кожей, в тиканье их сердец, которые бились не в унисон, а в разнобой, жило и дышало то самое томление. Неутолённое. Опасно искрящееся. И с каждым правильным касанием, с каждым безупречным, но пустым движением, трещина между тем, что было, и тем, что есть, становилась шире, глубже и холоднее. Тренировка текла, как густой, холодный сироп, тягуче, медленно, лишая время всякого смысла. Они двигались от элемента к элементу, и с каждым движением безупречная синхронность их тел становилась всё более жуткой. Скарлетт чувствовала каждое его движение на уровне мышечной памяти. Когда он готовился к броску, напрягались не только его плечи, но и глубокие мышцы спины, и она, не глядя, знала траекторию. Когда он собирался принять её вес, его дыхание чуть сбивалось за полсекунды до контакта, и её тело автоматически подстраивалось. Механика работала безупречно. Но эта безупречность была могилой для того живого, дикого электричества, что раньше зажигалось между ними от малейшего неверного взгляда. Они дошли до связки, которая всегда была для них точкой кипения. Элемент, требовавший предельного доверия: она должна была разбежаться, прыгнуть ему на спину и медленно соскользнуть вниз, обвивая его торс ногами. Раньше это скольжение было немым, затянутым до предела диалогом. Его спина под её грудью, её бёдра, обхватывающие его талию, её дыхание у самого его уха — всё это было насыщено таким напряжённым, почти невыносимым ожиданием, что воздух трещал от невысказанного. Скарлетт заняла позицию для разбега. Её сердце, до этого бившееся ровно и холодно, вдруг участило ритм. От предчувствия. Она видела его спину в трёх метрах от неё, широкую, мощную, мокрую от пота майку, прилипшую к коже, обрисовывающую каждый рельеф мышц. Она знала, как будет ощущаться эта спина под её руками. Знала запах его кожи так близко. И её собственное тело, предательское тело, отозвалось на эту память глухим, тёплым спазмом где-то в самом низу живота. Она разбежалась. Три шага. Прыжок. Её тело приземлилось ему на спину. Её грудь прижалась к его лопаткам через тонкие слои ткани. Немедленное, живое тепло его тела ударило в неё волной. Его мышцы под ней напряглись, приняв вес, и это напряжение было знакомым, почти ласковым в своей силе. Она начала скользить вниз. Её руки скользили по его плечам, предплечьям. Кожа под её ладонями была горячей, влажной, живой. И в какой-то момент, когда её тело опустилось достаточно низко, её бёдра автоматически обхватили его талию. Слишком плотно. Как тогда, в темноте не спальни, когда она вцепилась в него, пытаясь вобрать в себя всё его тепло, всю его силу. Он почувствовал это. Его шаг на миг споткнулся. Почти незаметно, но она почувствовала это всем телом. Он почувствовал не просто вес, а хватку. Она соскочила на мат, как ошпаренная, отскочив от него на шаг. Её дыхание, ровное до этого, стало сбивчивым. Она не смотрела на него. Смотрела на свои руки, которые всё ещё горели от прикосновения к его коже. — Всё в порядке? — его голос прозвучал прямо за её спиной. Близко. Слишком близко. — Ты сегодня сама не своя, принцесса. Она обернулась. Он стоял в полуметре, его лицо было серьёзным, в глазаэ та самая изучающая внимательность, которую она теперь боялась пуще огня. — Да, — выдавила она, и голос её звучал хрипло. — Просто… нога чуть подвернулась при приземлении. Он кивнул, медленно, его взгляд всё ещё не отпускал её. Он видел не «подвернувшуюся ногу», а её раскрывшуюся, как рану, уязвимость. И в его взгляде, к её ужасу, не было торжества. Было что-то иное. Озадаченность. Или… что-то похожее на беспокойство? Нет, не может быть. Это игра. — Может, передохнём? — Нет, — отрезала она, резче, чем хотела. — Продолжаем. Я в порядке. Они продолжили. Но что-то было надломлено. Трещина, уже существовавшая в их молчании, теперь проявилась и в физике. Их синхронность дала сбой. Она стала опаздывать на долю секунды на приём. Он стал прилагать чуть больше силы, чем нужно, компенсируя её нерешительность. Их движения, ещё сохранявшие внешнюю безупречность, внутри стали напоминать попытки двух людей идти в ногу, но с разным размером шага — всё время приходилось подстраиваться, и это выматывало. После очередной