Последний свет Хоукинса 5

      Prince — Purple Rain (1:00)

      И вдруг мир изменился. Словно кто-то выдернул пробку из реальности, и всё, что я знала, утекло в никуда. Ощущение было похоже на падение в сон, но без дремоты. Один момент я сидела в холодной, сырой пещере, а в следующий... я стояла на асфальте, и под ногами у меня был асфальт МАК-ЗИ. Но это был не тот МАК-ЗИ, из Изнанки — не серый и мёртвый, а настоящий, из моего мира.       Я открыла глаза. Рядом со мной стоял Уилл. Мы всё так же крепко держались за руки, пальцы переплетены в тисках надежды. Мы смотрели друг на друга, и в его глазах, таких же испуганных, как и мои, я увидела узнавание. Мы поняли. Это сработало. Мы в голове у Майка.       Мы начали осматриваться. Мы стояли у самого заезда в Изнанку, у того самого рваного разлома, который Мюррей пробил грузовиком. И вдруг из него выехала военная машина. За рулём был Мюррей, его лицо было счастливым. Машина ехала прямо и вдруг на её пути что-то блеснуло. Растяжка. Шины с шипением лопнули, и машину с визгом занесло, развернуло поперёк дороги. Прямо следом из Изнанки выехал наш грузовик. За рулём был Стив. Он тоже наехал на растяжку. Грузовик с визгом тормозов занесло, и он остановился в нескольких метрах от машины Мюррея.       К ним подъехали ещё две военные машины, с какими-то странными антеннами, похожими на тарелки. Вокруг машины Мюррея и фуры забегали военные, их движения были резкими и отработанными. — Что происходит? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от этой сцены. Это было похоже на дурной сон. Моё сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, и каждый удар отдавался болью в висках. — Кажется, Генри показывает Майку будущее, — тихо ответил Уилл, его голос был напряжённым. — Будущее? — я посмотрела на него. — Очень радужное будущее.       Военные открыли двери машины Мюррея, потом — грузовика. Всех выгнали оттуда. Я увидела отца, Стива, Джонатана, Нэнси... всех наших. Военные поставили их лицом к машинам, руки за головы. Я заметила себя и Уилла, стоящих в стороне, и странная мысль пронеслась у меня в голове. Странно видеть себя со стороны. В будущем. В голове у друга. И мы выглядим такими... маленькими. Такая лёгкая мишень.       Мы с Уиллом начали подходить ближе. И тут Оди прошмыгнула мимо военных и побежала к Изнанке. В тот же момент там произошёл взрыв. Я поняла. Сейчас Изнанка и Бездна исчезнут. Но зачем Оди туда пошла? Я хотела ринуться за ней, остановить её, но Уилл крепко держал меня за руку. — Не по-настояшему, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Это всё не по-настоящему. — Точно, — кивнула я, заставляя себя поверить. — Нужно поверить, что это всё выдумка Векны.       Ложь. Всё это ложь. Наша победа, наш побег... всё это ложь, которую он кормит Майку, чтобы сломить его.       В Изнанке было видно, как всё сносится и рушится. Те, кто бежал туда, начали кричать, замечая, где Оди. Жалко их всех, — подумала я, и у меня перехватило горло. — Но нужно сосредоточиться на Майке. Это всё нереально. Это его боль. Его страх.       Вдруг мы услышали крик. Это был Майк. Он плакал. Я посмотрела на Уилла. Он стоял в шоке, его лицо было бледным. — Ты можешь залезть к нему в голову здесь? — спросила я, мой голос был дрожащим, но настойчивым. — Что? — не понял он. — Ну, в голову ему залезть. Вот этому Майку, — я ткнула пальцем в Майка, которого держали военные и который горько плакал. — Ты можешь?       Уилл посмотрел на него, и в его глазах появилась решимость. — Нужно попробовать.       Мы с Уиллом закрыли глаза. — Оди?! — закричал Майк.       Мы открыли глаза. Мы стояли в темноте. Перед нами был Майк. Он смотрел по сторонам, его голос был полон надежды и страха. — Оди? — Уилл, — тихо сказала я, наклоняясь к нему. — Нужно что-то сказать ему. Он думает, что это Оди. — Что я ему скажу? Если он думает, что это она? — прошептал он, и в его голосе отчаянно слышался страх.       Он боится, — поняла я. — Он боится, что Майк выберет её, даже здесь. В его собственном кошмаре. — Майк должен догадаться, что это ты, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Скажи ему то, что относится к вам двоим. Только к вам.       Уилл смотрел на меня, поражённый. — Я не могу... — Нет, Уилл, можешь, — перебила я, моя рука сжала его ладонь ещё крепче. — Майк чувствует то же самое, что и ты. Только отрицает это. Он боится.       Уилл отошёл от меня и подошёл к Майку. Он взял его за плечи. — Майк, слушай, это всё неправда, — начал Уилл, и его голос дрожал. — Нет, мы что-нибудь придумаем, дадим отпор, как всегда, — быстро ответил Майк, и он взял Уилла за плечи. — Оди...       Боже мой, он такой упрямый, — пронеслось у меня в голове, и волна бессильной злости обожгла меня. — Он чувствует Уилла, его руки, а всё равно видит её! Чёртов Генри!       Уилл посмотрел на меня, не понимая, что делать дальше. Его глаза были полны боли. — Скажи ему то, что он хочет слышать, — прошептала я, и мне стало страшно за него. За них обоих.       И Уилл начал плакать. Слёзы потекли по его щекам, и его голос сорвался. — Поговори с остальными. — Нет! — закричал Майк. — Поблагодари за то, что были так добры ко мне, и показали, что значит быть друзьями, — продолжал Уилл, и его голос был полон боли.       Майк ревел: — Нет, пожалуйста, не уходи!       Уилл плакал ещё сильнее. — Майк, ты должен объяснить им мой поступок. Помоги мне. — Я не понимаю твой поступок! — кричал Майк. — Я знаю. Но поймёшь. Я хочу, чтоб ты понял. Ты меня понимаешь как никто другой! — и тут я поняла. Уилл уже говорит о себе. О себе настоящем, не об Оди. — И всегда понимал. Со дня нашей первой встречи, ты понял, какой я человек. Настоящий человек.       Уилл обнял Майка. Майк прижался к нему, как ребёнок. — Не бросай меня одного, пожалуйста.       Уилл зарыдал сильнее. Он оторвался от Майка и прижался лбом к его лбу. — Майк, я всегда буду с тобой. Я люблю тебя.       И он поцеловал Майка. Майк прижимал Уилла к себе, а я стояла рядом и плакала. Мне было больно. Больно от того, что Майк не понимает, и больно от того, что он называет Уилла «Оди». И от того, как Уилл любит его, зная, что Майк видит перед собой не его, а мою сестру, и всё равно желает спасти его. Это самая чистая и самая страшная любовь, которую я когда-либо видела. Любовь, которая готова умереть, чтобы быть услышанной, даже если её слышат чужими ушами.       Уилл отошёл от Майка, его плечи опали, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот рухнет на пол. Я моргнула, и мир снова изменился. Мы стояли на асфальте у МАК-ЗИ. Военные всё ещё держали «нас» на прицеле, а тот Майк, что был в их руках, ревел не переставая, его крики были полны отчаяния и предательства. Я обняла Уилла. Он рыдал, его тело дрожало в моих руках, как осиновый лист. — Ты молодец, Уилл. Ты пытался, — прошептала я ему в волосы, пытаясь унять его слёзы, хотя и сама плакала. — Кто виноват, что Майк... такой тугодум.       Уилл отстранился от меня, его лицо было мокрым от слёз, а в глазах плескалось недоумение. — Что? — Нужно искать выход, — сказала я, отворачиваясь от душераздирающей сцены и пытаясь сосредоточиться. — Это ведь не конец. Это просто одна из его ловушек.       Я обернулась на Изнанку. Разлом всё ещё зиял, но он был пуст. Оди там не было. Я повернулась к Уиллу. — Куда нам идти дальше?       Уилл, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, кивнул. — Макс говорила... что она искала то, что выбивается из общего мира. И вышла через красное измерение. — Мдааа, долго искать придётся, — вздохнула я, и этот вздох был полон усталости и отчаяния.       Но мы пошли. Мы побежали к рядам магазинов, которые стояли напротив МАК-ЗИ. Они были такими же обычными, как и всё остальное в этом ложном мире. И вдруг мы увидели её. Странную дверь. Белую, чистую, как будто межкомнатную, ведущую прямо в стену, без окна и всяких признаков входа. В таких заброшенных магазинах такие двери не ставят. Мы переглянулись, и в наших взглядах был один и тот же вопрос и один и тот же страх. Не говоря ни слова, мы одновременно потянулись к ручке и открыли её.       За дверью оказался не заброшенный магазин, залежалый пылью, а тёмный, узкий коридор, ведущий вниз. Воздух из него пах чем-то знакомым... смесью стирального порошка, старых книг и чего-то неуловимо... домашнего. Мы спустились по скрипучим ступенькам и оказались в подвале. Подвале Майка. Я узнала его сразу. Полки, заставленные коробками со старыми игрушками и комиксами, старый диван в углу, на котором мы когда-то бесились с Дастином.       А на диване лежал Майк. Он уже был в другой одежде — не в той, в которой мы вошли в этот кошмар, а в старых, выцветших джинсах и серой толстовке с вытянувшимся воротом. Он лежал на боку, поджав колени к груди, и тихо, безутешно плакал. Его плечи дрожали и в тихом подвале были слышны его сдавленные всхлипы.       Уилл остановился как вкопанный, его лицо исказилось от боли и недоумения. Он повернулся ко мне, его глаза были полны слёз.

