There is a story that he can never tell

      Свет раннего утра уже заливал кабинет, когда Майк закончил печатать. Он откинулся на спинку стула, и его пальцы, онемевшие и холодные, сами разжались, отпустив последний лист. Всего тринадцать страниц. Но, по крайней мере, это на тринадцать страниц больше, чем он написал за последние несколько недель. Главное, что они были. Физическое доказательство того, что ночь прошла не впустую, что он все еще способен связывать слова в предложения, пусть и сухие и неинтересные.        Он отсканировал листы на старом факс-сканере, подключенном к компьютеру. Файл был отправлен в электронный ящик Адама за несколько минут до окончания срока. Когда на экране появилось подтверждение отправки, облегчение было почти головокружительным.        Майк прошел на кухню, сделал кофе покрепче и впервые за неделю приготовил себе яичницу. С полчаса он стоял на кухне, молча смотря в окно и позволяя себе растянуть свой горячий напиток.        Но облегчение было тягучим, как невкусный сироп. Его текст жил, но жизнью искусственной, как у заводной игрушки, полный пустых фраз, которые он когда-то использовал с умением, а теперь выдавливал из себя силой. Он только что отправил литературный брак. И Адам это увидит. Адам, чья профессиональная гордость была в его успехах, а теперь его профессиональная проблема — в его провалах.       Когда зазвонил телефон, прошло уже четыре часа. Майк успел задремать, сидя на кухне, подперев голову рукой.        — Майк, материал я получил, — сообщил безэмоциональный голос Адама, — объем соответствует ожиданиям, срок формально соблюден. Это хорошо.       Фраза «формально соблюден» повисла в воздухе, тяжелая и многозначительная. Майк молчал, сжимая трубку, чувствуя, как по его спине пробегает холодок.       — Я знаю, это сырой вариант, — начал он, — Но основа-то есть. Я могу ее развить, переписать ключевые моменты..        — Майк, — Адам мягко, но неумолимо перебил его. — Послушай. Мне не нужно объяснять тебе, что такое хороший текст. Ты знаешь это лучше меня. Поэтому я просто скажу, что это — не хороший текст. Это черновик, который даже не дотягивает до твоего обычного уровня черновиков.  Я читал и не верил ни единому слову.        Майк молчал.       Что он мог сказать? Что Адам был прав?        — Я не говорю это, чтобы тебя добить, — продолжил Адам, и в его голосе вместо раздражения звучало что-то вроде вымученного сочувствия, — Тебе просто стоит.. задуматься.        Майк моргнул, смотря прямо перед собой.        — Что ты предлагаешь? — тихо спросил он после короткой заминки.        — Я предлагаю тебе остановиться. — Адам вздохнул. — Издательство даст еще месяц. Но не на то, чтобы ты выдавил из себя еще таких же страниц. А на то, чтобы ты понял, что не так. Почему эта история, эти персонажи.. почему они тебе больше не откликаются. Иначе следующий наш разговор будет куда менее приятным для нас обоих. Я на твоей стороне, Майк, но мои возможности не безграничны.       Они поговорили еще минуту о формальностях, о пересылке официального письма с продлением. Майк отвечал односложно. Когда он повесил трубку, то долго просто сидел, положив ладонь на холодный корпус телефона, слушая тихое чириканье за окном. Любое облегчение окончательно испарилось, оставив после себя горький, металлический привкус стыда и опустошенность. Хуже всего было то, что Адам, этот циничный агент из Нью-Йорка, оказался единственным, кто сказал ему правду в лицо.       Он заставил себя встать, пройти в спальню и лечь. Сон не шел, но он лежал с закрытыми глазами, пока за окном утро не сменилось днем. Мысли текли вяло, по кругу. У него есть месяц, чтобы «понять, что не так». Абстрактная задача.       После нескольких часов в полудреме, почти бессознательно, его рука потянулась к телефону на тумбочке.       Если он хочет изменить хоть что-то, надо с чего-то начать. Ему нужно было зацепиться за нечто простое, конкретное, не связанное с оценкой и провалом. За возможность быть полезным в чем-то, что не требовало от него гениальности, а лишь памяти и присутствия.        