There is a story that he can never tell

      Воздух в доме на Мейпл-стрит стоял неподвижный, спертый, будто его никто не вдыхал годами. Уилл лежал на спине на раскладном диване в гостиной, уставившись в потолок, где в темноте тонула знакомая трещинка — его детское созвездие.        Сон упрямо обходил Уилла стороной. Веки налились свинцовой тяжестью, в глазах пересохло, будто от ветра, но стоило им сомкнуться, как за ними тут же поднималась черная, липкая стена из прошлой ночи.        Тогда ему снова снился кошмар. Первый за долгое, обманчиво спокойное время.        Вчера вечером он добрался до дома почти бегом. Пол ночи он ворочался, и мысль, от которой он отмахивался все время, снова и снова пробивалась сквозь барьер усталости. Та картина. Его рыцарь, его дракон, его собственное сердце на щите, висящее, как памятник другому человеку. Уилл лежал в темноте и снова переживал то глухое, тошнотворное чувство, будто у него вырвали кусок памяти и выставили на всеобщее обозрение под чужим именем.        Все это было давно, думал он, они были детьми, Майк, конечно, мог решить, что идея принадлежит Оди, это путаница, ерунда, глупость расстраиваться из-за рисунка десятилетней давности. Все это осталось в прошлом, растворилось во взрослой, новой жизни.        Но когда он закрыл глаза, он оказался в том кошмаре.        Он зажмурился сильнее, пытаясь отогнать образ, но он уже проступал, настойчивый и ясный. Тогда ему снилась Изнанка. Коридор этого самого дома, но стены в нем дышали, пульсируя тусклым багровым светом, будто под тонкими обоями бились огромные сердца. Пол был липким, его ботинки с каждым шагом отрывались с тихим, мерзким чваканьем. Его собственное дыхание свистело в ушах, сердце колотилось где-то в горле. А сзади, не спеша, ровно и неотвратимо, плыл за ним он. Уилл не видел его — только чувствовал. Чувствовал, как гигантская, бесформенная тень настигает его, накрывает с головой, и от этого холода тени сводило мышцы, ноги становились ватными, непослушными. Он просто бежал, захлебываясь паникой, по бесконечному, знакомому до каждого завитка обоев коридору, который вел в никуда.       Уилл резко открыл глаза, втягивая воздух со свистом. Ладонь, которую он машинально прижал к груди, была холодной и влажной.       Этого не было годами. Он успел отвыкнуть.        В первые годы после всего кошмары были его второй реальностью. Они приходили каждую ночь, он просыпался с криком, замерзший в поту, и долго лежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца, боясь пошевельнуться, чтобы не потревожить что-то, что, казалось, еще витало в углу комнаты.        Потом интервалы между ними стали растягиваться. Неделя, две, месяц. Сны теряли четкость, превращались в смутные, тревожные ощущения, которые рассеивались с первым лучом солнца. Он научился с ними существовать. Вернее, он научился избегать их.        Как в первые годы самостоятельной жизни. Студия казалась тогда слишком большой, слишком тихой. Темнота за огромными окнами была чужой и враждебной. И он начал уходить из дома.        Его ноги сами несли его в район, где свет не гас и после полуночи, где из-за закрытых дверей лился приглушенный гул голосов и музыка. Бар за баром. Ему нужно было, чтобы его собственные мысли потонули в этом равнодушном шуме. Гул чужих голосов, приглушенный свет, стеклянный холод бокала в руке — все это было щитом между ним и временем, когда нужно было возвращаться в пустую квартиру и гасить свет. Алкоголь делал свое дело — сознание становилось вязким, границы размывались, и когда он наконец добирался до кровати, сон накатывал тягучим, беспамятным мраком, в котором не было места для четких образов.       Потом он осознал, что этот путь ведет в никуда. Утро после таких ночей было горьким и унизительным. Голова раскалывалась, в зеркале смотрел на него бледный, опустошенный незнакомец с синяками под глазами. Он никогда не хотел становится таким.        Вскоре у него появились первые друзья в колледже, и в барах больше не было нужды. Дни он проводил с ними, болтая о учебе, о жизни, о всякой ерунде, и ночи наконец перестали быть такими пугающими.        