Bronski Beat — Smalltown Boy

— Что значит, что Майк... тугодум?       Я тяжело вздохнула, глядя на плачущую на диване фигуру. — Потому что я два раза говорила с Майком о тебе. О твоей картине. Он вроде как всё понял, что к чему... но свои чувства отрицает. Скорее всего, отрицает и сейчас. Или это проделки Векны.       Уилл смотрел на меня в шоке, его губы чуть дрожали. Он, наверное, и не подозревал, что я пыталась помочь ему, говоря с Майком о картине и самом Уилле.       Мы осмотрелись. Подвал был обычным. Никаких паутин, никакой чёрной слизи, никаких искажений. Только мы, плачущий Майк и гнетущее ощущение ловушки. — Там, — сказала я, указывая на дверь в подвале. — Ванная. Проверим её.       Мы подошли к двери. Она была приоткрыта, и из-под неё пробивалась полоска света. Мы осторожно толкнули её. За дверью оказалась не ванная, а спальня Майка. Но это была не его спальня. Это была... сцена. Комната была залита мягким, лунным светом, который лился из окна. В кровати, под одеялом, спал Майк. Он спал спокойно, его лицо было расслабленным, а дыхание — ровным. Он был один. И он был в безопасности. — Что... что это? — прошептал Уилл, его голос был полон недоумения. — Это его убежище, — тихо ответила я, глядя на спящего Майка. — Место, где он может быть самим собой. Где ему не нужно бояться. Где он может просто... спать?       Мы стояли и смотрели на него. И вдруг я поняла. Это был не просто сон. Это был его разум. Его сердце. И мы были в самом его центре. — Нам нужно его разбудить, — сказала я. — Но не просто разбудить. Нам нужно заставить его увидеть правду. — Как? — спросил Уилл, его голос был полон отчаяния. — Нам нужно показать ему, что он не один, — ответила я. — Что мы с ним. Что ты с ним.       Я подошла к кровати и села на край. Майк не шелохнулся. Я посмотрела на Уилла. — Иди. Сядь рядом.       Уилл подошёл и сел рядом со мной. Он смотрел на спящего Майка, и в его глазах была вся любовь и вся боль, которую он носил в себе так долго. — Теперь, — сказала я, и мой голос был тихим, но твёрдым. — Скажи ему то, что ты хотел сказать. То, что ты сказал ему там, в темноте. Но скажи это так, чтобы он услышал. Чтобы он понял.       Уилл посмотрел на меня, и в его глазах был страх. Но потом он кивнул. Он повернулся к спящему Майку и взял его за руку. — Майк, — начал он, и его голос был тихим, но ясным. — Это я. Уилл. Я знаю, что ты спишь. Но я хочу, чтобы ты услышал меня.       Майк не шелохнулся. — Я люблю тебя, — сказал Уилл, и его голос дрожал. — Я люблю тебя с того самого дня, как мы познакомились. Я всегда любил тебя. И теперь я знаю, что ты тоже. Я знаю, что ты боишься. Но тебе не нужно бояться. Потому что я с тобой. Всегда. Мы спасём тебя.       И вдруг Майк зашевелился. Но глаза так и не открыл, лишь перевернулся на другой бок лицом к стене.       Я смотрела на спящего Майка, на его спокойное лицо, и в моей груди нарастала волна бессильной ярости. Он слышал. Я была уверена, что где-то в глубине его сознания слова Уилла отозвались. Что-то в его душе дрогнуло. Но он не проснулся. Он просто перевернулся к стене, как будто отгородился от правды, от любви, от нас. — Чёрт, — прошептала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Он не даёт ему. Этот чёртов Векна не даёт ему проснуться.       Уилл поднял на меня заплаканные глаза, и в них плескалось отчаяние. — Что мы будем делать? — Что будем? — Я обернулась к нему, и мой голос был твёрдым, как сталь. — Мы будем драться. Мы не позволим этому уроду с ноготками ломать нашего друга. Он думает, что может запереть Майка в его собственном страхе? Что может заставить его отвернуться от единственного человека, который по-настоящему его любит? Я ненавижу его. Я ненавижу его за то, что он делает с Майком, с тобой, со всеми нами. Он просто... он просто издевается. Он наслаждается этой болью.       Уилл смотрел на меня, и слёзы медленно высыхали на его щеках. В его взгляде появилась решимость. — Может... может ему какой-то плохой сон показать? Что-то, что заставит его бороться? Не просто... не просто правду, а что-то, что его напугает по-настоящему.       Моё сердце пропустило удар. Плохой сон. В этом мире кошмаров это звучало как безумие. — Ты... ты можешь? — спросила я, боясь даже представить, что это значит. — Ты можешь показывать ему сны?       Он нахмурился, глядя на спящего Майка. — В теории... да. Если я сейчас сосредоточусь... если я смогу проникнуть глубже... может быть, я смогу показать ему что-то из воспоминаний. Что-то, что заставит его содрогнуться.       Я задумалась. Плохой сон. Какой сон мог бы напугать Майка сильнее, чем реальность, которую он видит сейчас? И вдруг мысль, холодная и ужасная, ударила меня. Тот день. День, когда все думали, что он потерял Уилла навсегда. — День, когда тебя нашли в озере, — тихо сказала я, и мой голос едва не сорвался. — День, когда все думали, что ты утонул. Покажи ему это. Покажи ему его боль. Покажи ему, как он рыдал на берегу, как все мы думали, что мы потеряли тебя. Может быть, если он вспомнит, каково это — по-настоящему потерять тебя, он поймёт, что не хочет терять снова. Даже если это страшно.       Лицо Уилла скривилось. Воспоминание о том периоде времени было болью для всех нас, но для него — самой настоящей пыткой. Он закрыл глаза, и на мгновение мне показалось, что он откажется. Но потом он медленно кивнул. — Ладно.       Он закрыл глаза. Я осталась сидеть на кровати, глядя на спящего Майка. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тихим дыханием мальчика и моим собственным колотящимся сердцем. Минуты тянулись, как вечность. Я не знала, что видит Уилл, что видит Майк в его сне, но я чувствовала, как напряжение нарастает в воздухе.       И вдруг Майк резко вдохнул. Он сел на кровати, тяжело дыша, его глаза были широко распахнуты, но он не видел ничего перед собой. Он смотрел сквозь нас, в какой-то ужас из прошлого. Уилл открыл глаза. Он смотрел на Майка с такой жалостью и такой болью, что у меня перехватило горло. Ему пришлось пережить это снова, чтобы спасти его. Боже, как ему было тяжело. Хорошо, что я пошла с ним. Один он бы точно не справился.       Но это не помогло. Майк провёл рукой по лицу, стирая несуществующие слёзы, и лёг обратно, отвернувшись к стене. Он не заметил нас. Он просто вернулся в свою скорлупу.       Уилл встал. Он взял меня за руку, его ладонь была холодной и влажной. — Пошли.