Впервые за очень долгое время он позвонил Уиллу первым. Длинные гудки прозвучали в тишине комнаты тревожно громко.        Майк уже готов был положить трубку, решив, что Уилл, вероятно, чем-то занят, когда ему наконец-то ответили.       — Привет, Уилл, это Майк. Тебе, эм.. все еще нужен гид?        Уилл на том конце трубки молчал, будто ожидая, что он скажет что-то еще. Майк сглотнул, подбирая слова.        — Если тебе все еще нужна помощь, то я свободен. Сегодня. Или в любой другой день. У меня теперь.. появилось время.       Молчание затягивалось, и Майк начал сжимать трубку так, что пальцы почти побелели.        — Ладно, — наконец сказал Уилл так, будто долго сомневался. Причина этого колебания была совершенно ему не понятна. — Я как раз собирался на старую машинную свалку. Через полчаса?       — Через полчаса, — быстро подтвердил Майк, испытывая неожиданный прилив чего-то, отдаленно напоминающего облегчение. — Я буду там.

      Место встречи было таким же, каким запомнилось с детства — только еще более заброшенным и тихим. Узкая колея, заросшая бурьяном, упиралась в забор из ржавой сетки, в которой зияли дыры. За ним, на огромном пустыре, покоились скелеты автомобилей разных эпох: облупленный Кадиллак конца шестидесятых, несколько бесформенных Фордов семидесятых, разобранный на части фургон. Краска давно сгорела на солнце и осыпалась, оставив после себя бурые и оранжевые подтеки ржавчины. Стекол почти нигде не осталось, лишь острые зубцы рамок. Из-под одних машин пробивалась высокая, пожухлая трава, другие почти утонули в земле. Воздух пах озоном после недавнего дождя, влажной землей и сладковатым, приторным запахом старого масла и разложения металла.       Уилл уже ждал его там. Он стоял возле ржавого забора и смотрел куда-то вглубь свалки, на груду металла, которая когда-то была фургоном. На нем была та же темно-синяя куртка, а у ног стояла сумка с мольбертом.       — Вот и она, — сказал Майк, разводя руками, словно представляя это печальное зрелище. — Кажется, машин даже прибавилось.       — Вряд ли, — просто сказал Уилл, кивнув в знак приветствия.       Он наклонился, расстегнул сумку и начал доставать свое оборудование. Даже не посмотрел в сторону Майка. Это смутило.        — Где будешь ставить? — спросил Майк, чтобы что-то сказать.       — Тут, — Уилл указал на относительно ровное место между колесом и куском искореженной дверцы.       Он установил мольберт, закрепил на нем небольшой холст и отступил на шаг, изучая композицию. Майк сел на перевернутый ржавый бак, снял свой блокнот из кармана и положил его на колени. Писать он не собирался, но держать что-то в руках было спокойнее.       Уилл начал с того, что развел на палитре большой мазок какого-то грязно-землистого цвета и широкой кистью стал покрывать холст, намечая основные пятна фона. Он работал молча, сосредоточенно, и единственным звуком был легкий шорох щетины по грунтованной поверхности.       Майк смотрел на его спину, на знакомый затылок, и в тишине этого места воспоминания стали подкрадываться сами, без его ведома.       Он вспомнил, как они впервые нашли это место. Как у него дрожали руки, когда он сжимал самодельный компас, стрелка которого бешено крутилась, будто сходила с ума.        Он вспомнил драку с Лукасом. Как он заступился за Оди в тот день..       И как дело было не только в ней.        Он никогда не говорил это Лукасу, хотя это, наверное, помогло бы. Он никогда не говорил это никому.       Дело было в тех днях, в течение которых он один ходил по этим лесам после школы, пока другие начинали привыкать к мысли, что нужно покупать черный костюм. В плакатах с улыбающимся лицом Уилла на каждом столбе. В том, как он испугался, что их единственный шанс найти Уилла ускользает прямо из рук.        