🖤Убей меня нежно

Джоана проводила мужа на работу. И покончив с завтраком Чонгук приступил к мытью посуды. Со стороны он выглядел спокойным. Слишком спокойным. Только желваки время от времени напрягались, и тогда на секунду становилось видно, как внутри не утихает ураган эмоций. С Джином они больше не разговаривали. И дело было даже не в словах. А в том, что повисло между ними после признаний. Чонгук держался ровно, спокойно, почти равнодушно, изо всех сил пряча то, что на самом деле кипело внутри. Злость. Обида. И эта удушающая, унизительная ревность, от которой хотелось выть. Мысли упрямо возвращались к Тэхёну. К тому, что могло происходить за закрытой дверью спальни несколько лет назад. Воображение, будто назло, рисовало сцены, которые он совсем не хотел видеть, но не мог остановить. Покорный, податливый Тэхён, готовый сделать всё, что угодно, чтобы приносить удовольствие своему хёну. Он смотрит снизу вверх с этим тихим, обжигающим доверием. С готовностью подчиняться из глубокой потребности. Отдать контроль тому, кому безгранично верит. И Джин, уверенный, знающий, как подчинять, стирать границы, так, чтобы жестокость переставала быть болью и превращалась в острое, пульсирующее удовольствие, разжигать пламя страсти настолько, что это было способно выбить из реальности и отключить мозги, оставляя лишь животное возбуждение. Он держал эту грань уверенно. И именно это делало всё между ними таким опасно притягательным — ощущение, что тебя ведут по самому краю. Насколько же хорошо у него это получалось, раз Тэхён возвращался за этим снова и снова. Возвращался не потому, что не мог иначе, а потому что хотел оказаться в этом состоянии. Открытым до предела, беззащитным в своём доверии. Это была беспорно близость, в которой слишком много огня, слишком много откровенности, слишком много того, на что Чонгук не имел права даже смотреть, не то что чувствовать. Тэхён не жаловался. Не просил остановиться и был готов на всё, что с ним делал Джин, а значит ему всё нравилось. И от этих образов Чонгуку становилось по-настоящему тяжело. Ревность жгла изнутри, разрастаясь, переплетаясь с чем-то ещё более тёмным, почти постыдным: с желанием оказаться на месте Джина. Чонгук помнил прекрасно, предпочтения Тэхёна в постеле. Помнил, как он и с ним становился покорным и податлевым, готовым на любые эксперименты. Терпел, проглатывая собственный дискомфорт. С повязкой на глазах и связанными руками он оставался полностью во власти чужих приказов. Воспользовался, когда у Чонгука мозги кипели и он не соображал, чтобы воплатить то, чего был лишён после разрыва с Джином. Тэхён потом сказал, что ему не нравится боль. Лжец. Алекс говорил правду. Чонгук теперь как никогда понимал, что он получал от этого своё извращенное ненормальное наслаждение. Ему нравилось вставать на колени перед кем-то сильнее и опаснее него. Нравилось поднимать взгляд снизу вверх и видеть в ответ не нежность, а голод — дикий, сдерживаемый из последних сил. Ему нравилось, когда его берут силой, а не нежничают. Нравилось, видеть, что зверь хочет его растерзать и отрахать одновременно. Это его заводило. И от этого понимания становилось по-настоящему больно. Потому что теперь Чонгук не видел в их близости той любви, той тихой нежности и душевной связи, которые, как ему казалось, зародились между ними. Воспоминания, которые раньше грели, теперь вызывали только лишь отвращение. Тэхён не доверял ему так, как доверял Джину. С Чонгуком он мог быть мягким, мог уступать, мог позволять вести, но всегда оставлял внутри что-то своё, нетронутое, настороженное. Он откликался, но не раскрывался до конца. Поддавался, но не растворялся. Между ними всегда оставалась тонкая, почти незаметная граница, которую Тэхён не позволял переступить. А с Джином этой границы, похоже, не было. И именно это ломало сильнее всего. Не сама страсть. Не прошлое. А осознание, что кому-то другому Тэхён доверял глубже, темнее, без остатка, так, как Чонгуку он себя никогда не отдавал. Чонгук чувствовал себя использованной тряпкой. Потому что Тэхёну нужен был не он. Не его чувства, отношения и тем более не любовь. А зверь внутри него. Необузданный в своей ненависти к вампирам, жестокий, но жаждущий власти и подчинения. Поэтому, когда зверь внутри Чонгука наконец успокоился, от