ЛЕД И РИТМ

Столовая «Уингейт» в обеденный час была сейсмографом социальных плит академии. Не просто местом для еды, а полигоном, где амбиции, усталость и иерархия варились в одном котле, издавая густой, многоголосый гул. Воздух был насыщен запахами: стерильной чистоты посуды, тяжёлого томатного соуса, сладковатого пара от риса, отголоском хлора, принесённого с бассейна пловцами, и вездесущего, едкого аромата человеческой усталости, смешанной с адреналином. Звуки накладывались друг на друга: звон посуды, гул сотен голосов, смех, спортивные споры, скрип стульев по полированному бетону. Свет падал с высоких окон-витражей, разрезая пространство на полосы пыльного золота и прохладной тени. Скарлетт и Хлоя заняли свой привычный столик у высокой стеклянной стены. Перед Скарлетт стояла безупречная тарелка: куриная грудка на гриле, разрезанная на точные кубики, горка брокколи на пару и четвертинка сладкого картофеля. У Хлои было хаотичнее и ярче: паста карбонара, от которой тянуло сливочно-копчёным соблазном, и стакан гранатового сока. Хлоя что-то рассказывала, размахивая вилкой, её алые губы растягивались в насмешливую улыбку. Скарлетт кивала, механически отправляя в рот кусок курицы, но её взгляд, сине-стальный и отстранённый, был направлен куда-то внутрь себя, в сторону вчерашней аудитории и влажной, грешной памяти, которая въелась в кожу глубже любых синяков. Её тело под безупречным серым свитером и узкими черными брюками всё ещё чувствовало глубокую, приятную ломоту, а на внутренней стороне бедра, под тканью, пульсировал свежий, небольшой засос — утренний автограф Эйдана, оставленный перед тем, как они разошлись по своим занятиям. Она ловила себя на том, что её пальцы сами тянутся к тому месту на шее, где должен был быть другой след, но высокий воротник свитера надёжно скрывал его. Именно в этот момент пространство вокруг их столика изменилось. Не громко, не резко, а как меняется давление перед грозой. Воздух сгустился, наполнившись запахом дорогих, холодных духов с нотками ириса и металла, которые перебили все столовые ароматы. Гул вокруг их уголка на секунду стих, сменившись приглушённым шёпотом и быстрыми, скользящими взглядами. Сибилла Локвуд вошла в их реальность, как лезвие входит в масло, бесшумно, неумолимо, оставляя после себя ощущение разрезанной целостности. Она подходила к их столику, и её походка была не шагом, а вязкой, текучей демонстрацией превосходства, выработанной годами в бассейне. Её волосы, цвета воронова крыла, были убраны в тугой, сложный пучок, который подчёркивал безупречную, холодную красоту её лица с высокими скулами, тонким носом и губами, подкрашенными в цвет спелой вишни. Её глаза, такого же ледяного голубого оттенка, что и у Скарлетт, но без малейшей глубины, как у горного озера, покрытого тонким льдом, скользнули по Хлое с безразличным презрением, а затем остановились на Скарлетт. Взгляд был оценивающим. — Кузина, — произнесла Сибилла. Её голос был негромким, мелодичным, но в нём звенела сталь, закалённая в ледяной воде хлорированных бассейнов и семейных обедов. — Какая неожиданная… встреча. Она не стала ждать приглашения. Поставила на стол свой поднос — на нём стояла лишь чашка чёрного кофе и яблоко, такое же безупречное и восковое, как она сама, — и опустилась на свободный стул. Её поза была открыто-пренебрежительной: она откинулась на спинку, скрестила ноги, положила тонкие, с идеальным маникюром руки на колени. Весь её вид говорил: «Я снизошла». Хлоя замерла с вилкой на полпути ко рту, её глаза, полные привычного ехидства, сузились, превратившись в щелочки изучающей настороженности. Она знала Сибиллу. Знало её большинство в «Уингейт». Локвуд, наследница состояния и фамильного неистовства в чуть более изящной, но не менее ядовитой