Они потом, уже следующим летом, приезжали сюда просто так, всей командой, и место это стало своим, почти уютным в своей заброшенности. Но для Майка первый визит сюда навсегда остался связанным с этим едким коктейлем из страха, злости и слепой, упрямой надежды.        Уилл начал работу. Он не делал быстрых набросков, приступил сразу к холсту, небольшими, внимательными мазками намечая общую массу ржавого грузовика. Он не смотрел на Майка, полностью погрузившись в процесс.        Майку вдруг захотелось сказать что-то об этом. О том, как они впервые здесь оказались. О том, почему. Но слова застряли комом в горле, показались неподъемными и неуместными.        Вместо этого он, откашлявшись, произнес, глядя куда-то поверх мольберта:       — В том Форде тогда было цело заднее сиденье. Мы с Дастином обсуждали, нельзя ли его вытащить и поставить дома кресло.       Уилл не остановился, но мазок его замедлился на долю секунды.       — Из него бы только посыпалась начинка, — ответил он ровно, без насмешки. Так, будто его никогда это не волновало. — И воняло бы бензином.       — Тогда мы этого не знали.        Уилл, кажется, закончил с подмалевком. Он сменил кисть на более тонкую, подошел поближе к холсту и начал прорабатывать детали ржавчины на дверце фургона. Он смешивал краски прямо на палитре, добиваясь какого-то сложного, блекло-рыжего оттенка. Его сосредоточенное молчание длилось долго, и Майк, больше не зная, что сказать, просто гулял взглядом по местности, пока тот, наконец, не заговорил.        — Ты еще хотел сделать из руля штурвал.        Взгляд Майка замер на старом Форде.       — Он бы не крутился.       — Ну и что? Главное, выглядело бы круто.       Майк усмехнулся, и после наступила пауза. Уилл снова уткнулся в свою работу, не обращая больше на него внимания. Майк наконец открыл блокнот и вывел на чистой странице одно слово. Помедлив, записал второе. Вдохновения не прибавилось, но он записал пару мыслей, ощущений, которые мог бы использовать позже.        Прошло больше часа, прежде чем Уилл отступил, чтобы оценить работу.       — Пойдет для начала, — сказал он наконец, повернувшись к Майку. — Здесь я закончил, основа есть. Пойдем дальше? К школе, наверное.       — К школе, — повторил Майк, вставая с бака. Он потянулся, и кости хрустнули. Облегчение, которое он почувствовал, было простым и понятным: тяжелое место было пройдено, и оно не раздавило его. Он лишь слегка задержался в прошлом, а потом вышел оттуда, следуя за Уиллом, который уже сворачивал мольберт.        Дорога до школы заняла у них минут двадцать неспешной ходьбы. Они шли через спальные районы, мимо одноэтажных домиков с пожелтевшими газонами, мимо гаражей с приоткрытыми дверьми. Разговаривали они о пустяках, и диалог шел так трудно, словно они снова сидели на той первой встрече. Как бы Майк не пытался, Уилл лишь угрюмо поддакивал, скорее из вежливости.       Основная волна учеников схлынула, но по асфальту еще носились запоздавшие клубы энергии: двое мальчишек гоняли мяч у стены спортзала, их крики отдавались эхом, у крыльца кучка старшеклассниц, кутаясь в куртки, о чем-то хохотала, разглядывая журнал, у дальнего выхода мать в плаще разговаривала с учительницей, держа за руку скучающего первоклашку.       Уилл выбрал позицию чуть в стороне от главного потока, у края газона, откуда был виден и торец здания с рядом высоких узких окон, и часть площадки перед ним. Он установил мольберт, и Майк видел, как взгляд художника скользнул по суетящимся детям, но не зацепился за них — он искал линию крыши, угол падения света.        Майк стоял, и сначала ему было не по себе от этого остаточного шума. Он ждал, что привычный укол ностальгии пронзит его при виде школьных дверей. Но вместо этого он просто заметил, что дверь та же — темно-зеленая, с потертостями на ручке, — но теперь на ней висела табличка «Вход №2», которой раньше не было.        — Раньше тут не было таблички, — сказал он вслух, не обращаясь конкретно к Уиллу.       Тот, уже нанося легкие линии углем на лист, кивнул.       — И клумбы, — добавил Уилл, указывая углем в сторону аккуратного, но пустующего теперь цветника. — Там раньше росли какие-то лохматые кусты, в которых мы прятали мелок, если урок затягивался.       — Потому что оттуда его было проще достать на перемене, — машинально продолжил Майк. Он подошел ближе, глядя на пустой грунт клумбы. — Они были колючие. Я один раз порвал о них рукав. Полчаса вытаскивал липкие семена.       Уилл слушал, его рука двигалась — он не стал рисовать пустую клумбу, а набросал рядом с контуром здания несколько угловатых, лохматых пятен, силуэты тех самых кустов. Майк, заметив это, будто приободрился. Он ткнул пальцем на асфальтированную теперь площадку.        — Здесь был гравий. Серый такой, мелкий.       Уилл быстро, почти экономными движениями, стал наносить на другой угол листа легкую, прерывистую штриховку — не изображая людей, но создавая ощущение движения, ряби, дрожания света. И снова Майк почувствовал это странное, новое чувство: когда воспоминания не съедали его. Они просто были. Были для того, чтобы Уилл превратил их в нечто новое.       — Кабинет мистера Кларка, — продолжил Майк, указывая на ряд окон на втором этаже. — Третье от угла. Стеллаж с моделями планет стоял так, что солнце падало прямо на Сатурн с кольцами. И кольца тогда отбрасывали такую длинную, кривую тень через весь кабинет.       Уилл наклонил голову, изучая окна.       — Как ты все это запомнил?        — Не знаю, — признался Майк, пожимая плечами, — Я думал, что забыл все это, но сейчас как-то само вспоминается.        Уилл сделал на полях блокнота небольшой, точный набросок — окно, условный стеллаж, падающий луч. Он вдруг улыбнулся, оторвав взгляд от мольберта и взглянув на Майка с усмешкой.        — Значит, не зря я тебя позвал.        — А раньше ты думал, что зря? — Майк шутливо ткнул его в плечо. Легко, чтобы не испортить работу.        Уилл вдруг замер. Он никак не изменился в лице, но Майку показалось, будто что-то проскользнуло в его взгляде, словно ему вдруг стало некомфортно.       Майк отдернул руку, неловко откашлявшись.        Он отступил назад, к стволу старого вяза, который еще рос здесь с их времен. Прислонился к шершавой коре и смотрел, как Уилл превращает их общие, размытые годы в четкие линии, в игру света и тени. Он снова достал свой блокнот, уткнулся в него.       К тому моменту, как Уилл закончил, он не записал ни единой строчки.        — Что дальше? — спросил Майк. — Библиотека?       — Библиотека, — подтвердил Уилл, собирая вещи. — Но это на закате. Хочу красивый свет.        До заката оставалась еще около часа, и они заглянули в первую попавшуюся забегаловку за перекусом.       Она встретила их привычным гулом и запахом пережаренного масла. Они взяли столик у окна, за которым уже лежали косые лучи предзакатного солнца.        Майк тяжело опустился на место, бегло пробегаясь по меню, и внутри нарастало глухое беспокойство, потому что Уилл, сидевший напротив, молчал — не то чтобы угрюмо, а как-то отстраненно, будто все его внимание было обращено внутрь, на какую-то сложную, только ему видимую работу. Так было и всю дорогу до этого места. Его взгляд скользил по фасадам домов, по оголенным кронам деревьев, но не задерживался ни на чем, и даже когда Майк, отчаянно пытаясь разрядить обстановку, указывал на какие-то мелочи — вот здесь он недавно видел их старого знакомого, а тут они с Лукасом однажды нашли брошенный велосипед, — Уилл лишь кивал коротко, односложно, не развивая тему.       Эта сдержанность была новой и непонятной: вчера в лесу, казалось, к ним вернулась прежняя легкость. Сегодня же между ними легла какая-то невидимая, но плотная стена.        Майк лихорадочно перебирал в памяти их вчерашнюю встречу и время в своем доме, тот неудачный чай, свой побег к машинке, быстрый уход Уилла — и с каждой минутой его охватывала все более липкая уверенность, что он сделал что-то непоправимо не так, каким-то неловким словом или жестом снова, как уже бывало раньше, задел его, даже не заметив этого.       