неуклюжей поддержки, когда его руки впились в её бёдра с почти болезненной силой, чтобы удержать её от падения, она оказалась лицом к лицу с ним. Их груди почти соприкасались, дыхание смешалось. Пот стекал с его виска по скуле, капля зависла на острой скуле, дрогнула и упала. Она проследила за ней взглядом, заворожённо, пока та не исчезла в вырезе его майки. Её взгляд поднялся на его лицо. Он смотрел на неё. На женщину. И в его глазах она увидела усталость. И тот же вопрос, что висел в воздухе с самого утра: «Что происходит?» И в этот момент, когда её разум был ослаблен усталостью, страхом и этим непонятным, тёплым беспокойством в его взгляде, который так не вязался с образом расчётливого манипулятора, в этот момент страх и томление внутри неё достигли точки кипения. Ей нужно было знать, прямо сейчас. Проверить. Узнать правду. Не словами. Словам она больше не верила. Телом. Его реакцией. Не думая, движимая слепым, отчаянным импульсом сломать эту ледяную стену любой ценой, она сделала шаг вперёд, сократив и без того крошечную дистанцию до нуля. Её руки поднялись, схватили его за лицо. Пальцы впились в щёки, в упрямый угол челюсти. И она притянула его к себе, прижав свои губы к его. Это не был поцелуй. Это был акт агрессии. Последняя, отчаянная попытка докопаться до сути, вернуть всё, как было, или окончательно разрушить. Её губы были жёсткими, холодными, требовательными. Она впилась в него, пытаясь силой открыть его рот, почувствовать знакомый вкус, тот самый, что сводил её с ума. Его руки, до этого висевшие вдоль тела, метнулись вперёд, обхватили её, прижали к себе с силой, от которой у неё перехватило дыхание. Одна рука вцепилась ей в затылок, пальцы впились в тугой пучок волос, держа, как в тисках. Другая прошла по её спине, к пояснице, прижав её таз к своему так плотно, что каждый изгиб, каждый мускул стал осязаемым через тонкие слои ткани. Его губы разомкнулись, и его язык грубо, без предупреждения, вторгся в её рот. Это был поцелуй ярости, накопленного непонимания и той самой, дикой, неутолённой жажды, которая жила в них обоих. И на секунду… на одну ослепительную, сокрушительную секунду… она ответила. Её тело, всё её существо, отравленное тоской и страхом, взорвалось в ответ. Её руки обвили его шею, она вцепилась в него, её язык встретил его в яростном, влажном танце. Она почувствовала его — настоящего, живого, горячего, того самого дикаря, который сводил её с ума. Она почувствовала его немедленную, твёрдую реакцию там, где её низ живота был прижат к нему, и это чувство было таким знакомым, таким желанным, что в горле у неё встал ком. Но именно в этот момент, в самый пик этого слепого, животного соединения, разум, загнанный в угол, нанёс ответный удар. Яркой, ледяной вспышкой в мозгу пронеслись слова: «Он только этого и ждал. Момента слабости. Чтобы взять своё. Использовать. Доказать свою власть». И образ, нарисованный Сибиллой: он, смеющийся в кругу таких же, как он, рассказывающий подробности. Использующий её слабость как анекдот. Ужас, холодный и липкий, залил её изнутри, как кислота. Её тело, секунду назад плавившееся в его объятиях, окаменело. Её губы замерли, язык стал неподвижным, мёртвым комком. Её руки ослабли, повисли на его шее, как тряпки. Она перестала отвечать. Просто стояла, позволив ему владеть её ртом, её телом, чувствуя, как его возбуждение упирается в неё, как его пальцы впиваются ей в спину, как его дыхание становится всё более тяжёлым и прерывистым. Он почувствовал перемену мгновенно. Его движения замедлились, стали неуверенными, затем замерли. Он оторвался от её губ с резким, влажным звуком. Его дыхание было тяжёлым, горячим на её лице. Он смотрел на неё, его глаза, так близко, были расширены, в них бушевала буря. — Скарлетт… — прохрипел он, и её имя на его губах прозвучало как обвинение, как вопрос, на который не было ответа. Собрав остатки сил, она рванулась, оттолкнула его от себя с силой, которой сама от себя не ожидала. Он не ожидал такого напора, отступил на шаг, его ноги шлёпнулись о мат с глухим звуком. Они стояли, разделённые теперь полуметром пространства, которое казалось пропастью. Воздух трещал от невысказанного. Его грудь