The Cure — Just Like Heaven

      Мы подошли к шкафу у стены. Было понятно, что именно он — следующий проход. Я открыла дверь. За ней не было ни одежды, ни стен комнаты. Там был солнечный свет, тёплый и золотистый. Мы шагнули через порог и оказались в библиотеке. Широкие окна, полки, уставленные книгами, тихий гул голосов. А у окна, за столом, сидел Майк. Он не читал. Он просто смотрел в окно, подперев голову рукой, и на его лице была такая глубокая, тихая грусть, что у меня сжалось сердце.       Он грустит. Но из-за чего? Из-за того, что Векна показал ему, что Оди больше нет? Но это ложь. В реальности Оди никогда бы так не поступила, она бы не пошла на верную смерть. Она бы боролась. Или... или он грустит из-за Уилла? Из-за своих чувств к нему, которые так отрицал? Я не знала. И это убивало.       Уилл старался не смотреть на Майка. Он пошёл в поисках следующей двери, и его взгляд зацепился за что-то. За синюю дверь, ярко-синюю, совсем не вписывающуюся в тёплые тона библиотеки. Она стояла в дальнем углу, уставленная книгами, как будто всегда здесь была.       Мы подошли и открыли её. Снова комната Майка. Но на этот раз всё было по-другому. Тихо, сумрачно. И он снова спал. Но не в кровати. Он сидел в кресле, его голова была откинута назад, а на тумбочке рядом с ним стоял пузырёк с таблетками. Снотворные.       Что делает Векна? Зачем эта череда комнат, эта смена декораций? Он не просто показывает ему будущее. Он запирает его в этих воспоминаниях, в этих эмоциях, и предлагает лёгкий выход. Побег. Таблетка. Сон. Почему Майк? Почему именно его разум стал этой ареной? — Почему он? — тихо спросила я у Уилла, глядя на спящего мальчика. — Почему Векна выбрал его?       Уилл замялся. Он посмотрел на пол, и его плечи поникли. — Потому что... потому что он был и в моей голове. — Голос Уилла был едва слышным. — Векна... он проникнул в мой разум. Когда я был один. Он нашёл там... мысли. О Майке. О том, что я его... что я его люблю. И он угрожал мне. Говорил, что все узнают. Что ты, что Дастин, что все... что вы меня возненавидите.       Я смотрела на него, и по моей спине пробежал холодок. Векна, сраный гомофоб. Это было так... мелко. Так отвратительно. Он, эта могущественная тварь, пугает детей, издевается над ними из-за любви. За что? Из-за чего? Это было так несправедливо, так чудовищно нечеловечно, что в груди снова закипела ярость.       Мы снова сели на кровать. Уилл смотрел на Майка с безмерной болью в глазах. — Нужно ему ещё что-то показать, — тихо сказал он, скорее себе, чем мне. — Что-то, что он не сможет проигнорировать.       Я положила руку на подбородок, задумываясь. Что может быть сильнее страха потери? Сильнее боли предательства? И вдруг я поняла. Боль. Не его боль. Чужая. Боль человека, которого он любит. — Покажи ему воспоминания из лаборатории, — твёрдо сказала я. — Когда в тебе был Истязатель. Когда ты был один в темноте, и ты думал, что умрёшь. Покажи ему свою боль, Уилл.       Лицо Уилла скривилось, словно от физической боли. Воспоминания о лаборатории были для него не просто страшными снами, а живым кошмаром, который до сих пор преследовал его в тёмных комнатах. Он на мгновение зажмурился, и я увидела, как дрогнули его ресницы. Но потом он медленно, почти неслышно, кивнул. — Ладно, — прошептал он, и в его голосе слышалась вся тяжесть этого решения.       Он снова закрыл глаза, сосредотачиваясь. Я сидела рядом, держа его за руку, и молилась, чтобы это сработало. Чтобы Майк, наконец, увидел. Не выдуманную Оди, не ложное будущее, а настоящую, живую боль человека, который был готов умереть.       Комната снова погрузилась в тишину. Спящий в кресле Майк не двигался. Минуты тянулись, и напряжение становилось почти невыносимым. Я чувствовала, как Уилл дрожит, и понимала, что он сейчас переживает всё заново. Он снова там, снова один, снова во власти монстра.