Он наугад выбрал первую же строчку в меню, и когда еду принести, сделал еще одну попытку. Он начал говорить о чем-то безопасном, о вещах, которые, как ему казалось, могли бы заинтересовать Уилла: о новой выставке, о которой он где-то читал, о странных тенденциях в современном искусстве, которые он, будучи далеким от этой сферы, с трудом понимал. Он говорил немного суетливо, сбивчиво, внимательно следя за лицом Уилла в поисках хоть какой-то реакции — оживления, улыбки, даже легкого несогласия.        Но Уилл лишь сидел, медленно вращая перед собой солонку, вперив взгляд в клеенчатый стол, и слушал так, будто слова Майка доносились до него сквозь толстое стекло. Он отвечал односложно — да, что-то об этом слышал — и каждая такая реплика не оставляла места для развития разговора.       В какой-то момент, после особенно затянувшегося молчания, Уилл вдруг заговорил, все так же глядя на солонку.       — Прости. Я сегодня, кажется, не в форме. Думаю о работе.       И это «прости» лишь усилило тревогу Майка. Потому что это была отговорка, за которую невозможно было ухватиться. Он хотел спросить, что случилось. Сделал ли он что-то не так. Но слова застряли в горле, показавшись непозволительно грубыми, напыщенными. Вместо этого он просто пробормотал, что все понимает и почувствовал горький привкус собственного поражения.        Он замочал, закончив пытаться разговорить его, и тишина опустилась за их столик, густая и неловкая, сквозь которую доносились лишь звуки из кухни и смех за соседним столиком.        Они доели почти молча, и когда Уилл наконец поднял глаза, чтобы предложить идти дальше, в его взгляде Майк с отчаянием попытался найти хоть что-то — раздражение, усталость, грусть, — но увидел лишь ту же самую, вежливую отстраненность.       Дорога к библиотеке была недолгой, но в напряженной тишине, что шла между ними, она показалась Майку бесконечной. Он шагал, засунув руки в карманы, и думал о том, как безнадежно все испорчено, как он, с его вечными дедлайнами и вымученными текстами, вероятно, просто стал невыносимо скучным и чужым человеком, в обществе которого невозможно расслабиться.        Библиотека, старое двухэтажное здание из темного кирпича с белыми оконными рамами, возникла перед ними в конце тихой улочки, окрашенная в мягкие, предзакатные тона. Они остановились у чугунной ограды.        Уилл стоял рядом молча, оглядывая местность, видимо думая, где лучше остановиться. Майк окинул здание скучающим взглядом.        Он поднял голову, разглядывая знакомый контур плоской части крыши за парапетом, на которую они однажды в четырнадцать лет забирались через слуховое окно из читального зала, проскользнув мимо задремавшего библиотекаря. Оттуда, в далекий летний день, весь Хоукинс казался игрушечным и безмятежным, а они, лежа на спине на еще теплом от солнца асфальте покрытия, о чем-то спорили.        Уилл справа от него зашевелился, кажется, выбрав наконец себе место, и Майк медленно перевел на него взгляд, в его голове формировалась идея, пока он наблюдал, как Уилл что-то говорит ему.       — Майк.       — А?       Уилл остановился и смотрел на него с недоумением.       — Я сказал, что хочу обойти здание, чтобы на фоне него было солнце, так что..       — Подожди.       Майк снова бросил взгляд на кирпичное здание.        — Я, эм, — он прочистил горло. Почему он вообще так нервничает? Эта идея кажется такой глупой сейчас.        Уилл все еще смотрел на него.        — Я просто подумал.. Хочешь пойти на крышу?        Он видел, как взгляд Уилла непроизвольно скользнул вверх, по стене к краю крыши, и задержался там. Молчание тянулось несколько секунд.        — Зачем? — наконец спросил он.        — Оттуда сейчас, наверное, хороший вид. И ты же хотел увидеть закат? Я подумал, ну, получится красиво. — Он замолчал, тут же испугавшись собственной навязчивости. Теперь ему уже казалось, что это слишком глупо. Им не четырнадцать, и Уилл не будет нарушать правила, чтобы посидеть на какой-то дурацкой крыше ради красивой картинки.        