🖤Убей меня нежно

-Сколько можно ждать, когда твой доктор заговорит?- Юнги говорил сбивчиво, слова ломались о дыхание, которое уже давно не подчинялось ему. Пальцы сильнее впились в чужие плечи, будто он пытался удержаться не только физически, но и внутри себя — между реальностью, обязанностями и этим моментом, который затягивал слишком глубоко. Чимин ответил взглядом, потемневшим, сосредоточенным, и глубоким толчком, от которого у Юнги перехватило воздух. — Потом… — выдохнул он почти беззвучно, уже не зная, к чему именно это относится. Слишком был погружен в ощущения, пытаясь двигаться в нужном ритме, желая слышать не разговоры, а только горячие стоны из уст омеги. — Если он не заговорит, мы не можем больше тянуть время… — голос Юнги дрогнул, сбился, но в нём звучало упрямство. — Нам нужен доступ к информации. Как можно скорее. — Тэхён сделает то, что нам нужно, — ответил Чимин, и в его голосе была та самая уверенность, которая сейчас одновременно успокаивала и раздражала. — Доверься мне, котёнок. Я знаю его с детства. — Знаешь его с детства, а слабое место так и не нашёл, — с глухой ревностью проговорил Юнги. Даже в те редкие моменты близости, когда Чимин был рядом, когда казалось вот он, только его, целиком, без остатка, — Юнги не мог вытравить из головы мысль о том, что когда-то между ним и доктором было что-то своё, особенное, недосказанное. Может, дело было в том, что Тэхён казался ему красивее. Утончёнее. Как будто созданным для Чимина куда больше, чем он сам — уставший, жёсткий, с вечно сжатой челюстью и головой, забитой обязанностями, долгами и постоянным страхом за свою стаю. А может, его пугало другое. Что, защищая друга с такой яростью, Чимин на самом деле всё ещё защищает не только его жизнь, но и что-то из прошлого. Что-то, что Юнги не сможет у него отнять. Его задевало собственное раздражение, но сдерживать его больше не получалось. Всё стало слишком сложным. К тому же Чонгук, очевидно, под влиянием препарата, и с промытыми химией мозгами не подпускал к доктору никого. Охранял так, будто тот был ценнее всей операции. И это сводило Юнги с ума. Он был на пределе. Тревога росла с каждым днём, не отпускала ни днём, ни ночью. Даже сейчас, в момент, когда тело отзывалось на близость, мысли всё равно рвались туда, к закрытой комнате, к недосказанностям, к ощущению, что время уходит. Юнги устал ждать. Ему хотелось всего и сразу. Чтобы доктор дал всю информацию, которая им нужно. Чтобы Чонгук избавился от своей зависимости, чтобы Чимин прекратил его защищать. И им наконец удалось упечь мерзавца в тюрьму. — Мы кормим его, прячем, рискуем… а он молчит, — выдохнул Юнги, прижимаясь ближе, злясь и всё равно ища такое необходимое для него тепло. — Сколько ещё ждать? Чимин не стал спорить. Его ладонь медленно скользнула по щеке Юнги. Мягко, успокаивающе, словно он хотел стереть все тревожные мысли. Губы опустились ниже, к шее, к груди, оставляя за собой горячую дорожку прикосновений. Он не останавливался, не разрывал близость, удерживая единый ритм, в котором Юнги постепенно терял способность думать и снова начинал просто чувствовать. Поцелуи легли на плечо омеги. Неторопливые, глубокие, заставляющие его на мгновение провалиться в ощущения, где не было ни ревности, ни сомнений, ни прошлого. — Он заговорит, — тихо повторил Чимин, возвращаясь к его шее. Его дыхание обжигало кожу, губы едва касались, дразняще медленно. — Ему нужно время. Он поднялся выше, коснулся губами мочки уха и слегка прикусил, не больно, а скорее напоминая, что он здесь, рядом. — Доверься мне, котёнок… — выдохнул он уже тише, шепча в ухо. — Я готов землю грызть, чтобы добиться ваших прав, если это сделает тебя хоть немного счастливее. Его пальцы переплелись с руками Юнги, мягко поднимая их над головой, удерживая крепче, не давая ускользнуть ни физически, ни мыслями. — С помощью Тэхёна или без него, — добавил Чимин уже твёрже. — Я всё равно найду способ. Юнги вцепился, почти отчаянно, будто пытался удержаться не только за