него просто избавились. Похоже, Чонгук оказался недостаточно хорош, как Джин. Недостаточно умел завести так, чтобы мозги текли от желания. Раз хватило всего одного гона, одного короткого безумия, чтобы больше не захотеть повторения. Ну конечно. Чонгук с горькой усмешкой осозновал, что пока Тэхёну нужен был кто-то, кто подавит, удержит, направит жёстко и уверенно он, со своей неуместной нежностью, со своим желанием беречь, любить, быть рядом по-настоящему, поспешил поверить, что между ними было нечто большее, чем просто совпадение нужд в момент слабости, и тут же сделал его своей парой. Тэхён знал, что это временно. Метка заживёт. Знал, и всё равно позволил. Позволил подойти ближе. Позволил поверить. Позволил оставить на себе след, который для Чонгука значил куда больше, чем просто жест близости. Он просто манипулировал им, воспользовался уязвимым моментов, бесчувственно, как настоящий первородный вампир. Чонгук с отвращением вспоминал тот момент близости, когда собственные инстинкты вышли из-под контроля. Когда желание стало таким острым, таким навязчивым, что он почти умолял укусить себя. Теперь он понимал, откуда это взялось. Чёртов препарат. Химия, искусственно вывернувшая его природу наизнанку, усилившая потребности до предела, сделавшая его реакции предсказуемыми, удобными… выгодными для вампира. Тэхён превратил его в инструмент, способный удовлетворять все его потребности, извращая саму суть его природы химией. А потом просто избавился, отдав тому, по которому все ещё скучал. К тому, с кем его связывало не искажённое препаратами притяжение, а та самая глубокая, тёмная связь, к которой Чонгук всё это время безнадёжно ревновал. И от этого осознания внутри оставалась только голая ярость, вперемешку с горечью и унижением. Чонгук с силой сжал край столешницы, пытаясь заземлиться, вернуться в реальность, где есть только холодная вода, чистая посуда и тишина, в которой никто не произносит имя Тэхёна вслух. Но легче не становилось. Джоана всё это время молча наблюдала со стороны, делая вид, что занята делами, но на самом деле не упуская ни одного взгляда, ни одного тяжёлого выдоха Чонгука. Она видела, как он пытается держаться, как сжимает челюсть, как уходит в себя, будто внутри него шторм, который он отчаянно не выпускает наружу. Когда они закончили с кухней и вернулись в гостиную, она мягко коснулась его руки. — Присядь со мной, — тихо сказала она, уже устраиваясь на диване. Чонгук замер на секунду. Последнее, чего ему хотелось — это разговоров. Слова сейчас казались чем-то тяжёлым, неподъёмным. Он не хотел вываливать на неё всё это — свою злость, ревность, унижение. Не хотел ранить единственного человека, к которому в нём всё ещё жило что-то тёплое и чистое. Но отказать он не смог. Джоана выглядела по-настоящему взволнованной. В её глазах не было любопытства — только тревога и тихая, упрямая забота. Она видела, что с ним что-то происходит. И не собиралась делать вид, что всё нормально. Чонгук медленно подошёл и опустился на край дивана, оставляя между ними небольшое расстояние, будто даже сейчас боялся задеть её своей внутренней бурей. Он уставился в пол, сцепив пальцы в замок, и впервые за долгое время почувствовал, как тяжело ему просто сидеть рядом с кем-то, кто действительно переживает. Джоана не торопила его. Не задавала вопросов сразу, не давила. Просто сидела рядом, чуть повернувшись к нему, так, чтобы видеть его лицо, если он вдруг решит поднять взгляд. Несколько секунд в комнате слышно было только тиканье часов да приглушённый шум улицы за окном. — Джин мне всё рассказал, — сказала она наконец. — И я вижу, как то, что ты узнал, ранило тебя. Не хочешь об этом поговорить? Чонгук резко поднял на неё глаза. Растерянный, почти ошарашенный взгляд. В голове не укладывалось. Как можно слышать правду о тёмном прошлом собственного мужа… и продолжать его любить? — Вы… знаете?.. — неуверенно переспросил он, голос вдруг стал ниже, осторожнее. — Про Джина и Тэхёна? Слова дались тяжело, будто он произносил не имена, а что-то запретное, горькое на вкус. Джоана выдержала его взгляд. В её глазах не было ни осуждения, ни стыда — только усталое, тихое понимание. — Я знаю достаточно, — мягко ответила она. — Больше, чем мне хотелось бы знать. Чонгук смотрел на неё так, будто