упаковке. Скарлетт медленно положила свою вилку. Звук металла о фарфор прозвучал тише, чем должен был. Внутри у неё всё сжалось в холодный, твёрдый шар. Её лицо стало маской полного, ледяного равнодушия. Той самой «айс-Прескотт», которую Сибилла знала и, возможно, ненавидела больше всех. — Сибилла, — кивнула Скарлетт. Её голос был ровным, без единой нотки приветствия или раздражения. — Ты заблудилась? Секция синхронного плавания в другом крыле. Лёгкая, едва заметная судорога пробежала по идеально подведённым губам Сибиллы. — О, я там как раз всё знаю, кузина. Как и ты, должно быть, знаешь все дорожки в своём зале. Жаль, что не все дорожки ведут прямо в «Вортекс», — она сделала маленький, элегантный глоток кофе, её глаза не отрывались от Скарлетт. — Кстати о семье. Ты пропустила воскресный ужин. Опять. Дедушка… был недоволен. Слово «дедушка» в её устах прозвучало как официальный титул, а не как родственное обращение. Стентон Прескотт. Призрак за их столом. Трехкратный чемпион мира по боксу, чьи кулаки, по семейным легендам, ломали не только челюсти, но и характеры. Человек, для которого существовало только «золото», а серебро было напоминанием о собственной слабости. Его одобрение было холодным, как полярный ветер, а неодобрение ломало хребеты. Скарлетт почувствовала, как под столом её нога, та самая, на внутренней стороне бедра которой пульсировал след от Эйдана, непроизвольно дёрнулась. Она взяла стакан с водой, пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжали холодный стеклянный цилиндр. — У меня были обязательства перед академией, — сказала она, и её голос всё ещё был гладким льдом. — Подготовка к выступлению требует полной концентрации. — Ах, да, этот твое… выступление, — Сибилла вытянула слово, как будто пробуя его на вкус и находя его дешёвым. — Дедушка, конечно, следит за твоими успехами. Он был несколько разочарован, узнав, что ты не прошла сразу. Что тебе пришлось… — она сделала театральную паузу, её взгляд стал сладким, как сироп с цианидом, — …образовывать дуэт. С каким-то… «Перспективным дикарём с улицы»? Да, кажется, так. Ривера. Звучит как порода собаки, не находишь? Воздух вокруг стола стал наэлектризованным. Хлоя медленно опустила вилку, её глаза загорелись опасным, предупреждающим огнём. Но Скарлетт даже не дрогнула. Она встретила взгляд кузины, и в её синеве вспыхнули не искры гнева, а холодное, отточенное лезвие презрения. Она позволила лёгкой, едва уловимой улыбке тронуть уголки её губ. Улыбке, которой она научилась у самого Стентона Прескотта, улыбке перед нокаутирующим ударом. — Дедушка всегда ценил результаты, Сибилла, — начала она, её голос стал тише, интимнее, будто она делилась секретом. — Он понимает, что чемпионов создаёт не порода, а воля. Воля выжить, воля доминировать. Ривера… у него этой воли с избытком. Его дикость это не недостаток, это неотёсанный алмаз. А я… — она слегка наклонилась вперед через стол, и её синие глаза, казалось, пронзили ледяную гладь глаз Сибиллы, — …я та, кто может его огранить. Сделать оружием, которое принесёт «Вортексу» и нашей фамилии ту самую, единственную победу, которую признаёт дедушка. В отличие от… — она сделала паузу, дав давлению нарасти, — …от синхронного плавания. Где даже золото — это всего лишь красивая, слаженная работа команды. Где нет места для единственного, абсолютного чемпиона. Где нельзя в одиночку выйти на ринг и сломать соперника. Где ты всегда всего лишь… часть узора. Красивая, но заменимая часть. Каждое слово было вогнано точно в цель. Скарлетт видела, как маска холодного превосходства на лице Сибиллы дала трещину. Как её тонкие ноздри задрожали от резкого вдоха. Как её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в белые, изящные кулачки. Её вишнёвые губы