вздымалась, майка прилипла к торсу. На её губах блестела смесь их слюны, её рот был распухшим от его поцелуя, который так и не стал поцелуем. Внутри неё всё было пусто и холодно. Она добилась своего. Увидела его немедленную реакцию. Получила подтверждение самым страшным своим страхам. Он смотрел на неё. Сначала с ошеломлённым непониманием, потом, по мере того как секунды тянулись в густой тишине зала, с медленно наползающим холодным осознанием. И этот холод, знакомый ей по собственному отражению в зеркале, наконец поселился в его глазах. Он выпрямился во весь рост, и его лицо стало маской, гладкой, непроницаемой. — Ясно, — произнёс он, одно слово, упавшее в тишину, как приговор. — Значит, так. Он не стал требовать объяснений, не зарычал от злости, не попытался схватить её снова. Он просто принял её отпор как окончательный вердикт. И эта его спокойная, ледяная покорность судьбе была в тысячу раз страшнее любой ярости. — Рано или поздно наш «договор» должен был закончиться, — сказал он дальше, его голос был ровным. — Видимо, срок вышел. Значит, теперь мы просто партнёры. Только работа. Без… — он сделал микроскопическую паузу, — …сопутствующих привилегий. Он произнёс последние два слова с такой лёгкой, почти презрительной интонацией, что они вонзились ей прямо под рёбра, холодным, тонким лезвием. Он развернулся, пятки раздавили поверхность мата. Подошёл к своей сумке, наклонился. Мышцы его спины напряглись и расслабились под мокрой тканью. Он не оглянулся. Не кивнул на прощание. Просто направился к двери. Его фигура, такая знакомая и массивная, отбрасывала длинную, чёрную тень на светлый мат, и эта тень, казалось, тянулась за ним, отрезая её от той части мира, где он существовал. Его рука легла на холодную металлическую ручку. Мускулы предплечья сыграли под кожей. Он толкнул дверь. ХЛОПОК. Звук был не просто громким. Он был физическим ударом по воздуху, по барабанным перепонкам, по чему-то глубоко внутри неё. Он прокатился по пустому залу, ударился о стены и вернулся к ней многократным, издевательским эхом, прежде чем раствориться в оглушительной, ватной тишине. Скарлетт осталась стоять одна в центре ярко освещённой арены. Запах был густым коктейлем: её пот, его пот, запах резины мата и что-то ещё — горький, металлический привкус окончания. Она медленно, как будто каждое движение давалось невероятным усилием, опустилась на колени. Потом села на мат, подтянув ноги и обхватив их руками. Просто партнёры. Она добилась этого. Ледяная победа. И почему же эта победа пахла пеплом? Почему внутри была только ледяная, абсолютная пустота, в которой эхом отдавался один-единственный звук? Она сидела на мате, подтянув колени к груди, обхватив их руками так крепко, что суставы пальцев побелели. Тело её не дрожало больше. Оно оцепенело, превратившись в тяжёлую, холодную статую из собственного страха и стыда. Свет, прежде яркий и безжалостный, теперь казался призрачным, выхватывающим из полумрака лишь детали: одинокий след от кроссовка на мате, заброшенную бутылку с водой у стены, её собственную тень, сжатую, беспомощную. Она подняла голову. Её взгляд упал на то место, где секунду назад стоял он. Там теперь была пустота. Но эта пустота была осязаемой. Она была заполнена эхом его слов: «Просто партнёры». «Без сопутствующих привилегий». Каждое слово отскакивало от стен её сознания, как мячик, оставляя после себя маленькие, ядовитые вмятины Её губы, ещё распухшие и чувствительные от его поцелуя, задрожали. Она провела по ним тыльной стороной ладони, пытаясь стереть ощущение его грубого, властного вторжения. И ещё более страшное — ощущение своего собственного, предательского ответа. На секунду, всего на одну проклятую секунду, она ответила. Её тело вспомнило. Захотело. И в этой секунде он, должно быть, почувствовал её слабость. Увидел трещину. И… что? Обрадовался? Убедился, что всё ещё может её завести? Что его «привилегии» всё ещё работают? Стыд накатил новой, тошнотворной волной. Она вспомнила его руки на своей спине, его пальцы, впившиеся ей в затылок, его таз, прижатый к её. Она вспомнила тот твёрдый знак его желания, который она почувствовала даже через все слои ткани. И в этот момент он не скрывал