Queen, David Bowie — Under Pressure

      И вдруг Майк вскрикнул. Не просто вскрикнул, а издал короткий, судорожный вопль, будто его ударили током. Он выпрямился, хватаясь ртом за воздух, его глаза были дикими, полные ужаса. Он держался за сердце, и я увидела, как под его тонкой футболкой бешено колотятся мышцы. Он смотрел прямо перед собой, но не видел нас. Он видел Уилла. Он видел его страдания.       Уилл открыл глаза. Он был бледный, как полотно, и потный. Он смотрел на Майка с мольбой и жалостью, словно извиняясь за то, что заставил его разделить эту муку.       Но это не сработало. Не так, как мы хотели. Майк тяжело дышал ещё несколько мгновений, а потом его взгляд упал на тумбочку. На пузырёк со снотворными. Он протянул дрожащую руку, открыл крышку, высыпал на ладонь несколько таблеток — не одну, а три или четыре — и, не моргнув, запихнул их в рот. Он глотнул, с трудом сглотнул, и откинулся обратно на спинку кресла, отвернувшись к стене. Его дыхание стало медленнее, глубже. Он просто... сдался. Он выбрал побег.       Я поджала губы так сильно, что они побелели. В груди у меня была пустота, которую заполняла ледяная ярость и отчаяние. Насколько далеко в будущее мы зашли? Что это за мир, где единственным спасением от боли становится таблетка? Что это за ловушка, из которой нет выхода? — Больше не можем, — выдохнула я, отрываясь от зрелища добровольного ухода Майка в небытие. Я встала, и мои ноги подкашивались от усталости и отчаяния. — Мы не можем больше пытаться пробиться через эту стену. Он её сам строит. Или Векна. Нам нужно идти. Уйти отсюда и искать другой путь.       Уилл смотрел на меня пустыми глазами, но потом в них промелькнуло понимание. Он кивнул, и его движение было механическим, как у куклы. Он взял мою протянутую руку, его пальцы были холодными и безжизненными. Мы подошли к шкафу. Я уже не думала, какой будет проход за дверью. Школа, библиотека, ад — всё сливалось в один бесконечный кошмар.       Я открыла дверь.       За ней был не тёмный коридор и не комната Майка. Там была улица. Тёплый, золотистый солнечный свет обрушился на нас, заставив зажмуриться. Под ногами была мягкая, густая трава, но она была усеяна сухой, жёлтой листвой. Я моргнула, присматриваясь. Какая сейчас пора года? Тепло, как летом, но листья, как осенью. Этот мир не просто лгал — он нарушал самые основы логики.       Мы обернулись. Из жёлтой, обшарпанной двери мы вышли прямо из стены нашей школы. Старой, знакомой школы Хоукинса. Вокруг царила тишина, нарушаемая далёкой, приглушённой музыкой. Мы переглянулись с Уиллом и, не говоря ни слова, пошли на звук, к главному входу.       И тут мы увидели сцену.       На сцене, за деревянным пюпитром, стоял Дастин. Он был взрослее, на его груди висела медаль с надписью «Лучший ученик». Он говорил что-то уверенно и громко, и я поймала обрывки фразы о будущем, о надеждах, о том, что они все покорят мир. Мой взгляд скользнул по стене за его спиной. Там, из белых цветов, была выложена цифра: 89. 1989 год. Два года спустя. Это был выпускной парней.       Но почему тогда жёлтые листья? И почему оранжевые мантии на выпускниках? Я посмотрела на Уилла, и он уже заметил то же самое. — Разве цвет нашей школы не зелёный? — прошептал он, и в его голосе было недоумение. — Зелёный, — подтвердила я, и по спине пробежал холодок. — Оранжевый был в пятидесятых-шестидесятых...       И тут я поняла. Векна. Он учился здесь. В это время. Он вплетает своё прошлое в наше будущее, он красит его в свои цвета.       Я стала всматриваться в лица сидящих на стульях учеников. И мне стало не по себе. Они все сидели в одинаковых, идеально прямых позах. Спины ровные, руки сложены на коленях, головы слегка наклонены под одним и тем же углом. Как манекены. И Майк среди них. Он сидел ровно так же, как и все, с тем же отсутствующим выражением лица. — Разве он не замечает, что все будто... искусственные? — прошептала я Уиллу. — Наверное, нет, — так же тихо ответил он, и в его голосе слышалась безысходность.       Мой взгляд скользнул дальше, на трибуну для родителей. И я замерла. Там, в первом ряду, сидел Стив. Не тот Стив, которого мы знали, а взрослый мужчина в строгом коричневом костюме, волосы чуть зализаны назад. Он выглядел солидно, почти скучно. А рядом с ним... сидела я.       Я. В белом летнем платье, с причёской из мягких кудрей, которую я никогда не носила. И с округлившимся животиком, который отчётливо просвечивал через тонкую ткань платья.       Я пихнула Уилла локтем в бок и кивнула в сторону своей двойницы. Он посмотрел, и его глаза стали размером с блюдца. — Ого, — выдохнул он. — Спасибо, Векна, за такое шикарное будущее, — прошипела я сквозь зубы, и в груди закипала злость.       Беременная. В двадцать один год. Чёрт возьми, у этого маньяка какие-то средневековые представления о жизни. Слишком рано, Векна. Пусть сходит к чёрту со своими сценариями.       Внезапно сзади сцены появилась Эрика. Она была в ярком цветастом платье, что было само по себе странно, и вела за собой какой-то старый аппарат, похожий на пылесос с огромной воронкой наверху. Она что-то нажала на нём, и с громким свистом из воронки вверх взметнулся поток конфетти и блёсток. Ученики закричали от восторга, все как один вскочили и начали бурно аплодировать.

David Bowie — Heroes

— Нужно дать ему знак, — сказала я, волнуясь. — Он слишком долго здесь застревает. Уже пятая песня играет. Он тонет в этом фарсе.       Уилл начал лихорадочно осматриваться, его взгляд метался от колонок к проводам. И вдруг он остановился.       Он поднял руку, направив её на ближайший громкоговоритель, подвешенный к столбу. Из его носа показалась крошечная алая капля крови. Он напрягся, и колонка взвыла, испуская душераздирающий скрежет.       Музыка оборвалась. Никто не обратил внимания. Майк нахмурился, он перестал аплодировать и смотрел на колонку, и в его глазах на мгновение промелькнуло недоумение. Он заметил. Он почувствовал подвох. — Кажется, он понял, — прошептала я с мукой надежды.       И тут раздался голос. Грубый, холодный, полный презрения. — Я так не думаю, Шарлотта.       Я обернулась. Вдалеке, по траве, прямо к нам шёл мужчина. Молодой, лет тридцати с небольшим, в коричневых брюках, бежевой рубашке, красном галстуке и коричневой жилетке. Светлые, короткие волнистые волосы, аккуратно зачёсанные набок. Он шёл быстро, уверенно, и с каждым шагом пространство вокруг нас будто сжималось. — Это он, — прошептал Уилл, и его голос был полон ужаса.       Генри Крилл. Векна. Я поняла сразу. Его взгляд был не просто свирепым — он был взглядом хищника, который загнал добычу в угол.       Я инстинктивно схватила Уилла за руку. — Нужно бежать!       Мы развернулись и бросились обратно к школе, к жёлтой двери, нашему единственному спасению. И вдруг я почувствовала острый, обжигающий удар в плечо. Я вскрикнула и споткнулась. Я посмотрела на плечо. На моей чёрной кофте разрезанная ткань, и из-под неё хлещет кровь, заливая рукав. Я в шоке прижала руку к ране и обернулась.       Векна стоял далеко позади, оттягивая к себе свою костлявую левую руку. Она была не рукой, а тёмной, древесной лозой, усыпанной длинными, острыми шипами. Один из них был алым от моей крови. — Чёрт, — выдохнула я, и мир пошёл кругом.       