Да, я сбежал…

Палладиуму как никогда то́шно, то́шно от себя же. Бедный Авалон, смотреть в его глаза, полные любви, физически больно для эльфа. И он не смотрит, хватается за лацканы пиджака и прячет лицо в изгибе шеи. Он так о многом смолчал, не рассказав ничего из своего прошлого. Как в шесть лет встретил мальчика, как полюбил его, как его сердце разрывалось от боли, когда этот самый мальчик, уже повзрослевший, приходил весь в ранах. Он не рассказал, как был свидетелем падения стольких государств и планет, как его собственные руки были по локоть в крови, не от того, что помогал, а от бездействия, от того, что просто смотрел и не вмешивался. Палладиум чувствовал, как тепло Авалона обжигает его. Тепло, которого он не заслуживал. Он – наблюдатель, вечный свидетель чужих трагедий, лишь изредка позволявший себе небольшие радости, которые всегда заканчивались пеплом на руках. Авалон – чистый, светлый. Как он мог позволить себе осквернить его своим присутствием, своим прошлым, своим безразличием? Молчание стало единственным спасением, тюрьмой, где обитали демоны прошлого, и щитом, возведённым от боли и необходимости оправдываться. В горле застревали слова, превращаясь в ком, готовый взорваться в любой момент. Авалон, словно со́лнце, освещал всё вокруг своей любовью, любовью, которую Палладиум, как проклятие, не имел права принять, но принял. Он чувствовал себя недостойным, запятнанным прошлым, слишком сломанным, чтобы быть рядом с таким чистым созданием. Он не хотел делиться своими кошмарами, не хотел, чтобы любовь в глазах Авалона сменилась ужасом или отвращением. Лучше пусть он останется в неведении, думает, что Палладиум – просто немного странный эльф, странный даже для себе подобных. Однако молчание становилось всё тяжелее. Каждое объятие, каждый поцелуй – нож, вонзающийся в его собственное сердце. Он видел в Авалоне отражение той невинности, которую когда-то потерял, той веры в добро, которая в нем давно угасла. И чувствовал себя предателем, укравшим чью-то чужую мечту. В его голове роились голоса – жертв, свидетелей, палачей. Все они шептали ему о его ничтожности, о его неспособности изменить что-либо. И чем крепче Авалон прижимал его к себе, тем громче становился этот хор. Палладиум знал, что рано или поздно ему придется рассказать правду. Но он оттягивал этот момент, цепляясь за последние мгновения счастья, как утопающий за соломинку. Ведь после правды не останется ничего, кроме пепла и одиночества. Палладиум судорожно вздохнул, чувствуя, как Авалон слегка поглаживает его спину. Этот жест должен был успокоить, но лишь усиливал внутреннюю бурю. Он боялся прикосновений, боялся, что его оттолкнут, как только узнают, кто он есть на самом деле. Он – ходячий архив боли, свидетель бесконечных войн и предательств, а вовсе не загадочный эльф, ищущий уединения в тихом уголке мира. Он попытался высвободиться из объятий, но Авалон лишь крепче прижал его к себе. – Что-то не так? – прошептал он, и этот вопрос прозвучал как обвинение. Палладиум зажмурился, силясь удержать рвущиеся наружу слова. – Всё хорошо, – выдохнул он, зная, что это ложь, – просто устал. «– Устал от себя, от своего прошлого, от вечной необходимости недоговаривать», – продолжил про себя Палладиум. – Ты можешь мне доверять, – тихо произнес Авалон, всматриваясь в его лицо. – В этих словах была такая искренняя вера, такая обезоруживающая нежность, что Палладиум чуть не сломался под их тяжестью. Палладиум хотел всё рассказать, вывалить на Авалона весь груз своей вины, но страх парализовал его. Он ухватился за соломинку, за крошечный шанс отсрочить неминуемое. – Мне нужно время, – прохрипел он, – просто дай мне немного времени. – Авалон кивнул, и Палладиум почувствовал, как его сердце сжалось от вины. Знал ведь, что время не решит ничего, а лишь усугубит ситуацию, но он не мог иначе. Он был слишком слаб, слишком напуган, чтобы встретить правду лицом к лицу. Он предпочел бы остаться в своей клетке молчания, даже если эта клетка медленно убьёт его. Авалон поднял возлюбленного на руки, и, обернувшись на толпу фей, решил зайти в Алфею с учительского крыла. Вернув беглеца обратно в лазарет, паладин уложил на кровать уже уснувшего эльфа и, поцеловав его в лоб, покинул помещение. Оставшись один в тишине лазарета, Палладиум провалился в беспокойный сон. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: разрушенные города, лица умирающих, собственная безжизненная рука, протянутая к ним в бесполезной попытке помочь. В его снах не было спасения, лишь вечное повторение трагедий, свидетелем которых он стал. Он метался в кровати, хрипя и бормоча бессвязные фразы, слова, которые никогда не осмеливался произнести вслух. Валтор притянул его к себе, обхватил талию и поймал руку, вовлекая в танец. Под ногами догорает город, пока они танцуют в небе. Капюшон лишь чудом держится на голове, скрывая в тени рыжину волос и грусть медовых глаз. – Сего́дня нашёл то, что искал? – спрашивает Палладиум, и Валтор кру́жит того в воздухе. – Частично, – улыбается мужчина, приближая лицо и целуя кончик вздёрнутого носа. Палладиум кивает, взглядом скользя по разрухе. Крики людей в городе стихли, уступая место потрескиванию догорающих зданий. Эльф закрывает глаза, позволяя Валтору вести его в та́нце над пепелищем. Это не первый и не последний город, обраще́нный в прах. И всегда рядом с Валтором он чувствовал себя в безопасности, как ни парадоксально. Валтор – воплощение силы и решимости, которых ему всегда не хватало. Он никогда не задавал лишних вопросов, принимал его таким, какой он есть – сломленным, уставшим, равнодушным. Их танец – это призрачный вальс на костях прошлого, признание в том, что они оба родились без своего права на счастье. Пробуждение было мучительным. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а в душе царила прежняя тоска. Он лежал в кровати, глядя в потолок, и пытался вспомнить сон, ускользающие образы Валтора и разрушенного города. Палладиум чувствовал себя разбитым, словно его вывернули наизнанку. Сон не принес облегчения, лишь усилил чувство вины и страха. Он посмотрел на свою руку, всё еще ощущая на ней прикосновение Валтора. Это был его секрет, та сторона его души, которую он никогда не покажет Авалону. Он поднялся с кровати, чувствуя себя предателем. Каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд – ложь. Он не заслуживал Авалона, его любви, его веры. Он был лишь призраком прошлого, застрявшим в настоящем, обреченным повторять свои ошибки снова и снова. Но он не мог уйти, не мог отказаться от этого короткого мгновения счастья, которое так щедро подарил ему Авалон. Он будет цепляться за него, пока всё не рухнет, пока правда не уничтожит их обоих. – Вы чувствуете себя лучше, профессор Палладиум? – из тени выходит Гриффин. Она пододвигает к себе стул и присаживается напротив преподавателя. – Да, вероятно, что да, – слабо улыбается Палладиум, кусая щеку изнутри; ложь, какая отвратительная ложь. – Однако Ваш вид говорит об обратном, – ведьма оценивающе скользит по застывшей на кровати фигуре и, хмыкнув своим мыслям, откидывается на спинку стула. – Эх, маленькая, глупая ведьмочка, годы всё же не жалеют никого, да? – тихо хмыкает эльф, садясь на кровати. – Откуда Вы... – Гриффин подаётся вперёд, готовая подскочить на месте, но Палладиум прикладывает палец к губам, и женщина вновь опускается на стул. Лёгким взмахом руки эльф устанавливает сферу, что переливается серебром, а после теряет свой цвет. – Он всё-таки подправил твои воспоминания, – грустно смеётся мужчина. Он смотрит на взрослую женщину, а