его. Он ответил ей сразу, с той же яростью и голодом, что и раньше. Но ведь именно это и было доказательством, не так ли? Доказательством того, что слова Сибиллы правда. Что для него это и есть главное. Что всё остальное — тренировки, «Вортекс», их немое соперничество — лишь фон, лишь повод быть рядом, чтобы в подходящий момент… взять своё. А когда она отступила, испугавшись собственной слабости и силы его реакции, он просто… выключился. Принял правила. Стал «просто партнёром». «Он использует тебя». Шёпот кузины прозвучал в её голове уже не как ядовитый намёк, а как констатация факта, горькая и беспощадная. Всё сходилось. Его готовность играть по её жёстким правилам. Его способность разжечь в ней этот пожар одним взглядом, одним прикосновением. И его… лёгкость, с которой он принял её отторжение. Не борьбу. Не попытку выяснить. Спокойное, холодное «ясно». Как будто он и ожидал этого. Как будто это был запланированный этап его игры. Она встала. Ноги были ватными. Её взгляд упал на её сумку, аккуратно стоящую у стены. Рядом лежал его скомканный эластичный бинт для запястья, который он, видимо, забыл. Она наклонилась, взяла его. Ткань была ещё тёплой от его кожи. Она сжала её в кулаке, чувствуя, как тепло просачивается в её ладонь. И тут же отшвырнула, как обожглась. Он забыл его намеренно? Оставил ещё один якорь, ещё один повод для контакта завтра? «О, извини, я забыл бинт, можешь передать?» И всё начнётся сначала?» Паранойя, тёплая и липкая, обволокла её мысли, как паутина. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение, каждое его слово теперь преломлялось в новом, отравленном свете. Ожидание, когда она сломается и пойдёт на попятную. И сегодня она сломалась. И он получил своё подтверждение. И… потерял интерес? Или просто перешёл к следующему этапу плана — холодной, профессиональной дистанции, которая заставит её бежать за ним, умолять вернуть «привилегии»? Она схватилась за голову, её пальцы впились в кожу висков. Её разум, всегда такой ясный и аналитический, метался, как загнанный зверь, находя всё новые и новые «доказательства» в паутине её страхов. Образ деда, холодного и разочарованного, встал перед её внутренним взором. Он бы презирал её не за связь. За глупость. За то, что позволила себя использовать. За то, что смешала личное с профессиональным и проиграла на обоих фронтах. «Вортекс». Мысль о нём пронзила её, как ледяная игла. Всё ради этого. И теперь всё висело на волоске. Из-за него. Из-за его игры. Из-за её собственной слабости. Она медленно собрала свои вещи, надела ветровку, но не почувствовала её тепла. Взяла сумку, она казалась невероятно тяжёлой. Она бросила последний взгляд на пустой зал, на мат, на котором они только что… что они только что сделали? Сражались? Исповедовались? Уничтожали друг друга? Она вышла в коридор. Яркий искусственный свет резал глаза после полумрака зала. Коридор был пуст, но ей казалось, что из-за каждого угла на неё смотрят. Смотрят и шепчут: «Смотрите, это та самая Прескотт. Та, что связалась с уличным дикарём. И он её бросил. Использовал и выбросил. Как и следовало ожидать». Она шла, и её шаги эхом отдавались в пустом пространстве, звуча чужими, не её шагами. Она вышла из здания в прохладный вечерний воздух. Сумерки сгущались, окрашивая небо в грязно-лиловые тона. Кампус жил своей жизнью: где-то смеялись студенты, где-то играла музыка. А она несла в себе эту тихую, холодную катастрофу, эту трещину, которая прошла не только между ней и им, но и через неё саму. И до неё наконец дошло самое страшное. Даже если он использовал её. Даже если это была игра. Даже если каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый стон был частью расчёта… …она уже не могла вычеркнуть это из себя. Его след был не на коже. Он был глубже. В мышечной памяти. В нервных окончаниях, которые теперь отзывались пустотой на его отсутствие. В той части её, что научилась не просто ненавидеть или желать, а… узнавать. Чувствовать его на расстоянии. Читать его настроение по напряжению в плечах. Предсказывать его движения за долю секунды. И теперь эта часть, эта связь, выкованная в ярости и страсти, должна была служить холодному, механическому