побледнели. — Ты смеешь… — начала Сибилла, её мелодичный голос дал сбой, стал выше, острее. — Я не смею, кузина, — перебила её Скарлетт, откидываясь на спинку стула с тем же спокойным, смертоносным превосходством. — Я констатирую факт. Дедушка ценит бойцов, а не хористов. Он ценит тех, кто может вынести боль в одиночку, а не распределить её на восемь улыбающихся лиц. Он простит мне временный альянс с «дикарём», если это приведёт к вершине. А вот твоё золото в командных соревнованиях… — она слегка пожала плечами, жест был убийственно простым, — …для него всегда будет золотом второго сорта. Как и серебро. И бронза. Всё, что не первое место — просто красивое поражение. Ты же знаешь его принцип. Последний удар был сокрушительным. Сибилла замерла. В её ледяных глазах что-то дрогнуло, затрепетало — ярость, унижение, и самое страшное, признание правды. Она была идеальной, вышколенной, безупречной. Но в глазах патриарха семьи, чьё мнение было для них всех законом, она была всего лишь «частью узора». Заменимой. В то время как Скарлетт, эта строптивая, своевольная девчонка, рискующая репутацией ради какого-то уличного бойца, оставалась его любимицей, его «настоящим бойцом». Она резко встала. Движение было уже не грациозным, а резким, сбитым. Её стул с противным скрежетом отъехал назад. — Ты… ты ничего не понимаешь, — выдохнула она, и её голос, всегда такой контролируемый, дрожал. В нём слышались слёзы — слёки бессильной ярости и старой, детской обиды. — Ты испортишь всё. Имя. Репутацию. Всё, что он построил. — Я всё продолжу, Сибилла, — спокойно ответила Скарлетт, глядя на неё снизу вверх, и в этой позе было больше власти, чем в любой надменной позе кузины. — Так, как он это понимает. Не украшением на полке, а кулаком в лицо этому миру. Сибилла не нашла, что ответить. Она стояла секунду, её грудь быстро вздымалась под кашемиром, а глаза блестели подозрительной влагой. Потом она резко развернулась, забыв про свой поднос с недопитым кофе и ненужным яблоком, и зашагала прочь. Её походка была уже не текучей, а жёсткой, угловатой, будто каждое движение причиняло боль. Она пронзила толпу, как раненый зверь, и скрылась за поворотом. За столом воцарилась тишина. Шум столовой вернулся, но теперь он звучал как далёкий, не имеющий значения гул. Хлоя медленно выдохнула, свистнув сквозь зубы. — Чёрт, Скар, — прошептала она, её глаза были круглыми от восхищения и лёгкого ужаса. — Ты её буквально разорвала на лоскуты. Я думала, она сейчас или расплачется тут же, или бросится на тебя с вилкой. Скарлетт не ответила. Она смотрела на дверь, в которую исчезла Сибилла. Внутри неё не было триумфа. Была пустота и знакомая, холодная тяжесть. Тяжесть фамильного наследия. Тяжесть дедушкиных ожиданий, которые висели на ней, как свинцовый плащ. И тяжесть осознания, что каждое её слово, брошенное в защиту Эйдана, было не просто тактикой. Оно было правдой. В глазах Стентона Прескотта дикарь с волей к победе стоил больше, чем идеальная, но заурядная чемпионка в командном виде. Она взяла свою вилку, снова поднесла ко рту кусок курицы, но вкус был как у бумаги. Её пальцы снова потянулись к тому месту на бедре, к скрытому засосу. К метке дикаря. К её собственному, тихому, порочному бунту против всего этого — против правил, против ожиданий, против ледяного совершенства. Она отпила воды, чувствуя, как холодная жидкость скатывается по горлу, не в силах смыть ни вкус победы над кузиной, ни горечь этой победы, ни тлеющий, стыдный жар, который разгорался в ней при одном только воспоминании о том, как этот «дикарь» смотрел на неё вчера в аудитории. Игра продолжалась. И теперь в неё было вовлечено нечто большее, чем место в «Вортексе». Репутация. Семья. Любовь? Нет, не любовь. Нечто более примитивное и сильное.