видел впервые. — И вы… просто… — он запнулся, не находя подходящего слова. — Просто приняли это? Уголки её губ тронула печальная улыбка. — Нет. Не «просто». Мы много разговаривали. Иногда спокойно. Иногда сквозь слёзы, — она на секунду отвела взгляд, словно видела перед собой те дни. — Он рассказал мне обо всём после срыва. Когда пришёл в себя… и всё-таки вернулся домой. Джоана сделала паузу, собираясь с мыслями. — В тот день Тэхён приезжал к нам. Мы тогда познакомились впервые, — продолжила она уже тише. — И я сразу почувствовала, что между ними есть что-то, чего я не понимаю… но что невозможно не заметить. Медленный выдох сорвался с её губ. — Джин тогда был совсем не в себе. Потерянный, на грани, будто готовый сорваться в любую секунду. Я пыталась до него достучаться, правда пыталась… но он смотрел сквозь меня. А Тэхён... Он оказался единственным, кого Джин вообще слышал в тот момент. В её голосе не было ревности, только старая, пережитая боль. — Джин тогда кидался на меня, словно не узнавал. В глазах была пустота и ярость. А Тэхёну удалось его остановить. Я видела это собственными глазами. Как он взял его лицо в ладони и заставил смотреть только на себя, говорил с ним тихо, твёрдо… и Джин постепенно начал приходить в себя. Она опустила взгляд на свои сцепленные пальцы. — В тот момент мне стало ясно, что между ними было что-то большее, чем просто дружба. Такое не возникает из ниоткуда. Чонгук слушал молча, не перебивая, но с каждым её словом внутри него всё сильнее поднималось горячее, неконтролируемое чувство. Ревность не просто царапала , она медленно разъедала изнутри, смешиваясь с болью, непониманием и какой-то унизительной, жгучей обидой, от которой хотелось одновременно и кричать, и замолчать навсегда. — Значит… вы всё знали, — хрипло произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно дрогнула надломленная нота. — И всё равно остались рядом с ним? Это был не упрёк. Скорее попытка понять то, что не укладывалось в его собственные представления о любви, верности и предательстве. Джоана не обиделась. Она будто ждала этого вопроса. — Я осталась не потому, что мне было не больно, — тихо сказала она. — И не потому, что мне было всё равно. Я осталась, потому что увидела, как сильно он сам себя ненавидит за это. Иногда человек делает ужасные вещи не из жестокости…- Она отвела взгляд, собираясь с силами. — Джин рассказал мне всё. И это не была любовь. Не романтика. Не “чувства”. Он рассказал, что именно делал… и я его не оправдываю. Да и он сам собой не гордится. А что касается срыва. В тот день он был не в себе. Ты ведь знаешь, кем он является. Хищником. А я — человек. Даже если любимый человек… в таком состоянии я для него всё равно оставалась добычей. Её голос дрогнул, но она не остановилась. — И именно тогда Тэхён стал для него якорем. Тем, кто смог вытащить его из этой бездны. Вампиры могут сорваться. Инстинкты полностью берут верх. Это не делает случившееся правильным… но помогает понять, как это вообще стало возможным. Она медленно выдохнула. — Мне пришлось это понять. И принять. И то, что было между ним и Тэхёном. И этот срыв. Потому что я его люблю. А он любит меня, не смотря ни на что. Чонгук долго молчал. Смотрел куда-то мимо неё, в точку на стене, но на самом деле внутрь себя, туда, где всё уже горело. — Любит… — тихо повторил он, будто пробуя это слово на вкус и находя в нём только горечь. — А Тэхён, похоже, любит Джина. Он сжал губы, чувствуя, как внутри что-то рассыпается на мелкие осколки. — Простите… — добавил он глухо. — Я не пытаюсь вас задеть. Просто… мне сложно уложить это в голове. Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя собственные мысли. Перед глазами то и дело всплывала картинка: обезумевший хищник, потерявший контроль набросился на любовь всей своей жизни, видя в ней только свою добычу, которую хотелось растерзать и убить. А Тэхён, к которому он не питал нежных чувств, а только использовал всё это время стал его спасительным якорем. Разве это не что-то жестокое в своей иронии? Чонгуку стало физически дурно от этой мысли. Что же чувствовал тогда Тэхён, раз всё бросил и примчался к своему хёну вытаскивать его из этого безумия на глазах у той, кто стала причиной их разрыва? Страх? Ответственность? Или… что-то, от чего Чонгуку хотелось вывернуть себя наизнанку? Потому что это не было похоже на равнодушие. В это было что-то до отвращения неправильное. -Какой он был с вами?