Потом в его жизнь ворвалась и симпатия. У того парня были черные, кудрявые волосы и такие же темные брови. Уилл ловил себя на том, как ищет в шумной компании его профиль, как задерживается взглядом на определенном, стремительном жесте его руки, когда тот что-то объяснял. Ему нравился острый изгиб его брови, когда он был чем-то увлечен, нравилось, как тот легко, почти спортивно, занимал собой пространство, становясь центром притяжения. Душой компании, ее сердцем. В этом человеке было что-то глубоко близкое.       Кошмары становились редкими гостями, а потом и вовсе почти перестали приходить. Он почти поверил, что излечился.        Теперь эта иллюзия рухнула.        Он не выдержал и сел, обхватив голову руками. Пальцы впились в волосы. Его собственная бывшая спальня наверху, где царила теперь абсолютная темнота, казалась ему ловушкой. Он остался внизу, в гостиной, где слабый оранжевый свет уличного фонаря за окном пробивался сквозь голые ветки клена и отбрасывал на противоположную стену дрожащие, беспокойные тени, похожие на длинные, тощие пальцы. Даже этот полосатый световой узор внушал ему тревогу.        Уилл встал, и холодный воздух коснулся его голых щиколоток, когда он подошел к окну. Улица лежала пустынная, вымытая холодным светом почти полной луны. Все было залито синевато-серебристым сиянием, превращавшим знакомые крыши и заборы в декорации из призрачного металла. Где-то там, за несколькими кварталами, в своем доме, вероятно, спал Майк. Или не спал, сидя перед своей печатной машинкой.       Майк.        Прошедший разговор на крыше, его собственная вспышка давно копившейся горечи — все это теперь закрутилось в голове. Почти весь прошедший день он едва ли мог выдержать простой разговор с ним, и теперь Уиллу становилось стыдно. Он чувствовал себя уязвимым вдвойне: перед призраками прошлого, которые не желали оставаться в прошлом, и перед живым, реальным человеком, которого он, оказывается, все еще мог ранить и который, как выяснилось, все еще мог ранить его.        Хотя, решил он, когда его взгляд скользнул по пустынной улице, это же нормально, так?       Майк все еще его друг.        Майк все еще дорог ему, и это хорошо, что он хотя бы извинился за два упущенных года. Уилл правда не злился — он скучал, он думал, в чем дело, но едва ли испытывал злость. Главное, что он снова здесь, его лучший друг детства, и он тоже скучал.        Забыв о Майке, он снова подумал о своих снах. Жуткая тень и дурацкие дышащие стены все никак не отпускали его.        Уилл стоял у окна до тех пор, пока холод от стекла не начал проникать сквозь тонкую ткань футболки. Спать он все равно не мог. Он вернулся к дивану, сел на его край и потянулся к тумбочке. Щелчок выключателя настольной лампы прозвучал невероятно громко. Теплый, желтый круг света упал на пол, отсекая часть темноты и создав маленький, хрупкий островок видимости и, может быть, безопасности. Он достал альбом с сегодняшними эскизами. Рядом лежал блокнот с пометками, деталями, которые подсказывал Майк.        Он медленно перелистывал страницы, и его пальцы скользнули по шершавой бумаге, пытаясь найти в этой осязаемой реальности опору против той аморфной тревоги.

***

      Полдень застал Майка на окраине Хоукинса, где асфальт заканчивался, уступая место колеям из утоптанной глины и рыжего гравия. Воздух был холодным, колючим, но солнце, висевшее высоко в белесом небе, грело в спину, отбрасывая его длинную, четкую тень вперед. Он шел быстро, почти торопливо, с чувством легкого ожидания. Вчерашний разговор на крыше не решил ничего, но будто снял с него какой-то давящий груз.        Старый железнодорожный мост оказался дальше, чем он думал. Полотно пути, покрытое потускневшими рельсами, уходило вдаль, в чащу леса. Шпалы, темные от времени и погоды, все еще крепко держались в насыпи из щебня. Сам мост, низкий, сложенный из массивных, потемневших от дождей каменных блоков, перекидывался через узкий, но глубокий овраг, на дне которого бежал, поблескивая на солнце, неширокий ручей. Уилл снова пришел раньше него. Он стоял спиной к Майку, рассматривая вид, открывавшийся на бегущую воду и стену осеннего леса по другую сторону.       Услышав шаги, Уилл обернулся. На его лице не было вчерашней закрытости, и он легко кивнул ему в знак приветствия.        — Я думал, ты заблудился.        — Почти, — Майк подошел, поставил ногу на первую каменную плиту моста. — Живописное местечко.       — Да, — Уилл кивнул и снова повернулся к пейзажу, как будто проверяя, не изменился ли он за те несколько секунд, что отвернулся.        — Джонатан когда-то часто меня сюда брал. Ему нравилось тут фотографировать. Как он там говорил.. свет под мостом типо особенный, контрастный.        Майк присмотрелся. Действительно, под аркой моста царил глубокий, холодный сумрак, из которого тянулись обледеневшие корни деревьев, а дальше, на освещенном солнцем противоположном склоне оврага, горела пожухлая листва.       — Он и правда мог это видеть, — тихо сказал Майк, имея в виду Джонатана. — Я всегда думал, что он просто щелкает, что попало.       — Он видел, — подтвердил Уилл. Он уже расставлял мольберт, выбирая точку так, чтобы в композицию попадала и темная арка, и золотой склон. — Но иногда он действительно щелкал, что попало.        Майк прислонился к прохладному, гладкому камню парапета и наблюдал, как Уилл разводит краски.       — И почему все же конкретно это место? — спросил Майк после долгой паузы. — Кроме того, что Джонатан сюда водил.       Уилл нанес несколько легких мазков, намечая границу света и тени.        — Оно просто красивое. И функциональное, и молчаливое, раз уж я теперь тоже разбираюсь в контрастах. Мне интересны такие точки.       Майк кивнул, хотя до конца не понимал. Ему просто нравилось слушать, как Уилл говорит о своей работе. В этом голосе слышалась увлеченность, ясность, которых так не хватало его собственным мыслям о писательстве.       Пиная кроссовком мелкие камушки под своими ногами, он все ждал, что сейчас начнется самое интересное. Вот Уилл возьмет тонкую кисть и начнет выписывать детали, травинки, трещины в камне, и картина оживет на глазах.       Но ничего такого не произошло.        Уилл взял широкую, почти грубую плоскую кисть, смешал на палитре крупное пятно грязновато-серой краски и начал закрашивать большую часть холста — ту, где должна была быть каменная арка. Потом взял другой цвет — теплый, землистый, и заложил им склон оврага справа, тоже одним большим, небрежным пятном. Это был просто подмалевок, но даже он занимал много времени. Для Майка, который привык к тому, что каждое слово на счету, это выглядело просто как трата времени.       И оно действительно тратилось. Солнце, висевшее над лесом, наполовину скрылось за тучами, и свет стал косым, а со стороны реки подул морозный осенний ветер. Майк переминался с ноги на ногу, стараясь делать это бесшумно, чтобы не отвлекать Уилла. Сначала он просто стоял, потом начал медленно раскачиваться, перенося вес с пяток на носки. Через пять минут покрепче затянул застежку своей куртки, через десять — сунул покрасневшие пальцы в карманы.        Уилл, казалось, не замечал ничего. Он стоял в полуметре от мольберта, слегка наклонившись вперед, и его вселенная сузилась до прямоугольника холста и каменной кладки перед ним. Время от времени он отступал на шаг, резко наклонял голову, прищуривался, оценивая мазок, и снова подавался вперед. Майк видел, как кончик его носа покраснел от холода, но сам Уилл будто этого не чувствовал, слишком увлеченный своей работой.        Майк подумал, что мог бы просто уйти. Сказать, что пойдет погреться.        Но куда? Обратно в пустой, давящий дом, где его ждала насмешливая тишина машинки? Или в забегаловку, где он будет сидеть один, пялясь в стену?        Здесь, по крайней мере, было какое-то оправдание его бездействию. Он вроде как был гидом, пусть и ненужным в данный конкретный момент. Его присутствие здесь имело хоть какой-то, пусть и надуманный, смысл.       Чтобы занять себя, он начал считать шпалы на мосту. Двадцать семь. Потом попытался угадать, сколько камней в одной арке. Сотни. Возможно, тысячи.       Он оперся на перила, свесив голову вниз, смотря на воду. Ручей внизу был неглубоким, с каменистым дном. Вода, темная и прозрачная, быстро бежала, огибая булыжники. Майк следил за потоком, пока глаза не начали слезиться от ветра. Он отвернулся, потер переносицу, и взгляд его снова наткнулся на Уилла.       Тот как раз смешивал краску. Почему-то не на палитре, а прямо на холсте, маленькими, точными движениями, добиваясь какого-то невероятно сложного оттенка серого. Его сосредоточенность была абсолютной. В ней не было муки, которая сопровождала каждую строчку Майка. Уилл знал, что делает. Он вел диалог с реальностью на своем языке, и язык этот ему подчинялся.       