партнёрству. Они будут стоять в метре друг от друга, их тела будут соприкасаться в точно рассчитанных точках, их дыхание будет синхронизировано для элемента. И под этой безупречной оболочкой будут кипеть это знание, эта память, эта отравленная близость. И яд сомнений, который она впустила в себя, будет разъедать её изнутри с каждым таким касанием, с каждым таким взглядом. Что он сейчас думал? Смеялся ли над её глупостью? Строил ли планы, как выжать из этой ситуации максимум для «Вортекса»? Или… или он чувствовал то же самое? Ту же пустоту? Ту же горечь? Нет. Нельзя об этом думать. Это слабость. Это путь в пропасть. Она отогнала мысль. Закрыла глаза. Внутри остался только холод и осадок, тяжёлый, горький, как пепел после пожара. Пожара, который она сама и разожгла, и сама же попыталась потушить, облив его не водой, а ядом. А завтра будет новый день. Новая тренировка. Новые «просто партнёры». И она должна будет смотреть в эти янтарно-зелёные глаза, которые теперь будут смотреть на неё не как на женщину, не как на противника, а как на функциональную единицу. И она должна будет отвечать тем же. Это была её победа. Ледяная, одинокая, бессмысленная победа. И трещина, начавшаяся сегодня с хлопка двери, с этого момента будет только расти, углубляться, пока не разделит всё, чего они могли достичь, на два безнадёжных, непригодных для жизни берега.

***

Хлопок двери зала №3 не заглушил ярость, он её капсулировал, запаял внутри Эйдана, как гремучую смесь в стальной колбе. Он шёл по вечернему кампусу не шагами, а короткими, рубящими толчками, будто продирался сквозь невидимую, вязкую стену. Воздух, пропитанный запахом скошенной травы и сырости, казался ему слишком густым, слишком сладким. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, оставляя в мозолях полумесяцы. В голове, затуманенной адреналином и обидой, снова и снова проигрывался короткий, обрывистый фильм: её неожиданные, жёсткие губы на его. Её мгновенный, яростный ответ. И затем — эта леденящая пустота, это окаменение в его объятиях. И её глаза, когда она отталкивала его. Холод. Тот самый, непробиваемый холод «айс-Прескотт», который он, казалось, растопил. Оказалось, нет. Он просто был допущен внутрь на время, как зритель на закрытый показ. Сеанс закончился. «Просто партнёры». Его собственные слова возвращались бумерангом, но теперь они звучали не как его выбор, а как её приговор, который он лишь озвучил. Он уже почти миновал рощу голых клёнов у восточного выхода, когда из-за ствола, будто материализовавшись из самого сумрака, вышел Райан Колфилд. Эйдан не остановился, лишь замедлил шаг, его взгляд, острый и незаинтересованный, скользнул по фигуре пловца. Райан преградил дорогу, встав посреди узкой асфальтовой дорожки. На нём была тёмная, дорогая куртка, руки в карманах, поза развязная, но его глаза, небольшие и проницательные, горели не праздным любопытством, а целенаправленным, хищным интересом. — Ривера, — произнёс Колфилд, кивнув. — Как раз тебя искал. Эйдан остановился, не говоря ни слова. Он смотрел на него поверхностно, всей своей позой выражая одно: «Говори или проходи». Внутри же всё клокотало, и эта встреча казалась сейчас последней каплей. — Видел, как ты вылетел из третьего зала, — продолжил Райан, не смущаясь молчания. Уголки его губ дрогнули в чём-то, что должно было сойти за товарищескую ухмылку, но получилось фальшиво. — Неудачная тренировка? Или ледяная королева опять показала, где её трон, а где конура для приручённых зверей? — Проходи, Колфилд, — Эйдан бросил это сквозь зубы, делая шаг в сторону. Голос его звучал низко и опасно, как предупреждающее рычание. — Не в настроении. Но Райан снова переставился, блокируя путь. Его лицо стало серьёзнее, притворная улыбка исчезла. — Послушай, брат. Я ведь не просто так. Я наблюдаю дольше тебя. — Он понизил голос, сделав его доверительным, мужским. — И я вижу, во что ты ввязался. Ты для неё живой трофей. Самоутверждение. «Смотрите, какого дикаря с улиц я смогла приручить, впрячь в свою упряжку». Ты её самый эффектный трамплин в «Вортекс». Мощный, зрелищный. Но только трамплин. Слова, как капли кислоты, падали на свежую, обожжённую рану Эйдана. Он молчал, но его