- не выдержав, спросил Чонгук, желая знать подробно. Было ли заметно по Тэхёну, эти трепетные чувства к своей хёну. Эта забота, нежность, любовь? Джоана ненадолго замолчала, будто собирая по кусочкам воспоминание, к которому до сих пор больно прикасаться. — Он приехал очень быстро… — тихо начала она. — Словно уже был на полпути, когда всё случилось. Даже не разувшись, сразу поднялся наверх — туда, где я заперлась в комнате. Джин в это время оставался внизу и уговаривал меня выйти, но я слышала в его голосе не только его… Там было что-то ещё. Голод. Рваный, звериный. Она сжала пальцы, будто снова ощущала холод дверной ручки под ладонью. — Тэхён сначала увёл его на кухню. Я слышала только обрывки. Звуки ударов, его голос, спокойный, но твёрдый. А потом он вернулся ко мне и попросил не выходить, пока Джин не придёт в себя. Она сглотнула. — У меня была истерика. Меня трясло так, что я не могла даже нормально говорить. Я боялась не только за себя… я боялась за Джина. За то, что он уже не сможет вернуться. Что в нём останется только это. Её голос стал мягче, теплее, когда она заговорила о Тэхёне. — Тэхён тогда… был очень собранным. Спокойным, но не холодным. Он говорил быстро, но уверенно. Сказал, что всё будет хорошо. Что Джин справится. Что он поможет. Она на секунду прикрыла глаза, будто снова увидела ту комнату. — Мы вместе спустились в гостиную. Джин сидел на диване. Уже не метался, но всё ещё был… не собой. Когда он увидел меня, его снова дёрнуло. Эти глаза… — она тихо выдохнула. — Красные. Пустые. Я до сих пор их помню. Пауза повисла тяжёлой тенью. — И вот тогда Тэхён встал между нами. Буквально. Закрыл меня собой. Подошёл к нему близко, очень близко… и заставил смотреть только на него. Её голос стал почти шёпотом. — Он говорил с ним ровно, но так, что невозможно было не слушать. Просил дышать. Медленно. Повторял, что я не добыча. Что я его жена. Что он меня любит. И что Джину нужно сфокусироваться на этом чувстве, а не на голоде. Она слабо улыбнулась, но в глазах блеснули слёзы. — И это сработало. Я видела, как в глазах Джина что-то меняется. Как уходит этот дикий блеск. Как он снова начинает видеть… не добычу. А меня. Она опустила взгляд на свои ладони. — В какой-то момент он просто закрыл лицо руками. И заплакал. А Тэхён всё это время стоял рядом. Держал его. Не давил. Просто был там… пока он возвращался обратно к себе. А потом они собрались и он увёз его к себе в центр на обследование. Джин вернулся домой уже с заметным улучшением и тогда мы смогли поговорить обо всём, что случилось. Чонгук молчал, но внутри него слова гремели так громко, что заглушали всё вокруг. Он провёл рукой по волосам и зажмурился на секунду. Смотреть в глаза тому, кто может убить… и всё равно говорить с ним спокойно… Нужно или быть безумным… или знать его так, как никто другой. Тэхён напоминал Джину, кого тот любит. Напоминал, что перед ним не добыча, а жена. Что есть чувства сильнее голода. Но кто тогда напоминал самому Джину кто Тэхён для него? Кем нужно быть, чтобы в такой момент тебя слушали? Чтобы на тебя смотрели, когда мир распадается на инстинкты и кровь? Чонгук, как никогда себя чувствовал лишним в чьей-то слишком глубокой, слишком старой связи. Рядом с ним Тэхён был другим. Осторожным. Сдержанным. Будто всё время оставлял внутри что-то запертым. Будто не позволял себе провалиться до конца. А с Джином… он заходил туда, где стирается грань между страхом, болью и доверием. И как бы Чонгук ни пытался это отрицать, именно там была связь, до которой он так и не дотянулся. Не потому что не хотел. А потому что его туда просто не пустили. Чонгук поднял взгляд на Джоану. В эти понимающие, тёплые глаза. В этот блеск и вдруг понял, что в этом доме он всё ещё остаётся единственным деликатесом. Он слишком хорошо понимал, что такое срыв. Знал, как быстро в глазах гаснет человек и остаётся только инстинкт. И если это уже случалось однажды значит, может случиться снова. И этого нельзя было допустить. Потому что Чонгук больше не готов мириться с тем, чтобы оставаться чьей-то закуской. Он будет бороться. И он разорвёт на части лобового, кто