***

Несколько столиков дальше, в гуще разгорячённых, шумных пловцов, Райан Колфилд жевал пересоленную курицу в соусе терияки. Его взгляд, обычно скользящий по залу в поисках знакомых или возможностей, на этот раз был прикован к островку тишины у стеклянной стены. Он видел, как к столу Прескотт подошла та самая Сибилла Локвуд. Он видел ледяное противостояние двух платиновых волос и чёрных, двух пар одинаково холодных, но таких разных глаз. Он не слышал слов, но язык тела был красноречивее любого крика. Он наблюдал, как Скарлетт, обычно такая сдержанная, говорила что-то медленно и чётко, как Сибилла сначала надменно вытягивалась, а потом будто съёживалась изнутри. Он видел, как маска Локвуд треснула, как она вскочила и ушла, её уход был не гордым отступлением, а бегством раненого зверя. Он видел, как Скарлетт осталась сидеть, пряча в своей ледяной позе что-то тяжёлое и победоносное. И в его сознании, где уже несколько дней вихрем кружились планы, щелкнул замок. Инструмент. Идеальный, острый, отравленный семейной ненавистью инструмент. Сибилла Локвуд. Та, кто знает Скарлетт с детства, кто говорит на одном с ней языке холодных амбиций и фамильных ожиданий. Та, чья боль и зависть были такими свежими, что сочились сквозь поры. Она сможет вонзить иглу сомнения прямо под ледяную броню кузины, в самое уязвимое место — в её чувства к тому уличному отбросу. Если заставить её усомниться в нём… если намекнуть, что он использует её, позорит её имя ради своей выгоды… что их «личное» — это слабость, а не сила… Мысль зажглась в нём, как вспышка магния, ослепительная и обжигающая. Он отодвинул тарелку с обедом, встал, не обращая внимания на удивлённые взгляды друзей. — Куда, капитан? Забыл, у нас же вторая тренировка, — пробурчал кто-то. — Дело есть, — коротко бросил Райан, уже отстраняя стул. Его голос звучал отрешённо, всё его внимание было сфокусировано на цели, исчезнувшей за поворотом. — Без меня начнёте. Он двинулся сквозь толпу, его широкие плечи автоматически расчищали путь. Шум столовой, запахи еды — всё это отступило, стало фоном. Он вышел в коридор, широкий, светлый туннель из стекла и бетона, где эхо шагов смешивалось с отголосками голосов из-за дверей аудиторий. И он увидел её. Сибилла стояла у высокого окна, в котором отражалось бледное небо. Она не плакала. Она смотрела в своё отражение, её поза выдавала её: спина была неестественно прямой, плечи напряжены, пальцы, поправлявшие воображаемую прядь, чуть дрожали. Она пыталась собрать рассыпавшееся достоинство по камешкам, и это зрелище было для Райана слаще любой открытой истерики. Он подошёл, остановившись на почтительном, но вторгающемся в личное пространство расстоянии. — Локвуд, — произнёс он, и его голос, обычно такой напористый, был специально ровным, почти почтительным, с лёгкой, сочувствующей ноткой. Сибилла вздрогнула, но не обернулась. Её отражение в стекле скользнуло по его фигуре — высокий, атлетичный, с лицом, на котором читалась уверенность и целеустремлённость, которую не могли стереть даже следы усталости под глазами. — Колфилд, — отозвалась она, не поворачиваясь. Её голос был снова под контролем, но в нём оставалась лёгкая хрипотца, как после долгого молчания. — Чего тебе? Твоя стая в другом месте. — Я нашёл нечто более ценное, — сказал Райан, сделав шаг ближе. Теперь он стоял рядом, тоже глядя в окно, но не на небо, а на её отражение. — Возможность. Для нас обоих. Наконец она повернула голову. Её ледяные глаза осмотрели его с ног до головы, оценивающе, с тем же пренебрежением, с каким она смотрела на весь мир. — Объяснись. Или отойди. Я не в настроении для светских бесед с… пловцами. Укол был слабым, предсказуемым. Райан позволил уголку своего