челюсть напряглась так, что на скулах выступили белые полосы. Его взгляд, до этого скользивший мимо, впился в Райана. — Ты думаешь, то, что между вами происходит… это что-то настоящее? — Райан фыркнул, жест был полон циничного превосходства. — Для таких, как она, это просто экзотика. Грязный, захватывающий эксперимент. Способ почувствовать себя живой, нарушив все свои стерильные правила. Поиграть с огнём, зная, что всегда есть огнетушитель под рукой. А потом… — он сделал театральную паузу, — …потом вернуться в свою безупречную реальность и отряхнуться. Ты пятно на её репутации, которое она либо сотрёт, либо заставит стереть других. Картинки, нарисованные Колфилдом, мерзко резонировали с тем, что Эйдан только что пережил. Её «экспериментальный», сначала мёртвый, а потом яростный поцелуй. Её мгновенное, беспричинное отторжение. Её способность одним движением перевести всё в режим «просто партнёры». Разве это не было подтверждением? Она использовала его тело, его силу, его страсть, пока это было удобно, пока это зажигало в ней тот самый «огонь». А как только что-то пошло не так, как только её внутренний расчёт, о котором он ничего не знал, дал сбой, она просто… отключила программу. Выдернула шнур. — Она же из тех, для которых существует только результат, — продолжал давить Райан, видя, что его слова находят отклик. — А ты, брат, всего лишь часть уравнения. Переменная, которую можно подставить, вычислить и… заменить, если она перестанет давать нужный ответ. Его дикость была для неё вызовом, его сила — ресурсом, его желание — рычагом управления. Разве не она сама навязала эти правила их «сделки»? Разве не она всегда держала дистанцию, кроме тех моментов, когда сама решала её сократить? — Я тебе это говорю не из вредности, — Райан положил руку ему на плечо. Жест был якобы дружеским, но хватка слишком цепкой. — Просто я вижу дальше. Не хочу, чтобы тебя списали, брат. Не из-за такой, как она. Ты сильнее этого. Сильнее, чем быть чьим-то расходным материалом. Он произнёс последние два слова с особой отчётливостью, и они прозвучали, как приговор. Расходный материал. То, что использовали и выбросили. Райан сжал его плечо в последний раз, посмотрел ему прямо в глаза — взгляд, полный фальшивой мужской солидарности и холодного понимания, — и отпустил. — Подумай над этим. Решать тебе. Удачи на следующей тренировке... С этими словамиРайан развернулся и зашагал обратно в сторону кампуса, растворившись в сгущающихся сумерках. Эйдан не двинулся с места. Он стоял, как вкопанный, а в его голове, где ещё несколько минут назад бушевала только слепая ярость и обида, теперь начал выстраиваться холодный, безжалостный пазл. Её сегодняшнее поведение. Её отстранённость. Её мёртвый поцелуй, сменившийся яростью, а затем ледяным отпором. Её готовность принять его «просто партнёры» без единого возражения, без попытки объясниться, без… ничего. Разве это не было поведением того, кто просто использовал тебя и больше не нуждается в эмоциональной составляющей? Кто получил то, что хотел, а теперь просто отбросил лишнее, оставив только функционал? Он вспомнил её глаза в момент, когда она отталкивала его. Холод. Тот самый ледяной, непроницаемый холод расчёта. Холод «айс-Прескотт», который он, дурак, принял за растаявший лёд, а это оказался просто другой его слой, более глубокий и более прочный. «Рано или поздно наш договор должен был закончиться». Его собственные слова вернулись к нему. А что, если для неё он и был всего лишь временным, удобным соглашением с «привилегиями» для лучшей мотивации? А теперь срок действия истёк. По решению стороны, которая всегда держала контроль. Зерно, которое Сибилла посеяла в Скарлетт, дало ядовитый побег. И теперь это же зерно, через умелые, циничные руки Райана, было пересажено в почву его собственного разума. Оно пускало корни, цепкие, чёрные корни сомнения, обиды. Ветер усилился, пронесясь по голым веткам с печальным, насмешливым свистом. Эйдан медленно разжал кулаки. Он был не охотником в этой игре. Он был дичью. Очень опасной, очень желанной дичью, которую заманили в ловушку страсти и амбиций, использовали, а когда пришло время отправили в категорию «расходных материалов».