Майк потер переносицу.       — Не бери в..       — Да, — перебил Уилл. — Хочу.       Облегчение, хлынувшее на Майка, было таким острым и неожиданным, что на мгновение перехватило дыхание. Он лишь кивнул, боясь спугнуть этот момент, и тут же быстро двинулся вдоль стены к пожарной лестнице — старой, железной и покрытой чешуйками рыжей краски и густыми тенями от пожухлого вьюнка, что цеплялся за прутья.       Подъем был не очень легким. Лестница скрипела и слегка дрожала под их весом, будто готовая вот вот развалиться. Майк почти бежал, будто боясь передумать, все время откидывая голову назад, словно не доверяя своему слуху, и дважды проверяя, здесь ли еще Уилл. И он был здесь, поднимаясь за ним, забавно хватаясь за перила.        Они выбрались на плоскую крышу, и ветер встретил их холодным, чистым потоком, вымывающим из легких спертый воздух долгого дня. Небо перед ними рассыпалось на десятки оттенков, и все они медленно перетекали друг в друга. Солнце, уже коснувшееся верхушки далекого леса, висело в воздухе, большое и спокойное. Оно больше не было ослепительным — теперь оно светилось мягким, глубоким светом, который заливал все вокруг теплым сиянием. Этот свет лежал на крышах домов и  голых ветках деревьев, покрывая мир тонким слоем золота.       Солнце медленно погружалось в мягкую темноту леса, и небо вокруг него плавилось, переходя от нежного персикового к глубокому лиловому. Воздух был прозрачным и чистым, наполненным свежестью приближающегося вечера.       Длинные тени тянулись от каждого дома, мягко ложась на землю и создавая причудливые узоры. В этом свете даже обычные, знакомые до боли вещи — водонапорная башня, шпиль церкви, линия электропередач — казались незнакомыми и немного сказочными, отлитыми из какого-то другого, более спокойного времени.       Майк, налюбовавшись закатом, перевел взгляд на Уилла. Тот стоял рядом, его лицо было обращено к солнцу, и ветер шевелил его растрепавшиеся волосы. Впервые за долгие часы его лицо перестало быть таким сосредоточенным, будто Уилл наконец-то отвлекся от какого-то очень важного дела внутри собственной головы.        — Действительно красиво, — наконец сказал Уилл, заметив на себе чужой взгляд. Майк довольно кивнул.        Уилл сбросил сумку с плеча на шершавую поверхность крыши. Звук застежки прозвучал неожиданно громко. Он медленно сел на бетон, принялся набрасывать линии. Библиотека была невысокой, и вид с нее открывался не такой уж и впечатляющий, а скорее камерный, но и в этой ограниченности была своя красота. Уилл, казалось, ловил именно ее.       Майк, наблюдая за ним, отошел на шаг и осторожно опустился на бетонный парапет, свесив ноги в пустоту, над которой ложилось розовое небо.        — Ты уверен, что не свалишься?        Майк обернулся. Уилл не отрывался от рисунка, но кинул на него быстрый взгляд. Его голос звучал ровно, будто он просто констатировал факт. В его глазах, сосредоточенных на наброске, мелькнул луч закатного солнца.        Майк улыбнулся чему-то в своей голове. Он вдруг снова стал четырнадцатилетним, сидел на этом же парапете, свесившись гораздо дальше, захваченный азартом высоты и желанием разглядеть что-то внизу. Тогда со спины донесся тот же голос, задавший похожий вопрос, с похожий интонацией — просто проверяющей, напоминающей о существовании гравитации.        Уилл раньше всегда переживал за него.       Он, конечно, ничего не запрещал, но всегда спрашивал. Не замерзнет ли он, уверен ли в своем решении, и не свалится ли он с дурацкой крыши.       В этой простой заботе, повторенной спустя столько лет, было что-то такое фундаментально Уилловское. Что-то, что не изменилось, даже когда изменилось все остальное. Ему вдруг стало невероятно приятно от этой мысли — глупо, иррационально приятно. Он медленно отодвинулся от края, перебросив ноги на безопасную сторону парапета.       — Не свалюсь.        