Майк почувствовал знакомое, тошнотворное чувство, которое другие, возможно, назвали бы завистью, но Майку казалось, что это слово совершенно неподходящее.        Он засунул руки обратно в карманы, сжав кулаки, пытаясь разогнать кровь. Холод уже пробирался к костям. Он снова начал ходить — короткими шагами туда-обратно по небольшому участку моста. Каждый раз, проходя мимо Уилла, он краем глаза видел, как на холсте рождается что-то цельное, сложное и настоящее. Это было бы потрясающе, если бы так сильно не задевало его.        Он начал разглядывать открытую коробку с красками у ног Уилла. Тюбики лежали в беспорядке, многие были измяты, выжаты почти до конца. Его взгляд зацепился за один красный цвет — густой, темный, словно запекшаяся кровь или рыжая глина.       — А этот цвет как называется? — спросил он, указывая подбородком.       Уилл, не отрываясь от холста, скользнул взглядом вниз.       — «Английский красный».        Майк кивнул, хотя это название ничего ему не говорило. Его взгляд скользнул на соседний тюбик. Цвет был очень похож, но чуть ярче, словно в него подмешали света.       — А этот? — он снова ткнул подбородком. — Похож же. Два почти одинаковых?       Уилл на секунду замер, оценивая сделанный мазок, потом опустил кисть и взглянул на коробку.       — Это «кадмий красный». Он вообще другой. — Он взял в руку тюбик «английского красного». — Этот глухой и землистый. Им хорошо делать подложку. — Потом показал на второй. — А этот — чистый пигмент. Им последние акценты кладут.       — Понятно, — сказал Майк, хотя ничего не было понятно. Он кивнул, глядя, как Уилл добавляет к «английскому красному» каплю черного и что-то еще, получая грязновато-лиловый оттенок для теней под аркой.       Ему не нравилось задавать вопросы. Он привык отвечать на них на автограф-сессиях или в письмах читателей, когда творцом был он сам. Находится на месте зрителя оказалось для него неприятно.        Он засунул руки еще глубже в карманы и нащупал там ребристый переплет блокнота.       Вытащил его, отогнал промерзшие страницы.       — Ты же ничего не пишешь.       Майк озадаченно поднял взгляд. Уилл вытирал кисть тряпкой, старательно промакивая щетину, и на секунду глянул на него.       — Ты таскаешь его с собой третий день, но я ни разу не видел, чтобы ты что-то туда записал.       — Ты плохо смотрел, — отмахнулся он, но голос прозвучал слабо. Он озадаченно прикусил губу, глядя то на Уилла, то на чистый разворот перед собой. Он вздохнул, и пар от его дыхания растаял в воздухе.        — Ладно. Не пишу.       Он захлопнул блокнот и сунул его обратно в карман, чувствуя себя пойманным.        — Почему? — Уилл спросил это аккуратно, слегка наклонив голову. Майк пожал плечами.        — Не выходит. Ничего путного. Вчера я отправил своему агенту такой бред, что самому стыдно.        Уилл закончил вытирать кисть, положил ее в коробку.       — Может, и не надо пока, — сказал он наконец, глядя куда-то за спину Майка, на темнеющий лес. — Если не идет, зачем тогда выдавливать из себя подделку?        Этот вопрос, заданный таким простым, почти бесстрастным тоном, повис в воздухе. На него не было ответа. Вернее, ответ был, но он лежал в области стыда и обязательств, которые Уилл, со своим искусством, возможно, никогда в полной мере не понимал.       Поэтому Майк просто пожал плечами, не желая объяснять.        Уилл взвалил сумку на плечо, но не пошел. Он остановился, изучая Майка. Не сквозь призму отстраненности, как это было днем ранее, а внимательно, почти пристально.       — Ты же вообще-то хорошо пишешь, — сказал Уилл наконец. Это не было похоже на комплимент, Уилл скорее озвучивал понятный ему факт, —  У тебя всегда получалось. Даже в школе, когда мы писали те истории для кампаний.        Майк покосился на него.        — Спасибо, — глухо ответил он. — Но это было в прошлом.        — А что с настоящим? — спросил Уилл, и в его тоне слышалось любопытство, как будто он спрашивал про разницу между двумя красными.       Майк снова неоднозначно пожал плечами, и Уилл внимательно посмотрел на него, чуть наклонив голову вперед.        — Ты же не перестал просто так. В чем дело, Майк?       Ему хотелось сказать, что это ерунда или отшутиться. Но он вчера обещал Уиллу, что он больше не будет так делать.       — В том-то и дело, что перестал, — тихо сказал Майк, глядя под ноги на потертые доски моста. — Раньше у меня получалось как-то само по себе, мне это нравилось. А теперь это просто работа.        