посмотрит на него, как на желанную добычу. Мысль была тёмной. Жёсткой. Но в ней впервые за всё время было не бессилие, а желание взять свою жизнь под контроль. Только вот Джоану пугать он не хотел. Она смотрела на него с заботой, как на равного себе, а не опасного. И Чонгук изо всех сил удержал всё это хищное, острое, готовое к бою глубоко внутри. — Я хочу уйти, — сказал он спокойно, но в голосе звучала та самая решимость, которая не нуждается в одобрении. Он смотрел на Джоану прямо, не пряча взгляд. Внутри всё ещё жгло, но поверх боли легла холодная ясность. Оставаться здесь значит и дальше оставаться в роли добычи. Пусть даже формальной. Он больше не хотел жить в ожидании чужого срыва. — Это не из-за вас, — добавил он мягче. — И не потому, что я злюсь. Просто… мне нужно быть там, где я почувствую себя свободным. Я хочу найти свой путь. Слова дались трудно, но он не отвёл взгляда. В нём не было обвинения. Только усталость человека, который наконец признал, что дальше так нельзя. Джоана не перебила его. Не попыталась остановить, не стала уговаривать остаться. Она просто смотрела на него долго, внимательно, так, будто видела не только то, что он сказал, но и всё, что он так и не смог произнести вслух. В её взгляде не было ни обиды, ни упрёка. Только тихое, взрослое понимание. Она медленно кивнула. — Я понимаю, — мягко сказала она. И в этих словах не было пустой вежливости. Она правда понимала: что иногда человек уходит не из злости, а чтобы не сломаться окончательно. Что бывают дома, в которых тепло… но дышать всё равно трудно. Джоана поднялась следом, не приближаясь слишком близко, оставляя ему пространство для выбора, границы, контроля. — Спасибо, что сказал это честно, — добавила она тихо. — И что не ушёл молча. На её губах появилась слабая, грустная улыбка. — Ты имеешь право выбирать, где тебе будет хорошо. И в этом было больше заботы, чем в любых попытках удержать. Чонгук с трудом удержал дыхание ровным. Горло сжало так, что любое лишнее слово могло предательски сорваться дрожью. Почему именно она? Почему именно эта женщина — мягкая, уязвимая, живущая среди существ сильнее и опаснее себя стала для него чем-то родным? Она выбрала остаться рядом с тем, кто однажды мог её уничтожить. Не из слабости — из любви. Смогла понять и простить. Из силы. Которой у Чонгука не было. И именно поэтому он должен был уйти. С Джоаной он хотел попрощаться с теплом. С благодарностью. А вот с Джином — нет. Чонгук слишком зол на него, слишком ранен правдой, слишком ревнует Тэхёна к нему, и ненавидит за то, что он с ним сделал, чтобы оставаться здесь и делать вид, что сможет однажды понять и принять. Поэтому лучше уйти сейчас. Молча. Сохранив хотя бы ту хрупкую грань уважения, которая ещё не успела окончательно рухнуть. — Спасибо вам, — сказал он тихо. Голос всё же дрогнул, и он отвёл взгляд в сторону. — За то, что… были добры ко мне. Даже когда не обязаны были. Слова выходили неровно, будто он давно разучился говорить о тёплом вслух. — И за то, что рассказали всё честно. Это… важно. Правда важно. Он коротко кивнул, как будто ставил точку, прежде чем эмоции возьмут верх. На прощание он осторожно, почти неловко коснулся её плеча, в жесте, похожем на благодарность. -Берегите себя. Джоана не отстранилась, когда он коснулся её плеча. Наоборот, накрыла его руку своей, тёплой, чуть дрожащей. — И ты себя, — тихо ответила она. В её голосе не было наставлений, не было попытки удержать. Только простая, искренняя забота, от которой становилось труднее дышать. Она смотрела на него снизу вверх, не как на гостя, а как на кого-то, кто однажды случайно стал частью её сердца. — Я рада, что ты появился в нашей жизни, даже если ненадолго, — сказала она с грустной, но светлой улыбкой. — То, что они сделали с вами жестоко. И я благодарна тебе… за то, что ты всё ещё умеешь чувствовать. Даже не смотря на то,через что они заставили тебя пройти. Джоана сделала маленький шаг назад, давая ему пространство уйти без тяжести вины. — Здесь тебе всегда будут рады, — добавила она тихо. — Но я понимаю, почему ты решил уйти. Я бы тоже так поступила на твоем месте. В её глазах блеснули слёзы, но она не позволила им пролиться. Она просто стояла и смотрела ему вслед с теплом, которое не пыталось удержать, а только провожало.