Уилл ничего не ответил. Тишина снова стала полной, нарушаемой только скрипом угля, царапающего бумагу, и далеким, басовитым гулом города. Майк смотрел, как последняя полоса золота на горизонте таяла, и ему вдруг снова захотелось попытаться нарушить эту тишину.        — Тебе нравится здесь, в Хоукинсе? — спросил он. — После Индианаполиса, я имею в виду.       Уилл провел еще одну линию, прежде чем ответить.       — Здесь тише.       Ответ был коротким, исчерпывающим.       — Да, — сказал Майк. — Тише.       Он ждал, что Уилл что-то добавит, но тот только сменил угол наклона карандаша, углубляя тень. Пауза затягивалась, становилась тяжелой. Майк чувствовал, как эта стена молчания снова вырастает между ними, кирпич за кирпичом. Он долго сидел, водя пальцами по холодному бетону, подбирая слова.       Молча смотреть больше не выходило. Он видел, что что-то не так, что Уилл резко переменился, будто он сделал что-то вчера.       А может, подумал Майк, дело было не во вчерашнем дне. А в том, что было задолго до.       От этой мысли стало некомфортно, и он снова взглянул на Уилла, уткнувшегося в свою работу.       Еще немного — и Уилл закончит, встанет, и этот день закончится, оставив после себя только горьковатый осадок несказанного. Это осознание подтолкнуло его. Он глубоко вдохнул, и холодный воздух обжег ему горло.       — Знаешь, я рад, что мы здесь. Ну, в смысле в Хоукинсе. Оба.        Уилл не ответил. Его рука на мгновение замерла, но он не обернулся.       Майк заставил себя продолжать.        — Последние годы, — он замолчал, подбирая слова. — Они были странными. Я был странным. И я.. я скучал по всему этому.       В ответ на его слова лишь какая-то низко летящая птица громко чирикнула за его спиной.        — И мне жаль, — выдохнул Майк наконец. — Мне жаль, что так редко звонил, и что не сказал этого раньше. Это было несправедливо по отношению к тебе. Я это понимаю.       Он выдохнул. Признание, высказанное вслух, повисло в холодном воздухе. Майк сидел, сгорбившись, чувствуя, как голова становится тяжелой.       Уилл наконец перестал рисовать. Кажется, впервые за этот день Уилл по-настоящему посмотрел на него.        — Ты извиняешься?        Голос его звучал так, будто он действительно не понимал, зачем Майк говорит ему все это. Майк и сам едва понимал.        — Да?        — Ты не должен извиняться, — произнес он, и его голос был плоским, лишенным того тепла, на которое глупо надеялся Майк. Это не звучало, как прощение. Вообще не звучало искренне. — Так бывает. Жизнь разводит людей.       Майк смотрел, как Уилл медленно собирает все обратно в сумку. Так, будто разговор был закончен. Будто Майку должно было хватить этого «так бывает», и теперь он может уйти со спокойной душой.        И что-то в Майке, долго дремавшее, сжалось в тугой, болезненный узел. Нет. Так было нельзя. Не после той старой заботы, не после этого целого дня тягучего непонимания, не после того, как он наконец набрался смелости заговорить о чем-то по-настоящему важном.        — Подожди, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. Он поднялся с парапета. — Подожди, Уилл.        Тот замер, уже взяв сумку в руку, готовый повернуться к лестнице. Он обернулся, и в его позе читалось нетерпение, усталая готовность к тому, что Майк скажет что-то еще, что-то лишнее, что придется выслушать и так же формально откланяться.       — Так бывает? — Майк сделал шаг вперед. Его руки беспомощно повисли по бокам. — Это все? Жизнь разводит людей? Это же ерунда какая-то, Уилл. Это пустые слова.       Уилл ничего не ответил. Он просто смотрел на него, выгнув бровь, и этот его взгляд выводил из себя.        — Людей разводит не жизнь, — продолжал Майк, и слова лились теперь сами, горячие и сбивчивые. — Людей разводит молчание. Людей разводит, когда один перестает звонить, а другой.. а другой слишком горд или слишком обижен, чтобы обсудить это.        Он остановился, переводя дух. Уилл стоял неподвижно, сумка все так же была в его руке.       — И мне неважно, что так бывает. Я не хочу, чтобы это бывало с нами. Я совершил ошибку. Большую, долгую, глупую ошибку. И я сказал тебе об этом. А ты.. избегаешь меня целый день, а сейчас просто упаковываешь свои краски?        Уилл медленно, очень медленно опустил сумку на бетон. Так, будто она вдруг стала неподъемной. Его скулы были резко очерчены косым светом уже почти ушедшего солнца, а в глазах стояло что-то острое и колючее.        — А что ты хочешь услышать, Майк? — спросил он, и это был первый за сегодня вопрос, в котором не было отстраненности, а было настоящее, тяжелое ожидание. — Что я тебя прощаю? Что все в порядке? Что эти два года.. что они ничего не значили? Что я, оказывается, слишком горд и обижен?        Он сделал короткую, резкую паузу, и его голос слегка сорвался, став ниже, напряженнее.       — Ты не звонишь, потом ты извиняешься, и все должно встать на свои места? Это так работает?       — Нет, — тут же выдохнул Майк. — Нет, я не жду этого. Я не жду, что все сразу станет как раньше. Я просто.. я должен был это сказать. Я должен был тебе сказать, что это была моя вина. И ты не был слишком горд и обижен, да.. это я отступил. Не ты.       — Почему? — спросил Уилл, и голос его звучал так, будто он нуждался в этом ответе невероятно долго.        И это было ужасно, потому что ответа у Майка не было. Как объяснить то, чего он и сам до конца не понимал?       — Я испугался. Всего. Твоей новой жизни там. Того, что ты движешься вперед, а я застрял здесь. Что у нас не останется ничего общего. И что у тебя.. — он прервал себя, встряхнув головой, — И вместо того чтобы спросить, я повел себя, как идиот.        Он снова замолчал, давая словам достичь Уилла. Тот больше не собирался уходить. Он стоял, скрестив руки на груди, но, по крайней мере, он больше не отгораживался пустыми фразами.        — Я думал, что тебе все равно, — признался вдруг он, отводя взгляд, — Что я больше не нужен тебе и.. и когда я позвонил тебе тогда, несколько дней назад, я думал, что ты вообще не ответишь.        Тяжелый укол стыда кольнул его в левый бок.       — Я не знаю, как это исправить, — сказал Майк, и его голос дрогнул. — Я не знаю, можно ли вообще что-то исправить. Но мне никогда не было все равно. Ты никогда не переставал быть важен мне. Если ты сможешь простить меня за это, то.. — он вдруг замялся, переведя взгляд на почерневшее небо, а потом обратно на Уилла. — Я скучал по тебе.        Он закончил и замер, ожидая приговора. Уилл смотрел на него, смотрел на сумку у своих ног, на последние багровые полосы на горизонте, которые медленно гасли, превращаясь в пепельно-лиловую дымку, снова на Майка. Воздух стал ощутимо холоднее, и с востока уже наползала глубокая, бархатистая синева.       — Холодно, — наконец произнес он, и это был не ответ. Это было простым, физическим ощущением, возвращением в реальность после тяжелого разговора.       — Да, — согласился Майк.        Уилл вздохнул.        — Я не злюсь, правда. Никогда не злился. Я молчал не из-за этого.       Майк улыбнулся. Он хотел спросить, в чем тогда дело, но Уилл заговорил раньше.       — Завтра, — Уилл сделал паузу, снова подбирая слова, будто они были неудобными. — Завтра мне нужно быть на старом железнодорожном мосту. В полдень. Если ты.. если у тебя будет время.       — У меня будет время, — тут же сказал Майк, слишком быстро, слишком жадно, и тут же смутился, поправив воротник куртки. — То есть да. Я приду.        Уилл кивнул и коротко, почти незаметно улыбнулся. Он снова взял сумку, но на этот раз это было не бегством и не игнорированием. Он повернулся и пошел к люку, его фигура четко вырисовывалась на фоне теперь уже почти синего неба.         Майк быстро последовал за ним, спускаясь по холодной, скрипящей лестнице в сгущающиеся сумерки, которые теперь казались ему не такой уж и глубокой тьмой. В них, в этой прохладной синеве, теплилась слабая, едва уловимая, но упрямая искра возможности.       И пока что этого было достаточно. Было больше, чем он осмеливался надеяться час назад.