рта дрогнуть в чём-то, что могло сойти за улыбку. — Я говорю не о плавании. Я говорю о твоей кузине Скарлетт. И о том, как она только что публично унизила тебя. Сибилла замерла. Краска, едва вернувшаяся на её щёки, снова схлынула. — Это не твоё дело, — прошипела она. — О, но это становится моим делом, — парировал Райан, его голос стал тише, интимнее, предназначенным только для пространства между ними и холодным стеклом. — Потому что она унижает не только тебя. Она играет в опасные игры, Локвуд. Игры, которые могут испачкать не только её репутацию, но и тень, которую она отбрасывает на всю вашу семью. На вашего деда. Он видел, как при упоминании деда её зрачки сузились. Бинго. — О чём ты? — её вопрос прозвучал резко, без прежней сладкой язвительности. — Я знаю, что её «перспективный дикарь» — это не просто спортивный партнёр, — сказал Райан, делая паузу, чтобы слова осели. — Между ними что-то есть. Что-то личное и не контролируемое. Сибилла медленно повернулась к нему полностью. Теперь она смотрела на него не как на назойливую муху, а как на потенциального союзника. Её взгляд стал аналитическим, хищным. — Доказательства? — бросила она. — Пока наблюдения. — Райан пожал плечами. — Но доказательства можно найти. Или… создать нужное впечатление. Особенно в уме того, кто уже сомневается. В уме Стентона Прескотта. Он видел, как в её глазах загорается холодный, расчётливый огонёк. Месть. Возможность ударить туда, где больно. Но она не была дурой. — И что я получу от этого альянса, Колфилд? Кроме сомнительного удовольствия участвовать в твоих грязных интригах? — её губы изогнулись в едва уловимую, ядовитую улыбку. Райан наклонился чуть ближе, понизив голос до шёпота, который ворвался в пространство между ними. — Во-первых, ты получишь шанс размазать свою сестрицу Прескотт по стенке и показать всем, особенно дедушке, что она не та безупречная ледяная статуя, за которую себя выдаёт. Что она слаба. — Он сделал паузу, давая картинке закрепиться в её воображении. — А во-вторых… я могу обеспечить тебе не лишнее золото в следующих соревнованиях по синхронному плаванию. Ты получишь свою вершину. Красивую, безупречную. В то время как её вершина… превратится в грязную лужу. Предложение висело в воздухе, тяжёлое, ядовитое. Он предлагал ей всё, о чём она могла мечтать: публичное унижение Скарлетт и гарантированную победу в её собственном виде спорта — то, чего никакими тренировками нельзя было добиться наверняка. Сибилла молчала несколько секунд. Её взгляд бегал по его лицу, ища подвох, ложь. Но он был искренен в своей ненависти и своих обещаниях. Наконец она медленно кивнула. — Говори, — приказала она коротко. Он жестом пригласил её свернуть в боковой коридор, ведущий к запасным выходам и лабораториям, — место более уединённое. — Суть проста, — начал Райан, его слова были быстрыми и чёткими, как план атаки. — Мы не трогаем их на тренировках напрямую. Мы бьём по слабому местц, по их «личному». Ты, как кузина, как человек из её круга, можешь до неё достучаться. Начать с сомнений. Намекни, что этот Ривера использует её. Что он видит в ней только трамплин в «Вортекс», а их… связь просто способ её контролировать. Что для уличного дикаря она просто богатая девочка, которую можно опозорить и бросить. Что он смеётся над ней с друзьями. Что он выкладывает их фото куда не следует… что угодно. Раскачай её уверенность в нём. Заставь её сомневаться. Бояться позора. Сибилла слушала, её глаза сузились в щелочки. — И когда она начнёт метаться, когда её эмоции начнут играть против неё и против него… они сами развалят свой дуэт. Они провалят отбор. — Она закончила его мысль, и в её голосе прозвучало ледяное удовлетворение. — А я… я буду