Они медленно двинулись вниз, к спуску с моста, оставляя позади шум ручья.        — Адам — мой агент, дал мне месяц на то, чтобы.. ну, собраться.        — И что ты планируешь делать?        — Не знаю, — честно признался Майк после секундной паузы, — Собираться?        Уилл усмехнулся, и Майк повторил его эмоцию. Ему не хотелось жаловаться. Не хотелось выглядеть перед Уиллом потерянным и неуверенным.        Уилл молчал какое-то время, и Майк уже решил, что разговор закончен, но потом он снова заговорил.        — Похоже на то, что у меня было. С этой выставкой.       Майк удивленно посмотрел на него.       — Да, — он кивнул, глядя прямо перед собой. — Первое время я совершенно не знал, что писать. Пялился в пустой лист.        — И что ты сделал?        — Приехал сюда.        Уилл мог почувствовать , как взгляд Майка почти сверлил его лицо        — Мне нравится Индианаполис, я люблю свой новый дом. Но, знаешь, когда речь зашла о памятных местах, в том городе не было ничего, что мне нужно. Там все плоское, как открытка. И я понял, что чтобы нарисовать что-то правдивое, мне нужно вернуться.        Они свернули с колеи на узкую тропинку, ведущую обратно к городу. Под ногами хрустели листья. Уилл продолжал.        — У тебя, наверное, все наоборот. Ты здесь. Ты в этом каждый день. Ты пишешь и пишешь только об этом месте. Возможно, тебе нужно не вглядываться в прошлое, а вырваться из него. Уехать куда-нибудь. Увидеть что-то, что не будет напоминать тебе ни о чем.       Майк слушал, и внутри все медленно и тяжело поворачивалось. Уилл не понимал. Он говорил об этом застое как о временной заминке, которую можно исправить поездкой. Но у Майка не было этого «куда-нибудь». Его мир давно съежился до размеров этого города, до четырех стен кабинета, до призраков, которые отказывались складываться в слова. Не было места, куда он мог бы сбежать, и куда он мог бы вернуться.        Но он не сказал этого. Просто молча шел, глядя на затылок Уилла.        Уилл, кажется, почувствовал его молчание. Он обернулся, и в его взгляде, смягченном вечерним светом, мелькнуло что-то вроде догадки.        — Ладно, — сказал он спокойно. — Мы что-нибудь придумаем.        Майк тоже остановился. Уверенное «мы» повисло в холодном воздухе, маленькое, хрупкое, но невероятно теплое слово. Оно на секунду отвлекло Майка от трясины его мыслей.         Он ничего не ответил. Просто кивнул, и они пошли дальше, к уже зажигающимся вдалеке огням Хоукинса.

***

      — И он мне так и сказал, прямо в лицо. После превью, понимаешь?       Уилл говорил, смешно пародируя какого-то наглого критика, размахивая руками.        Майк фыркнул, невольно улыбаясь. Они уже вышли к жилым кварталам, и желтый свет фонарей размывал резкие края улицы. Холодный воздух щипал щеки, но вчерашний лед между ними, казалось, растаял.        Уилл говорил о жизни в Индианаполисе — о разных случаях, о наглом баристе, о соседе-саксофонисте, который репетировал в три ночи. Говорил легко, без тени той отстраненной тяжести. Будто забыл или отложил в сторону причину своего недавнего молчания, а Майк, конечно, не напоминал.        — И что ты ответил?       — А что я мог ответить? Он сожрал бы меня заживо. Я просто ушел.        Уилл ткнул пальцем в сторону знакомой неоновой вывески        — Может, сюда? Помнишь их картошку? Она на вкус, как порох.        Майк вспомнил — жирную, пересоленную, в бумажном пакетике.        — Думаешь, они не испортили рецепт?        — Думаешь, он у них был?        Уилл уже толкал дверь, впуская волну теплого, насыщенного запахом фритюра воздуха.       Через девять минут они сидели на холодной металлической лавочке напротив. На коленях дымились бумажные пакеты. Еда была такой же сомнительной, как и много лет назад, и такой невероятно вкусной именно сейчас, когда готовить самим было лень, а расходиться по пустым домам — еще ленивее.       Они говорили обо всем подряд. Уилл рассказывал про колледж, про странного преподавателя живописи.        — И вот он ставит этот свою кофе-машину прямо в аудитории, и мы все ждем, пока он закончит. А потом, — Уилл фыркнул, отламывая кусок картошки. — Потом он проливает все прямо на мою работу.        Майк рассмеялся, пальцем стирая мелкие крошки с уголка губ.        — И что дальше?        — Сдал ему на просмотре именно эту работу. Он аж покраснел.        Они смеялись оба, легко, и Майк чувствовал, как что-то в груди разжимается. Это было просто. Как в старые дни, когда они болтали о ерунде, сидя в подвале.       Уилл, отпив из бумажного стаканчика, продолжил, глядя куда-то в темноту.        — А потом был этот ужасный групповой проект. Нас впятером согнали, надо было делать инсталляцию на тему «Урбанистический хаос». Координатор, Марк, вообще с ума сходил, пытался всех организовать, а мы только спорили. В итоге Сэм просто принес старый велосипед и вылил на него банку серебряной краски.        Майк, вытирая руки салфеткой, спросил, даже не задумываясь:       — Сэм — это твой одногруппник?        Уилл откусил от бургера и мотнул головой, пережевывая.        — Нет. Мы встречались тогда.        — Где?        — Что?        — А..        Пальцы Майка, разрывающие бумагу, остановились на секунду. Он замер, будто его резко поставили на паузу.        Точно, Сэм. Тот самый, первый парень, о котором Уилл рассказывал, когда они еще писали друг другу.        Он поднял глаза на Уилла. Тот ковырял соломинкой в стакане, глядя куда-то перед собой.        — О, — выдавил из себя Майк, и голос прозвучал хрипловато. Он быстро откашлялся, — Я забыл..        — Это было давно, — отмахнулся Уилл.        — Да, — повторил он. — Давно.        Уилл отвернулся, целясь пустым стаканом в мусорку, будто он только что сказал о чем-то обыденном. Что, впрочем, скорее всего, для него так и было.       Да, поправил себя Майк, выпрямляя спину, так и есть. Это уже давно не новость, в этом нет ничего такого.        Он едва заметно встряхнул головой, и наваждение прошло.        А Уилл уже переключился на другую тему, рассказывая про какой-то абсурдный случай на выставке, и Майку понадобилось немного времени, чтобы включится в разговор.        Они доели, все также делясь историями из тех периодов жизни друг друга, которые они упустили. Когда они поднялись, чтобы попрощаться, сквозь темные облака с неба уже светила луна.        — Ну, — начал Уилл. Он стоял, сунув пальцы в карманы темных джинс. — Завтра устрою себе выходной.        — Круто, — Майк кивнул. — Если что, я свободен.        Они постояли так секунду, неловко переминаясь с ноги на ногу на тротуаре. Эта простая процедура короткого прощания все еще казалась немного новой, непривычной.       — Ладно, — Уилл улыбнулся, и в лунном свете его улыбка казалась мягче. — Спокойной ночи, Майк.        — Спокойной.        Уилл сделал шаг, чтобы развернуться и идти к своей улице, но на полпути обернулся.       — Я тоже скучал, — вдруг сказал он, — По всему этому.       Он не уточнил, по чему именно. Майку и не нужно было уточнение. Он улыбнулся ему, легко кивая.        Уилл махнул рукой и зашагал прочь. Майк еще немного постоял, слушая, как стихают его шаги, а потом потянулся к себе. 

***

      Дом встретил его угрюмой тишиной. Он щелкнул выключателем в прихожей — тусклый свет подчеркнул унылый беспорядок из разбросанной почты и одинокой куртки на вешалке. Он прошел в кабинет, не включая верхний свет, и сел в кресло перед машинкой. Призрачный лунный свет падал из окна прямо на чистый лист бумаги, вставленный в каретку, превращая его в бледное пятно.        Сначала он просто сидел, ожидая, что сейчас — вот сейчас — после всего этого дня, после разговоров, смеха, после того, как он, казалось бы, воссоединился с человеком из своего прошлого, в голове что-то щелкнет.        Но в голове был только усталый, навязчивый гул.        Он встал и подошел к окну, глядя на пустынную, залитую лунным светом улицу. Там, где они только что стояли с Уиллом.       Я тоже скучал. По всему этому.       Мысль была теплой, но быстро сменялась другой — неприятной, навязчивой.        Эта история, эти персонажи.. почему они тебе больше не откликаются.        Этот вечер, казалось, вдохнул в него новые силы. Он забыл об Адаме, о месяце отсрочки, и просто наслаждался, не утруждая себя гнетущими мыслями.        Но они все равно вернулись.        Он плюхнулся обратно на стул, сгорбившись, и с силой протер глаза ладонями, будто пытаясь стереть усталость.       — Ну давай же, — прошептал он себе в ладони чуть хриплым голосом.       Он убрал руки и уставился на машинку. Белые клавиши тускло поблескивали в лунном свете. Его пальцы легли на них привычным жестом.       