Уилл подхватил меня, не останавливаясь. Мы бежали, и я видела, что дверь, наш выход, уже другого цвета. Она стала красной. Яркой, угрожающей красной, как кровь на моей руке.       Господи, хоть бы это была последняя дверь, пронеслось у меня в голове.       Мы ворвались внутрь, не разбирая дороги, и захлопнули дверь за собой. Мы оказались в незнакомой комнате.       Плечо горело огнём. Каждый удар сердца посылал новую волну боли, заливая рукав тёплой, липкой кровью. Я едва стояла на ногах, опираясь на Уилла, который держал меня одной рукой, а другой — нащупывал ручку двери, чтобы запереть её изнутри. — Держи, — прохрипела я, и он тут же щёлкнул замком.       Мы оказались в незнакомой комнате. Она была маленькой, тесной, с низким потолком, и пахло в ней чем-то пыльным и застойным, даже неприятным. Вдоль двух противоположных стен стояли кровати, застеленные простыми синими одеялами. Между кроватями — по невысокому комоду. На стенах висели постеры с какими-то группами, которых я не знала. У окна, возле кровати, стоял стол, а за столом — Майк.       Он сидел прямо, спиной к нам, и его плечи были напряжены. Волосы были уложены, как никогда — гладко, идеально, без единой выбившейся пряди. Руки он держал за головой. На столе стояла старая печатная машинка, а рядом с ней — стопка чистых листов. — Уилл, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Смотри.       Он обернулся, и его лицо исказилось от боли и ужаса. Майк был старше. Щёки у него впали, под глазами залегли тени, и даже со спины было видно, как он погрузился в какую-то бездну грусти. На его носу сидели очки в тонкой оправе. Очки. На Майке. — Это... это не он, — выдохнул Уилл, и его голос дрожал. — Это не то, что он хотел. — Нет, — согласилась я, и в груди нарастала ледяная волна отчаяния. — Это его тюрьма. Тюрьма, которую он сам себе построил.       Плечо ныло так, что в глазах рябило. Я прижала ладонь к ране, пытаясь остановить кровь, но она сочилась сквозь пальцы, тёплая и упрямая. Я обернулась, ища выход. В стене, рядом с кроватью, очевидно соседа Майка, была ещё одна дверь. Белая, как и первая куда мы вошли. — Может, это выход? — спросила я, уже не веря в удачу.       Я подошла и толкнула её. За дверью был небольшой санузел. Раковина, унитаз, зеркало. И ничего больше. — Всё, — выдохнула я, опираясь о косяк. — Это конец. Больше нет дверей.       Уилл смотрел на меня, и в его глазах плескался такой же ужас. Но потом он повернулся к Майку, и в его взгляде промелькнула странная, отчаянная мысль. — Возможно, — сказал он тихо, — отсюда он сможет выйти. Если он...       Дверь за нашей спиной затряслась. Уилл тут же навалился на неё всем телом, и его лицо побелело от напряжения. — Нужно что-то делать, — прошептала я, и слёзы навернулись мне на глаза от боли и бессилия. — Нужно заставить его...       Я подошла к Майку. Он не шелохнулся. Я посмотрела на стол, на машинку, и вдруг мысль, безумная и отчаянная, ударила меня. Может быть... может быть, сработает?       Я встала рядом с ним, сжав зубы от боли, и одной рукой, не глядя, нащупала клавиши. Я начала печатать. Медленно, неловко, каждым движением отдаваясь в плече.       «Майк. Очнись.»       Буквы появлялись на листе, чёрные и резкие. Майк вздрогнул. Он медленно опустил руки и посмотрел на машинку, потом на лист. Его глаза были широко распахнуты, полные недоумения. Словно она печатала сама по себе.       Я обернулась, ещё раз осматривая комнату, и замерла. На стене, над кроватью, висела картина. Та самая картина Уилла. Та, которую он нарисовал в Леноре. Та, которую Майк смог понять. — Уилл, смотри! — закричала я, и он обернулся.       Его лицо исказилось от удивления и боли. В этот момент ручка двери задёргалась, и Уилл тут же навалился на неё снова. — Уилл! — крикнула я. — Картина!       Я подошла к ней и приложила ухо к холсту. Оттуда, из-под красок, доносилась музыка. Громче, яснее, чем где-либо ещё. — Выход! — закричала я. — Выход через картину!       Я бросилась к машинке и, забыв о боли, нащупала клавиши.       «Картина!»       Майк вскочил так резко, что стул отъехал назад. Он схватил лист с машинки, смотрел на него ошарашенно, и в его глазах наконец-то промелькнуло узнавание. Он подошёл к картине, смотрел на неё, прищурился, и вдруг его лицо изменилось. Он протянул руку и начал отклеивать скотч, которым картина была прикреплена к стене. Под уголком проступал красный, тревожный свет. — Чёрт, — прошептал он, и его движения стали быстрее, отчаяннее. Он содрал весь скотч и полез в отверстие.       Я выдохнула, и на глазах навернулись слёзы. Наконец-то. Наконец-то он понял. — Уилл! — крикнула я, оборачиваясь. — Он нашёл выход!       Он повернулся ко мне. — Что?       И в этот момент дверь треснула. Сквозь щель протиснулась тёмная, древесная лоза, усыпанная шипами, и ударила прямо в его правый глаз. Уилл закричал — короткий, душераздирающий вопль боли и ужаса. Лоза резко дёрнулась назад, и я увидела, как из его глаза хлынула кровь. — Уилл! — закричала я, и мир пошёл кругом.       Я подхватила его, пытаясь утащить от двери, но ноги подкосились, и мы рухнули на пол. Уилл лежал у меня на руках, и его кровь заливала мою кофту, жилетку, смешиваясь с моей собственной. Он дрожал, и его дыхание было прерывистым.       Дверь разлетелась в щепки, и в проёме появился Векна. Он выглядел иначе. Всё его тело было сплетено из чёрно-красных вен, пульсирующих и живых. Носа не было, только дыра. Он был весь жилистый, страшный, и его взгляд был прикован ко мне. — Набегались, ребятишки? — спросил он, и его голос был хриплым, насмешливым.       В груди у меня закипала такая ярость, какой я никогда не чувствовала. Я смотрела на истекающего кровью Уилла, на этого монстра, и всё во мне взбунтовалось. Я подняла средний палец. — Иди нахрен, ублюдок! — крикнула я, и мой голос был полон ненависти.       Векна улыбнулся, криво и жестоко, и хмыкнул.       И тут мир растворился в дымку.

***

      Мир растворился в дымку, будто старый, выцветший кинопленочный кадр, который сгорел в проекторе. Один миг я видела искажённое, полное ненависти лицо Векны, и в следующий — ничего. Только чернота и звонкая тишина.       Я открыла глаза. Передо мной был низкий, сводчатый потолок пещеры, пахнущий сыростью и холодным камнем. Я лежала на спине, и первая вещь, которую я почувствовала, — это боль. Острая, режущая боль в плече, которая будто впилась в меня раскалённым ножом. Я вскрикнула и схватилась за него. Пальцы тут же утонули в чём-то тёплом и липком. Кровь. Она лилась обильно, пропитывая мою чёрную кофту, и каждый удар сердца посылал новую волну агонии, заставляя мир плыть перед глазами. Больно. Так больно. Но Уилл...       Я вспомнила. Лоза. Крик. Кровь из его глаза. Паника, холодная и острая, как осколок стекла, пронзила меня, заглушая собственную боль. Я вскочила на ноги, игнорируя головокружение и то, как комната качнулась из стороны в сторону. Уилл лежал на полу, без сознания, его голова была на коленях у Майка. Под его носом застыли две крошечные, алые капли крови, похожие на бриллианты. Но это было не самое страшное. Его правый глаз был полностью залит кровью, которая текла по виску, оставляя тёмную, жуткую дорожку на бледной коже. Он был мёртвенно бледен. Я рефлекторно коснулась своего лица, и мои пальцы наткнулись на ту же влажность под собственным носом. Две капли. Он ранил нас и в реальности. — Чёрт, — прохрипела я, и этот звук был похож на рычание раненого животного.       