рядом, чтобы подставить плечо расстроенной кузине. И незаметно направлять мысли дедушки в нужное русло. — Именно, — кивнул Райан. Его лицо озарила та самая, холодная, самодовольная улыбка, которую он лелеял с момента разговора с Торренсом. — Ты работаешь изнутри, тонко. Я обеспечу внешнее давление, если понадобится. Она ещё раз, долгим взглядом, измерила его, словно взвешивая риски. — А если она не поверит? Если у них там… больше, чем мы думаем? Райан фыркнул, коротко и презрительно. — У них там ничего не может быть «больше», Локвуд. Он — грязь с улицы. Она — Прескотт. Это противоестественно. Это вспышка гормонального безумия. И мы просто поможем ей это осознать. Последний аргумент, видимо, стал решающим. Сибилла выпрямилась, её лицо снова обрело привычное холодное выражение, но теперь в нём горел новый огонь азарта охотницы. — Хорошо, Колфилд, — сказала она, протягивая руку для формального, холодного рукопожатия. Её пальцы были сухими и сильными. — У нас есть договорённость. Я начну сегодня же. А ты… не забудьте о своём обещании насчёт золота. — Я никогда не забываю обещаний, — ответил Райан, пожимая её руку. Его хватка была твёрдой, почти болезненной. — Особенно когда они взаимовыгодны. Они разошлись в разные стороны коридора. Сибилла направилась к выходу, её шаги снова обрели ту самую, текучую грацию, но теперь в ней чувствовалась новая, ядовитая энергия. Райан сунул руки в карманы и медленно пошёл к выходу на улицу, где его ждал холодный ветер и жгучее предвкушение. Впервые за долгое время он чувствовал себя не неудачником на втором месте, а архитектором чужого падения. И это ощущение было слаще любого допинга, сильнее любой усталости.

***

Тренажёрный зал в «Уингейт» был царством железа, пота и титановой воли. Воздух здесь гудел басовито, насыщенный запахом окисленного металла, резиновых матов, разогревающих мазей и концентрированной человеческой борьбы с гравитацией. Свет падал с высоких потолков резкими, безжалостными лучами, выхватывая каждое напряжение мышц, каждую каплю пота на висках, каждую гримасу усилия. Скарлетт работала у стойки для приседаний. Её платиновые волосы были убраны в тугой, безупречный пучок, лицо сосредоточено. С каждым приседом с тяжёлой штангой на плечах её бёдра, затянутые тканью, напрягались, становясь твёрдыми, как резная сталь, ягодицы принимали идеальную округлую форму, а икры вытачивались под нагрузкой. Штанга опускалась и поднималась с бесшумной, пугающей точностью. Это был её ритуал, её молитва, попытка сжечь в огне физического напряжения ту странную смесь ярости, удовлетворения и тревоги, что оставила в ней встреча с Сибиллой. Именно в этот момент, когда её мир сузился до ритма дыхания и жжения в квадрицепсах, её священное одиночество было нарушено. Не резко, а плавно, как появление акулы в мутной воде. Она почувствовала это сначала спиной — чужой, оценивающий взгляд, который отличался от случайных взглядов других спортсменов. Потом её ноздри уловили знакомый, холодный аромат ириса и металла, смешанный теперь с лёгким, дешёвым парфюмом, которым пахло от дезинфекторов для тренажёров. Скарлетт поставила штангу на стойки с глухим, финальным стуком. Она выпрямилась, провела тыльной стороной ладони по влажному лбу и медленно обернулась. Сибилла стояла в трёх метрах от неё, прислонившись к раме силового тренажёра. На ней была спортивная форма для синхронного плавания — цельный, тёмно-синий купальник, поверх которого был накинут лёгкий, полупрозрачный халат из сетки. Её поза была расслабленной, но глаза были прикованы к Скарлетт. — Всегда поражаюсь твоей… механистичности, кузина, — начала Сибилла, её голос был приглушён общим гулом зала, но резал слух своей ясностью. — Ты как