Он написал строку, тут же стер ее. Повторил это еще раза два.        Должно же было быть хоть что-то, что могло бы ему помочь.        Но на ум приходит только совет Уилла, безнадежно чуждый.        Уехать куда-нибудь. Увидеть что-то, что не будет напоминать тебе ни о чем.        Как будто это было так просто. Как будто вдохновение — это точка на карте, до которой можно доехать на автобусе.        Уилл мог позволить себе так думать. Его искусство рождалось из цвета и формы. Из того, что можно было увидеть здесь и сейчас, даже в ржавом железе или в камне старого моста. Ему нужно было только увидеть.       А что было у Майка? Только память. Ископаемая, спрессованная эмоция, которую он годами пытался разжечь, чтобы она снова дала хоть немного тепла. И теперь даже она остывала.       Почему они больше не откликаются.        Как они могут не откликаться? Они — все, что у него есть. Единственная правда, которую он когда-либо смог выговорить.        Он опустил голову на сложенные на столе руки. Запах пыли и старой бумаги заполнил ноздри.       Может, в чем-то Адам был прав. Он переписывал одни и те же строки об одном и том же так много раз, что сами первоисточники — те реальные чувства, реальные люди — затерялись за грудами литературного мусора.        Майк откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Может, надо просто перестать давить на себя так. Развеять мысли и дать им течь самим.        Он нарочно начал с нейтрального. С сегодняшнего дня, с моста и переслоенной картошки и смеха Уилла.        Хорошо, что он извинился тогда, на крыше. Хорошо, что Уилл простил его за те два года.        Два года.        Почему они вообще случились?        Майк попытался остановить эту мысль, но она уже крепко вцепилась в него.        Конечно, он не врал, когда говорил Уиллу, что мысль о том, что у них больше не останется ничего общего, пугала его, но это будто была только верхушка. Под ней копошилось что-то невнятное, что он так и не сумел сформулировать ни тогда, ни сейчас.       Он потер переносицу и снова попытался пройти по той цепочке. Уилл рассказывал о своей жизни в письме. Майк получил его, прочел его в этой самой комнате. Помнил, как бумага хрустела в его пальцах. И помнил тот странный, холодный ком, подступивший к горлу. Он тогда объяснил это себе просто, страхом быть забытым, замененным. И чтобы не чувствовать этой глупой, детской обиды, он просто… отступил. Отключил телефон и зарылся в работу, которой на самом деле не было.       Да, вероятно, так оно все и было.        И еще этот Сэм. Дело было, конечно, не в нем. Ведь каждый раз, собираясь набрать номер, он представлял этот новый, незнакомый мир Уилла. Студия, учеба, люди, и среди них — просто еще одно имя. Кто-то, кто был там, в этой новой жизни. А Майк оставался здесь, со своей машинкой и растущей грудой страниц о монстрах. Ему становилось неловко, ненужно.       Думать о чем-то отстраненном явно не помогает, констатировал он, от мыслей никуда не денешься. От работы — тоже.       Он потянулся, кости хрустнули, и сел прямо. Взял блокнот, лежащий на краю стола, перелистнул несколько чистых страниц. Надо просто начать.        Он прижал кончик грифеля к бумаге, пытаясь думать о строках, что он должен написать.        Но под пальцами, будто сама собой, рука выводила нечто свое. Три печатные буквы, угловатые и четкие, заняли центр чистого листа.       Сэм        Майк отшатнулся, глядя на них. Что за бред? Испугавшись, тут же снова схватил карандаш и провел через слово одну жирную черту.       Потом еще одну. И еще. Вправо, влево, по кругу, давя с такой силой, что грифель сломался с сухим щелчком, а бумага под ним разорвалась с тихим, унизительным шелестом.        Он встал, отбросив испорченный карандаш в сторону. За окном полная луна угрюмо наблюдала за ним, и Майк резко задернул штору, отрезая от себя ее тусклый свет.       Раздражение, густое и бесплодное, наконец пересилило желание что-то сделать. Майк пнул ногой ящик с бумагами под столом и, не раздеваясь, повалился на узкий диван в углу кабинета, натянув на себя случайно валявшееся там старое одеяло. Сон не приходил, он ворочался, ловя отблески света на потолке и прислушиваясь к скрипам дома, но в конце концов усталость навалилась и утянула в пустоту.