Майк сидел рядом с Уиллом и ревел. Не просто плакал, а ревел, как ребёнок, потерявший всё на свете. Его плечи тряслись, а слова были бессвязным потоком мольб и проклятий. — Не умирай, Уилл, пожалуйста, не умирай... прости... я всё понял... я всё понял... только не умирай...       Джойс сидела с другой стороны, её лицо было искажено тем же горем, и она гладила Уилла по волосам, шепча что-то неразборчивое, как молитву.       Что делать? Что делать? Боль. Уилл умирает. Майк сломлен. Нужно действовать. Держи ум холодным, Чарли. Держи ум холодным.       Я бросилась к рюкзаку Уилла, который валялся неподалёку. Каждое движение отдавалось в плече огненным уколом, но я не обращала внимания. Я рылась в нём, срывая молнии, переворачивая вещи, мои дрожащие, окровавленные пальцы не слушались. Наконец, я нашла её. Маленькая красная аптечка. Я распахнула её. Вата, бинты, йод, ножницы.       Что делать с глазом? Как помочь глазу? Я никогда не видела таких ран. Я не знала, что делать. Но нужно было что-то делать. Я взяла стерильную марлю, вытащила целую пачку. — Майк! — крикнула я, и мой голос был хриплым и командным. — Держи его голову! Не двигай!       Майк поднял на меня свои залитые слезами глаза, но послушался. Он взял Уилла за голову, придерживая её. Джойс помогла мне. Я, стараясь не дышать, осторожно промокнула кровь вокруг глаза, стараясь не дотронуться до самого глазного яблока. Кровь всё сочилась, и я поняла, что просто промыть недостаточно. Я взяла рулон бинта. — Мне нужно его перевязать. Чтобы остановить кровь. Держите.       Я начала наматывать бинт вокруг его головы, закрывая раненый глаз, оставляя здоровый открытым. Бинт пропитывался кровью почти мгновенно, но я продолжала мотать, слой за слоем, создавая тугую, толстую повязку. Майк и Джойс помогали мне, держа бинт, подавая то, что нужно. Наконец, я завязала узел. Уилл затих. Его дыхание стало более ровным, спокойным. Он был всё ещё без сознания, но он дышал. Он жил.       Майк всё ещё плакал, тихо теперь, всхлипывая, и повторял: — Пожалуйста, Уилл, не умирай... Я люблю тебя, Уилл, я люблю тебя...       Я оторвала от своей кофты рукав. Ткань не поддавалась, но я впилась в неё и рванула. Боль в плече вспыхнула с новой силой. Я взяла бинт, оставшийся в аптечке, и, зажав один конец в зубах, другой рукой начала мотать себе плечо, которое пострадало. Это было ужасно больно. Каждый виток сжимал рану, впивался в кожу. Я сжимала зубы так сильно, что челюсти заболели. Наконец, я завязала узел. Сделано.       Я села спиной к холодной стене пещеры и просто плакала. Тихие, беззвучные слёзы текли по моим щекам. Я смотрела на Уилла, на его бледное лицо, покрытое повязкой.       Он умрёт. Он умрёт здесь, в этой дыре, и я не смогу ему помочь. Мы все умрём. Мы проиграли.       И вдруг Майк вскочил на ноги, его лицо исказилось в беззвучном крике. — Не умирай! — взревел он так громко, что в пещере возникло эхо. — Я люблю тебя, Уилл! Пожалуйста!       Я заплакала ещё сильнее, от его отчаяния, от этой несправедливости, от того, что он признался в любви только сейчас, когда могло быть уже поздно.       И тут Уилл застонал. Он медленно, кряхтя, потянулся рукой к своей повязке. Майк и Джойс бросились к нему. — Уилл? — прошептал Майк. — Ты в порядке?       Уилл пробормотал что-то невнятное. Он опёрся на локоть, пытаясь сесть. Майк и Джойс помогли ему, поддерживая под руки. Он сел, пошатываясь, и вдруг резко скинул руку в сторону, указывая куда-то в темноту пещеры, в сторону входа. Мы переглянулись, не понимая. Что он хотел сказать? Из-под его повязки снова потекла тонкая струйка крови. Я поняла. Это всё ещё Векна. Уилл сражается с ним уже здесь. — Идите... туда, — прохрипел Уилл, его голос был слабым и хриплым. — Там... Оди...       Я посмотрела на Майка. Он смотрел на Уилла, и в его глазах был ужас. Майк замотал головой. Нет. Он не пойдёт. Он не оставит его. Джойс тоже стояла как вкопанная, её лицо было маской страха. Я поняла. Пойду я. Одна. — Ладно, — сказала я, вставая на ноги. Моё плечо ныло, но я игнорировала это. — Вы сможете идти потихоньку? Следовать за мной?       Уилл снова кивнул, и Майк с Джойс помогли ему встать. Он опёрся на их плечи, и они пошли ко мне. Я перекинула автомат через здоровое плечо и пошла к выходу из пещеры. Он был низким, мне пришлось согнуться, но я вышла наружу.       Жёлтый мир. Всё тот же. Серые камни, жёлтый песок, мёртвое небо. Джойс, Уилл и Майк вышли следом. Они держали Уилла за талию, и он опирался на их плечи, еле передвигая ногами. Мы начали идти к яйцу. Я шла быстрее, как разведка, и вдруг я заметила.       Демогоргоны и демопсы. Они сидели на скалах, как стая хищных птиц, и смотрели на нас. Не с голодом, не с агрессией. Они просто смотрели. Их высокие, тощие силуэты чётко рисовались на фоне жуткого пейзажа, их раскрытые головы, словно лепестки гигантских цветов, были повёрнуты в нашу сторону. Я сначала испугалась, инстинктивно сжав рукоятку автомата, но потом замерла.       Если бы они хотели, они бы уже напали, — пронеслось у меня в голове. — У меня и Уилла кровь. Они чувствуют её. Они могли бы растерзать нас за секунду. Но они не двигаются. Они ждут. Наблюдают. Как будто мы... главные действующие лица в этом дурацком театре.       Мы шли, и с каждым шагом яйцо становилось всё больше, всё чудовищнее. Оно было похоже на гигантский, чёрный кокон, сотканный из пережёванных внутренностей, которые сгорели и спеклись в единое целое. Его поверхность была неровной, бугристой, и фиолетовые прожилки пульсировали в такт какому-то невидимому сердцу. Внизу, у его основания, я увидела тёмное отверстие. Проход. Мы подошли вплотную. Я первой зашла внутрь, и меня ударила волна запаха. Запах озона, гнили и чего-то приторно-сладкого, как перезрелые фрукты.       А там... там были все наши. Лукас, Дастин, Нэнси, Джонатан, Стив, Робин. И Оди. Они стояли в полукруге, и их лица были обращены к центру этого огромного яйца. Я прошла внутрь, и меня охватил шок. Они стояли перед Векной. Он был насажен спиной на какой-то огромный, чёрный шип, который торчал прямо из его груди. Он кряхтел, и со рта у него сочилась чёрная, вязкая жидкость, похожая на дёготь. Он не шевелился. Рядом с ним, на полу, валялась его костлявая левая рука-лоза, оторванная, бесполезная. Он был повержен. Но не мёртв.       Я посмотрела на друзей. Они были измотаны, грязные, но на их лицах не было страха. Только усталая, яростная решимость. Потом мой взгляд упал на стены этого яйца. В них, словно в коконах, были вмонтированы тела. Двенадцать детей. Среди них я узнала Холли, сестру Майка и Нэнси, и Дерека, мальчика, у которого теперь нет семьи. Их лица были бледными, безжизненными, а ко ртам были присоединены какие-то мерзкие, пульсирующие трубки, похожие на толстые, бурые кишки, которые уходили вглубь стен кокона. Он питался ими. Этот монстр питался их жизненной силой.       Я подошла к Векне. Его единственный глаз был прикован ко мне. Он был мутным, полным боли и ненависти. — Набегался, упырь? — спросила я, и мой голос был холодным, как всё в его мире.       