хорошо отлаженный станок. Жаль, что даже у самых точных станков бывают сбои. Из-за человеческого фактора. Скарлетт взяла с пола бутылку с водой, сделала долгий глоток, давая себе секунду на сбор. Адреналин от упражнений ещё гулял по венам, смешиваясь с новой, острой настороженностью. — Это не сбой, Сибилла, — ответила она ровно. — Это апгрейд. Если тебе есть что сказать по делу, говори. У меня расписана каждая минута. Сибилла усмехнулась, коротко, беззвучно. — По делу? Да, пожалуй. Речь как раз о твоём… «апгрейде». О Ривере. — Она произнесла его имя с преувеличенной почтительностью, которая была хуже любого презрения. — Я немного поинтересовалась. После нашего разговора. Не из праздного любопытства, конечно. Ради семьи. Скарлетт почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое опустилось ей в живот. Она не ответила, просто смотрела, давая Сибилле продолжать. — Удивительная история, правда? Уличный боец, самородок, поднятый самой системой «Уингейт» из грязи. Романтично. Прямо как в дешёвом сериале. — Сибилла оторвалась от рамы, сделала несколько шагов ближе. Её халат колыхнулся. — Но в таких историях, кузина, всегда есть подводные камни. Например, мотивация. Что движет таким… дикарём? Искренняя любовь к спорту? Или что-то более приземлённое? Более выгодное? — Он здесь, потому что он сильнейший, — отрезала Скарлетт, но её голос прозвучал чуть резче, чем она хотела. — Сильнейший в драках на пустырях, возможно, — парировала Сибилла. — Но «Вортекс» это не драка. Это высшая лига. Там нужны не только кулаки, там нужны связи, репутация, имя. Вещи, которых у него нет. Но которые есть у тебя, Прескотт. Она сделала паузу, давая словам осесть. Гул зала казался теперь приглушённым, как будто кто-то выкрутил общий звук. — Ты не думала, что вся эта его… внезапная страсть к партнёрству, к тебе… может быть просто очень удобной возможностью? Он держится за тебя, как за спасательный круг. Ты — его билет в мир, куда ему иначе никогда не попасть. А эта ваша… ммм… особая близость, — Сибилла произнесла это словосочетание с такой сладкой гадливостью, что у Скарлетт сжались кулаки, — это просто способ привязать тебя покрепче. Сделать тебя зависимой. Эмоционально. Физически. Это классика, кузина. Взять богатенькую девочку из хорошей семьи, очаровать её грубой силой, затащить в постель, а потом сесть ей на шею. Только здесь вместо мотоцикла и кожаной куртки — доступ в «Вортекс». И твоё имя в списках партнёров. Каждое слово было отточенной отравленной иглой, и они входили глубже, чем Сибилла могла предположить. Потому что они попадали в самые тёмные, невысказанные страхи Скарлетт. — Ты ничего не знаешь о нём, — выдохнула Скарлетт, но в её голосе уже не было прежней железной уверенности. Было напряжение. — Я знаю мужчин, кузина, — Сибилла пожала плечами, жест был удивительно живым и грубым для неё. — Особенно таких, как он. Для них женщины делятся на два типа: те, которых уважают, и те, которых… употребляют. Ты с твоим именем, с твоей репутацией ледяной, неприступной принцессы… для него ты высший трофей. Завалить ледяную королеву, а потом похвастаться этим в своей уличной стае. Ты думаешь, он молчит? Что он держит ваши грязные секретики при себе? О, нет. Такие всегда болтают. Это часть их примитивной, мужской культуры хвастовства. «Видал, мол, ту айс-леди из «Уингейт»? Так я её, понимаешь, на матах и не только…» Представляешь, если такие слухи дойдут до деда? Имя Стентона Прескотт прозвучало в гуле зала как выстрел. Скарлетт почувствовала, как кровь отливает от лица. Она представила это: холодные, стальные глаза деда, полные не гнева, а того, что было хуже — ледяного, окончательного разочарования. Унижения не за связь, а за