видит перед собой всё ту же молодую, амбициозную ведьму. – Профессор Палладиум... – А я по́мню, как ты смело называла меня Пе́лом или братом, – улыбаясь, перебивает мужчина. – Но как же... – Гриффин словно впервые видит перед собой эльфа, неверяще прижимая руку в перчатке к губам. – А я все эти годы боялся, что ты всё расскажешь Фарагонде, – хмыкает Палладиум и подаётся вперёд, – а он просто стёр меня из твоих воспоминаний. – Палладиум, но я не понимаю, – хмурится ведьма. В её молодости... мысли не сходятся между собой. – В моей молодости я не могла быть знакома с тобой, пусть и не так долго я была с Валтором заодно, но там, помимо меня, была лишь тень... – Гриффин шокированно смотрит на мужчину, что кивая просит продолжить. – Тень, что обладала настолько сильной природной магией, что оставляла небольшую цветочную поляну среди обломков... – Какое твоё любимое заклинание, глупая ведьмочка? – тихо смеётся мужчина, с теплотой смотря на женщину. – То, что заставляет появи́ться поле ярких цветов, – мягко улыбается женщина. Палладиум вздохнул, прикрыв глаза. Воспоминания, словно старые фотографии, всплывали в его голове, обжигая и бередя душу. "Он стер не только тебя, Гриффин. Он стер целую эпоху, целую жизнь". Эльф вновь посмотрел на женщину, в чьих глазах плескалось смятение и удивление. – Валтор был мастером манипуляций, – тихо проговорил Палладиум. – Он умел стирать, подменять, создавать ложные воспоминания. Ты была лишь пешкой в его игре, Гриффин. Как и многие другие. Поляна цветов среди разрухи... это был его способ показать, что даже в самой темной душе есть место для красоты. Но это была лишь иллюзия, обман. Гриффин молчала, переваривая услышанное. Она чувствовала, как рушится привычная картина мира, как трескаются устоявшиеся убеждения. Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть с себя пелену лжи. – Зачем ты мне это рассказываешь? – наконец спросила она, глядя в глаза Палладиуму. – Почему сейчас? – Потому что... – прошептал эльф, – потому что бояться тебя перестало иметь смысл, – он поднялся, поднял руку и четко проговорил заклинание, то, что должно было снять блок с воспоминаний. Сфера вспыхнула ослепительно белым светом, и Гриффин зажмурилась, чувствуя, как её сознание заполняется забытыми образами, чувствами, эмоциями. Перед её глазами пронеслись картины прошлого: встречи с Валтором, совместные планы по захвату власти, борьба с Фарагондой и, конечно же, он – Палладиум, молодой, дерзкий, загадочный эльф. Всё – их встречи в прошлом, их дружбу, его боль и молчание. Она вспомнила его медовые глаза, его ироничную улыбку, его прикосновения, полные тепла и заботы. Вспомнила, как он не раз спасал ей жизнь, когда они с Валтором возвращались едва живые. Вспомнила их общий секрет – поляну цветов, которую они создавали вместе, как символ надежды в мире, поглощенном тьмой. Гриффин открыла глаза, полные слез. Она смотрела на Палладиума и видела не просто старого эльфа, а друга, союзника, которого потеряла много лет назад. Она хотела подойти к нему, обнять его, сказать, как сильно она сожалеет о том, что забыла его. Но она не могла пошевелиться, словно корни держали её на месте. Чувство вины и сожаления обрушилось на неё с такой силой, что она едва могла дышать. – Я... я всё вспомнила, – прошептала она, с трудом поднимая взгляд на Палладиума. – Прости меня. Прости за то, что я забыла тебя, за то, что предала нашу дружбу, за то, что позволила Валтору манипулировать мной. Палладиум устало улыбнулся, ощущая, как тяжелый груз немного отпускает его. Он больше не был одинок в своих воспоминаниях. Рядом была хотя бы одна живая душа, которая знала правду. – Ты ни в чём не виновата, Гриффин, – мягко сказал он. – Валтор был силён. Он умел подчинять себе людей. Главное, что ты вспомнила.