Он скривился, и из его горла вырвался хриплый, булькающий звук. Я вскинула бровь и улыбнулась. Улыбкой, в которой не было ничего, кроме презрения. В этот момент в яйцо вошли Джойс, Уилл и Майк. Они увидели эту картину, и Джойс замерла. Её лицо окаменело, и в глазах вспыхнул огонь, который мог бы сжечь весь этот мир. Она аккуратно отошла от Уилла, передав его Майку, сняла с плеч рюкзак и вытащила из него топор.       Топор. Маленький, но тяжёлый, с острым лезвием. Она подошла к Векне, её шаги были уверенными и тяжёлыми. — Ты связался не с той семьёй, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём звучала вся ярость матери, ребёнка которой тронули.       И она начала бить. Она замахнулась и со всей силы ударила топором по его шее, там, где она соединялась с плечом. Раздался отвратительный, влажный хруст. Векна застонал. Джойс ударила ещё раз. И ещё. Она била методично, без эмоций, с ледяным спокойствием убийцы, которое было страшнее любой ярости. Я смотрела на неё, и в голове у меня пронеслось: наконец-то. Наконец-то всё закончится.       Джойс била и била, и чёрная жидкость летела во все стороны. Она замахнулась в последний раз и с криком, в котором была вся боль и вся ненависть, врубила топор по шее до конца. Голова Векны качнулась и с глухим, чавкающим звуком упала на пол. Все замерли. Все выдохнули.       Я посмотрела на Уилла. Майк обнимал его за плечи, и Уилл стоял, опираясь на него, его здоровый глаз был широко открыт. Он был жив. Я наконец нашла взглядом Стива. Он стоял у входа, его лицо было бледным, но когда он увидел меня, на нём появилась тень улыбки. Я пошла к нему, и он встретил меня на полпути. Я обняла его, прижимаясь к его груди, и впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Он обнял меня в ответ, а потом осторожно отстранился и посмотрел на моё плечо. — Что с тобой? — спросил он, его голос был полным беспокойства. — Царапина, — ответила я, пытаясь улыбнуться. — Всего лишь царапина. — Нужно освободить детей! — крикнула Оди, поворачиваясь к стенам яйца.       Она сосредоточилась и подняла руку. Ничего. Абсолютно ничего. Она попробовала ещё раз, с отчаянием, с яростью, но коконы оставались неподвижными, словно высеченные из камня. — Что... что происходит? — прошептала она, не в силах поверить в собственную беспомощность. — Я попробую, — сказал Уилл, отступая от Майка. Он закрыл глаз, его лицо исказилось от напряжения. Я видела, как он тоже пытается, но результат был тем же — ни единого движения. Коконы молчали. — Стоп, — сказал Дастин, подходя к ним. Он посмотрел на Оди, потом на Уилла, и в его глазах мелькнуло понимание. — Я всё понимаю. Связь с Векной оборвалась. Он был источником, он был проводником. Когда Джойс... ну, когда она его... э-э-э... обезглавила, эта связь разорвалась. И ваши силы тоже. Они были частью него, частью этой сети. Теперь вы такие же, как и мы.       Оди посмотрела на свои руки. Они, наверное, больше не ощущали этой странной, чужеродной силы. Она была просто обычной девчонкой. И в этом была странная, горькая ирония — мы победили, но в процессе лишились нашего главного оружия, или, скорее, главной проблемы, с которой мы могли бы столкнуться с военными и доктором Кей. Я смотрела на Оди с сочувствием, но во взгляде сквозило и облегчение. Наверное, Оди устала от этой силы, от этой ответственности, от того, что она была не совсем обычным человеком.       Потом началось хаотичное, лихорадочное движение. Нэнси, Джонатан, Лукас, Дастин, Робин, Стив — все бросились к стенам яйца. Они начали доставать детей из коконов. Это было ужасно. Они срывали липкую, плотную оболочку, а потом Нэнси или Робин, у которых были самые тонкие пальцы, аккуратно отсоединяли мерзкие трубки от ртов детей. Как только трубку отрывали, ребёнок вздрагивал, его грудь начинала ходить ходуном, и он начинал кашлять. И из его горла вылетала чёрная пыль, тонкая, как сажа. Она поднималась в воздух маленьким облачком и улетала вверх, к потолку яйца, где растворялась в темноте. Детей укладывали на пол, на сухую землю, и они начинали дышать. Сначала рвано, а потом глубже, глубже. Они возвращались.       Я села на пол рядом с Уиллом. Майк всё ещё держал его за руку. Я смотрела на них, на наших друзей, на детей, которые возвращались к жизни, и думала. Наконец-то. Всё закончилось. Больше ни монстров. Ни Векны. Сейчас мы ещё взорвём Изнанку, и вообще будет сказка. Я встала, подошла к своему возлюбленному, облокотилась на предплечье Стива, и он обнял меня. И впервые за долгое время я позволила себе расслабиться. Мы победили. Мы победили.

***

      Мы начали выходить из яйца, ведя за собой детей, и это было похоже на какое-то странное, перевёрнутое крещение. Мы выводили их из чрева кошмара обратно в... другой кошмар, но хотя бы в тот, где было небо, пусть и жёлтое, как кость мертвеца. Робин и Нэнси вели детей за собой как вожатые, и я видела, как Нэнси крепко держит за руку Холли. Её лицо, обычно такое собранное и серьёзное, теперь было маской нежной заботы. Она говорила что-то тихо, наклоняясь к девочке, и Холли, вся сжимаясь, доверчиво смотрела на страшую сестру.       Джонатан шёл рядом с Оди, и они о чём-то тихо говорили, их головы были склонены друг к другу. Я видела, как Джонатан время от времени смотрит на Нэнси, и в его взгляде была такая нежность, такая тихая боль, что мне захотелось отвести глаза. Дастин шагал рядом с Лукасом, и они оживлённо жестикулировали, наверняка обсуждая, какой это был «капец», и я улыбнулась, несмотря на всё. Они были всё ещё детьми. Дети, которые спасали мир. Уилл шёл, всё ещё поддерживаемый Майком и Джойс, его повязка была тёмной от засохшей крови, но он шёл сам. Он шёл, и это было главное. А в самом конце, как арьергард, шли мы со Стивом. Наша маленькая, израненная армия. — Так что у вас было? — спросил он тихо, его рука нашла мою неповреждённую, и он сжал её. Его ладонь была тёплой и сильной, и в этом жесте было больше утешения, чем в любых словах.       Я рассказала ему всё. Про пещеру, про Уилла, про то, как мы залезли к Майку в разум, как Уилл признался ему в любви и поцеловал Уиллера, который думал, что это Оди. Рассказывала, как ходили от дверей до дверей, выходя в новое событие в выдуманном будущем. Я говорила тихо, подбирая слова, и с каждым рассказанным словом мне становилось легче. Словно я делилась с ним не просто историей, а тяжестью, которая давила мне на плечи. Стив слушал молча, его лицо было серьёзным, и я видела, как его челюсть напрягается, когда я дошла до момента с лозой и глазом Уилла. — А у нас... было странно, — сказал он, когда я закончила. — Когда вы спрятались в той пещере, мы думали, что это конец. Мы ждали, что они нас разорвут. Но они... они не ринулись. Демогоргоны и демопсы. Они просто стояли там, вокруг яйца, как стража. Не давали подойти, но и не нападали.       Он помолчал, глядя вперёд, на бесконечные серые пустоши. — Мы пошли на них. Стреляли, Джонатан с огнемётом пытался их поджечь. Ничего. Они стояли, как каменные изваяния, и просто смотрели. И знаешь, Чарли... мне на секунду стало их жалко. Они были как запрограммированные роботы, которые вдруг потеряли свою директиву. Живые, но не живые.       