***

      Утренний свет пробился сквозь грязные стекла окна, холодный и несущий тепло лишь в облике самого света. Майк проснулся с ощущением изматывающей внутренней перепалки. Его сознание, еще вязкое, выхватило из темноты сна обрывок вчерашнего. Он вспомнил, как сидел здесь же, ночью, и как его мозг, вместо того чтобы работать, зацикливался на чем-то постороннем, на разговоре, на каком-то упоминании, которое не имело к нему никакого отношения. Сейчас, в холодном утреннем свете, это казалось особенно абсурдным. Глупой тратой времени и сил, которых у него и так не оставалось.       Он резко сел, сбрасывая одеяло, и провел ладонями по лицу. Зачем он вообще позволил себе на этом застревать? Абсолютно, унизительно бесполезно было на таком зацикливаться. Это чужая жизнь, где Майку не было места.        Ему нужно было сосредоточиться на своем. На том фундаменте, из которого выросло все, что он создал.        Он встал, кости затрещали от неудобной позы, и прошел на кухню, где вскипятил воду и засыпал в чашку вдвое больше горького кофе, чем было нужно. Пока жидкость темнела, он стоял у окна, глядя на заросший двор, и чувствовал, как внутри понемногу собирается привычное тяжелое сосредоточение, вытесняя вчерашние мысли.       Вернувшись в кабинет, он не сел сразу. Сначала вытер ладонью пыль с корпуса машинки, поправил стопку чистой бумаги, положил ее с безупречной ровностью слева. Потом сел, выпрямил спину и положил пальцы на холодные клавиши. Майк закрыл глаза, отсекая утренний свет, пыль в воздухе, весь этот беспорядок.       Он знал, о чем он должен думать. О чем он думает всегда, чтобы написать новую историю.        Его мысли намеренно потекли по старому, глубокому руслу. Оди. Ее волосы, темные и короткие, падавшие на лицо тяжелой челкой, когда она наклонялась над учебником. Резкое движение головы, которым она отбрасывала их назад.       Образ возникал, но, казалось, Майк уже выжал из этой памяти все соки, превратил живую, колючую, неловкую первую влюбленность в гладкий сюжетный ход. Теперь, пытаясь вернуться к источнику, он находил только высохшее русло, уставленное бутафорскими декорациями из его же старых книг.       Он все равно начал печатать.       День тянулся, выматывая и не принося облегчения. Майк выдавил из себя несколько страниц. Каждая фраза давалась с таким трудом, будто он ворочал камни, а не нажимал клавиши. Текст получался тяжелым, неуклюжим, лишенным той самой искры, которую когда-то ловил так легко. Он уже собирался вырвать лист и скомкать его, когда зазвонил телефон.       — Майк, привет.        Голос Уилла в трубке прозвучал тихо. В нем была какая-то растерянность.        — Привет. Все в порядке?       — Да, да, просто... — на другом конце слышалось короткое, нервное дыхание. — Сижу тут в четырех стенах. Не хочешь пройтись? Выбраться куда-нибудь.       Майк посмотрел на испещренный помарками лист в машинке. Выбраться. Да, это было то, что нужно.       — Куда?       — Помнишь аркаду? С автоматами.       Мысль о ярко освещенном помещении с грохочущими игровыми автоматами, полном кричащих подростков, сначала показалась Майку глупой. Они ведь взрослые люди. У него дедлайн. У Уилла — серьезный художественный проект.        — Ты там хочешь поработать? Наброски сделать? — спросил Майк, чтобы выиграть время.       — Нет. Просто.. отвлечься. — Уилл помолчал. — Не важно. Если занят, ничего страшного.       «Занят». Он был занят тем, что чуть не бился головой о стену.       — Подожди секунду, — сказал Майк, прикрыв ладонью трубку, хотя в комнате кроме него никого не было.       Он опустил телефон и прошелся от стола к окну. Вид на пустынную улицу ничего не подсказывал. Мысль об аркаде, о тех самых местах, которые он годами обходил стороной, вызывала внутри холодную, знакомую тошноту.        Первое время после отъезда друзей он, наоборот, жадно цеплялся за эти локации. Ходил в ту самую забегаловку, где они сидели в детстве, сидел на крыльце заброшенного дома Байерсов, слонялся по лесу у крепости. Он думал, что так сможет удержать ускользающее прошлое, вытянуть из него хоть каплю вдохновения.        Но вместо тепла и ностальгии эти места начали источать лишь горечь и чувство потери. Они стали напоминать не о былой радости, а о том, как все опустело. Как он остался один. Тогда он начал избегать их. Нарочно выбирал другие маршруты, не смотрел в сторону старой школы, не заходил в парк. Это был его способ защиты. Не окунаться в прошлое с головой, чтобы не утонуть.       А теперь Уилл предлагал ему пойти туда. Стало не по себе. Стало даже страшно.        Майк боялся не столько самого места, сколько того, что там откроется. Что именно Уилл увидит его таким, каким он стал — человека, который боится собственных воспоминаний, который застрял и не знает, куда двигаться дальше. Жалкое зрелище.        Он услышал в трубке тихий звук — Уилл, кажется, уже собирался положить трубку.       Майк быстро поднес ее к уху.       — Да. Хорошо. Встретимся там?       — Отлично. Через полчаса? — Голос Уилла оживился, в нем снова появились привычные теплые нотки.       — Через полчаса.