глупость. За то, что её использовали как дуру. — Он… он не такой, — прошептала она, но это была уже не контратака, а слабая попытка самоубеждения. — Все они такие, — Сибилла сделала последний шаг, сократив дистанцию до интимной. Теперь они стояли почти нос к носу. От неё пахло хлоркой и холодной жестокостью. — И самое страшное, кузина, даже не это. Самое страшное — это непрофессионализм. Ты смешиваешь личное с работой. Ты позволяешь своим… низменным инстинктам влиять на спортивный результат. На то самое место в «Вортексе», ради которого, как ты говорила, всё и затевалось. Дедушка простит тебе союз с дикарём, если он приведёт к победе. Но он никогда не простит, если этот союз развалится из-за ваших постельных драм. Он презирает слабость, Скарлетт. А любовь, страсть, ревность — для него это и есть слабость. Слабость, которая делает тебя ничем не лучше меня. Просто красивой, эмоциональной куклой. Это был мастерский удар. Сибилла била не только по её чувствам к Эйдану, но и по её самой главной гордости — по её силе, её контролю, её статусу «настоящего бойца» в глазах деда. Она рисовала картину, где Скарлетт превращалась из холодного стратега в истеричную, зависимую девчонку, чьи амбиции рушатся из-за парня. Скарлетт стояла неподвижно. Внутри неё бушевала буря. Ледяные стены её уверенности дали трещину, и сквозь них хлынули тёмные воды сомнения. Воспоминания: его горячий взгляд, его грубые руки на её коже, его слова, шептанные в темноте… Было ли это искренне? Или это была игра? Способ привязать? Она думала, что контролирует ситуацию, что это их «сделка». А если он просто играл по её правилам, чтобы добиться большего? Если он действительно… использовал её? — Зачем ты мне это всё говоришь? — наконец выдавила она, её голос был чужим. Сибилла наклонила голову, и в её глазах, на мгновение, мелькнуло что-то почти похожее на искренность. Горькую, отравленную искренность. — Потому что мы семья, Скарлетт. Как бы ты ко мне ни относилась. И я не хочу, чтобы тебя раздавили и выбросили, как использованную вещь. Очнись. Прекрати эту игру, пока не поздно. Верни всё в профессиональное русло. Или… — она сделала паузу, — …или потеряешь всё. И место в «Вортексе». И уважение деда. И, возможно, себя. Сказав это, Сибилла развернулась и ушла. Её сетчатый халат колыхнулся за ней, как призрачное знамя. Она растворилась в лабиринте тренажёров, оставив Скарлетт одну среди гула железа и кричащей в её голове тишины. Скарлетт медленно опустилась на ближайшую скамью, уронив голову в ладони. Запах пота, металла и её собственного страха ударил ей в нос. Её пальцы дрожали. «Он использует тебя». «Он смеётся над тобой со своими друзьями». «Твои эмоции слабость. Позор для Прескоттов». Слова Сибиллы, как злобные личинки, заползали в её сознание, отравляя каждое тёплое воспоминание, каждое проявление страсти холодным ядом недоверия. Она вспомнила его улыбку — дерзкую, знающую. Что скрывалось за ней? Влечение? Или расчёт? Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, ясной. Ей нужно было думать. Анализировать. Но её разум, всегда такой острый и холодный, был затуманен этим новым, удушающим чувством — сомнением. Она подняла голову. Её взгляд упал на тяжёлую штангу на стойках. На символ её силы, её контроля. И сейчас этот контроль казался таким хрупким. Таким… иллюзорным. Она не знала, что правда. Её следующий шаг, её следующая встреча с Эйданом… всё теперь будет пропущено через фильтр этих слов. Через призму вопроса: «А что, если она права?» И это, как прекрасно понимала Сибилла и стоявший за ней Райан, было страшнее любой открытой атаки. Потому что когда сомнения живут внутри, враг уже победил. Осталось лишь дождаться, когда яд сделает своё дело.