Жалко... — пронеслось у меня в голове. — Стив Харрингтон, король школы, жалел монстров. Этот мир меняет всех до неузнаваемости. Он ломает нас, перекраивает, и из осколков старых личностей рождает что-то новое. Что-то, что способно жалеть даже чудовище, которое хотело тебя съесть. — А как Оди здесь оказалась? — спросила я. — Она же должна была быть в лаборатории, контролировать Бездну и этого урода. — Мы тоже так думали, — кивнул Стив. — Но потом она просто... пришла. Появилась из ниоткуда. Мы видели, как она пытается добраться до яйца, но они не подпускали. Даже её силам это было не под силу, звучит странно, но это так. Это яйцо-фаберже, как назвал его Дастин, было защищено чем-то другим. А потом... в какой-то момент видимо, защита ослабла. Демогоргоны отошли. И Оди ворвалась туда. Мы за ней. — Скорее всего, когда Майк очнулся, — сказала я. — Когда он перестал быть его марионеткой. — Возможно, — согласился он. — А потом, когда мы вошли, Векна уже был насажен на этот шип. Демогоргоны и демопсы просто... ушли. Так же молча, не нападая. Просто развернулись и ушли в пустыню. — Почему же они не напали? — спросила я больше себя, чем его. Этот вопрос не давал мне покоя. Это было не похоже на них.       Стив пожал плечами. — Может, они сами были благодарны, что их не будут больше эксплуатировать? Что их хозяин мёртв. Кто знает, как они там мыслят... если мыслят вообще.       Грандиозно, — думала я. — Вся эта война, вся эта боль, вся эта кровь — и в конце концов, мы просто... освободили рабов. Которые, возможно, были нам благодарны. Ирония была настолько горькой, что мне захотелось рассмеяться. — Наверное, — вздохнула я.       Мы шли молча, и я думала о его словах. О монстрах, которые вдруг обрели свободу. О Майке, который наконец-то был честен с самим собой. О нас, которые выжили. Ещё раз.       К нам подошёл Майк. — Стив, — сказал он тихо, — можешь ты... немного повести Уилла? Я устал.       Стив кивнул, передал мою руку Майку и пошёл вперёд, взяв Уилла под другую руку.       Я посмотрела на Майка облокачиваясь на его предплечье. Не думаю, что теперь он просто так бы отошёл от Уилла. Да и сил у Майка было полно. Я улыбнулась.       Майк смутился, посмотрел на свою обувь. — Я... я хотел тебя поблагодарить, Чарли. За то, что ты... говорила со мной. За то, что ты не оставила его там.       Я снова улыбнулась, слушая его. — Я рада, что ты наконец-то признался в своих чувствах. Честно говоря, я уже начала думать, что ты совсем глупый.       Он покраснел, но потом посмотрел на меня прямо. — Нет. Я не глупый. Я очень обрадовался, когда ты сказала, что Уилл меня... любит. Но я испугался. Всю жизнь мне все говорили, что это... ненормально. Любить человека своего пола. Что это... не правильно. И я не знал, что думать. — Любовь — это нормально, Майк, — сказала я, и мой голос был мягким. — Она не зависит от пола, или от цвета кожи, или от национальности. Она просто есть. И когда она настоящая, как у вас с Уиллом, это самое главное на свете.       Он слушал меня, и в его глазах я увидела, как страх медленно уступает место пониманию. И вдруг он резко обнял меня. Я замерла на секунду, а потом обняла его в ответ, прижимаясь головой к его плечу. Он всё ещё ребенок, — думала я. — Ребёнок, которого научили бояться собственного сердца. А теперь ему предстоит научиться быть смелым. Самым смелым для самого себя и Уилла, конечно.       Мы шли ещё долго. Наконец мы дошли до места, откуда пришли в эту Бездну — до рваного разлома в потолке Изнанки. Спуск был сложным. Мы помогали детям, передавая их из рук в руки, как по цепочке. Стив и Джонатан спустились первыми, чтобы страховать снизу.       Встав на платформу мы начали медленно и осторожно спускаться. Уилла страховал Майк, не отпуская его из виду ни на секунду. Когда пришла моя очередь, Стив страховал меня. Плечо ныло, и каждый рывок отдавался острой болью, но я держалась. Я держалась за его уверенный голос, который говорил: «Держись, Чарли, я тебя поймаю. Всегда».       Когда мы все слезли с вышки в Изнанке, мы начали помогать детям залезть в кузов грузовика. Они были тихие, послушные, как испуганные птенцы. Дастин взял рацию. — Шеф, ответь, приём! — крикнул он в динамик.       Раздался треск, и тут же голос Хоппера, сильный и ясный, прорвался сквозь статический шум, как маяк в бушующем море. — Я на связи. Как вы там? — Ну, безносый уродец концы отдал! — радостно выпалил Дастин, и в его голосе прозвучала вся детская радость победы, которую мы, взрослые, уже разучились чувствовать. — Мы снова в Изнанке, и дети с нами!       В рации на мгновение воцарилась тишина, такая густая, что я, казалось, слышала, как у всех замерло сердце. А потом голос Хоппера, уже не спокойный, а напряжённый, как струна, прорезал воздух: — Как остальные? Все целы?       Дастин замялся. Он бросил быстрый взгляд на меня, на перевязанное плечо, потом на Уилла с его окровавленной повязкой, и его обычная самоуверенность испарилась. — Эээ... ну, относительно всё нормально... — протянул он, и это «относительно» прозвучало тяжелее, чем тонна свинца. — Как там Оди и Чарли? — голос Хоппера стал ещё жёстче, и я поняла, что он догадался. Он всегда догадывался. Он слышал эту паузу, эту неуверенность в голосе Дастина.       Я быстро показала Дастину большой палец вверх, сжимая зубы от боли, которая снова напомнила о себе. Хопперу незачем сейчас знать о моих царапинах. Ему хватало других забот. — Всё в порядке! — крикнул Дастин в рацию, уже с большей уверенностью. — Как насчёт того, чтобы поставить музон? Уничтожим Изнанку раз и навсегда! В пекло этот адский пейзаж! — Понял тебя, — коротко ответил Хоппер, и в его голосе проскользнуло облегчение. Он поверил ему.       Стив сел за руль грузовика, я устроилась рядом с Робин на пассажирском сиденье. Она сразу же протянула мне бутылку с водой, и я с благодарностью выпила, смывая с губ пыль и привкус крови.       Мы ехали молча, и эта тишина была не напряжённой, а умиротворяющей. Мы были выжаты, как лимоны, измотаны до предела, но мы были вместе. Мы были целы. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо искажённые деревья и серую землю и думала о том, что скоро всё это исчезнет. Навсегда. И вдруг сбоку засигналили и показались фары. Я прищурилась. Нас обгоняла машина. За рулём был Мюррей, а рядом — Хоппер. — Клоуны, — усмехнулся Стив, но в его усмешке не было злости, только усталая нежность. — Едете, так и едьте.       Они опередили нас и, не сбавляя скорости, влетели в зияющий разлом, который вёл в наш мир. Мы последовали за ними. И вот мы снова в Хоукинсе. В настоящем, реальном Хоукинсе. Это было так странно, будто мы вернулись из долгого, страшного путешествия в другую страну. И тут, прямо перед МАК-ЗИ, я увидела её. Машина Мюррея. Она стояла поперёк дороги, точно так же, как в видении Майка. — Тормози! — закричала я, и мой голос был пронзительным, полным ужаса, который я не смогла сдержать.       Стив резко нажал на педаль, но было поздно. Мы наехали на растяжку. Шины с визгом лопнули, и машину занесло. Она крутанулась раз, другой и остановилась, косо перекрыв дорогу, её нос упёрся в столб. В ушах звенело от визга тормозов и от собственного крика.       Нет. Только не это. Это просто совпадение. Это не может быть. Мы его убили. Джойс отрубила ему голову. Это просто совпадение.