Чимина, но и за само ощущение безопасности, которое тот ему давал, лишь бы не утонуть снова в собственных мыслях.. С губ сорвался сдавленный стон, глухой, надломленный, и в нём было больше, чем просто ощущение. Там была вся его ревность, страх, усталость и эта отчаянная потребность чувствовать Чимина здесь, в себе, как можно глужбе, сейчас, без теней прошлого. Он спрятал лицо у него на плече, дыша сбивчиво, неровно, позволяя себе впервые за долгое время не быть сильным. Чимин тут же замедлился, почувствовав перемену. Его руки обхватили спину Юнги обнимающе широко, надёжно, словно он действительно мог закрыть его от всего мира. Бёдра омеги приподнялись навстречу толчкам, ноги захватили талию. Губы Чимина вернулись к шее, жадно, оставляя поцелуи, которые больше напоминали метки, чем ласку. — Смотри на меня… — выдохнул он хрипло, почти теряясь в собственном дыхании. Юнги поднял взгляд, затуманенный, тёмный, и в нём больше не было мыслей о Тэхёне, о прошлом, о сравнении. Только Чимин. Его голос. Его руки. Его присутствие, заполняющее всё пространство. - Ты не один во всём этом. Я с тобой. Голос Чимина сорвался на выдохе, хрипло, почти на грани. Это было не утешение — это было утверждение, почти вызов всему, что пыталось разорвать Юнги изнутри. Омега ответил не словами. Его пальцы сильнее впились в спину Чимина, дыхание сбилось окончательно, превращаясь в рваные, несдержанные звуки, которые он больше не пытался прятать. Каждое движение отзывалось дрожью по телу, выбивая из него остатки контроля, оставляя только оголённые нервы и это острое, почти болезненное чувство близости. Чимин прижался жадно поцеловал в губы, тяжело дыша, и в этом столкновении дыханий, в этом жаре между ними не осталось места ревности. Только необходимость чувствовать, держать, быть ближе, чем можно выдержать. Стоны стали громче, рваными, вырывающимися помимо воли, когда напряжение между ними перестало быть чем-то, что можно сдержать. Это уже не было про нежность — это было про нужду, про желание доказать друг другу, что они здесь, что они выбрали именно это, именно друг друга. И каждый срыв дыхания, каждый дрожащий вдох звучал громче любых признаний. — Хочешь… укушу тебя? — прошептал Чимин ему прямо в губы. Голос низкий, тёплый, с едва заметной хрипотцой, от которой по коже бежали мурашки. По телу Юнги прокатилась сильная, неконтролируемая дрожь. Он вцепился в плечи Чимина ещё крепче и судорожно кивнул, дыхание окончательно сбилось. — Хочу… — выдохнул он между стонами, голос ломался, становился почти беспомощным. — Укуси меня… пожалуйста… Я весь горю…от желания. Чимин едва заметно улыбнулся, будто его накрыло тем же огнём. Видеть эту откровенную потребность, чувствовать, как Юнги содрогается уже от одной мысли о том, что сейчас произойдёт, сводило его с ума сильнее любых слов. Он склонился к его шее, сначала касаясь губами почти невесомо, дразняще медленно, будто растягивал секунды. Тёплое дыхание скользнуло по коже, и Юнги сам подался ближе нетерпеливо, требовательно, без остатка доверяя. Когда его клыки осторожно коснулись кожи, внутри Юнги всё будто вспыхнуло острым, горячим импульсом, от которого перехватило дыхание и на мгновение потемнело в глазах. Он вздрогнул глубже, когда ощущение стало сильнее, плотнее, разливаясь по телу тяжёлыми волнами. Пальцы впились в Чимина так, словно он держался за саму реальность, и мир действительно поплыл — звуки стали глуше, мысли рассыпались, тревоги, ещё недавно душившие его, растворились без следа. Остался только этот момент — пульсирующий, густой, наполненный ощущением абсолютной близости, от которой кружилась голова. Чимин прижал его крепче, почти собственнически, и между ними не осталось ни воздуха, ни расстояния. Их дыхание смешалось, ритм стал быстрее, напряжённее, но всё ещё единым, как будто они чувствовали друг друга не кожей, а чем-то глубже, на уровне инстинкта. Юнги уткнулся лбом в его плечо, теряясь в ощущениях, позволяя себе наконец не контролировать, не держать, не быть сильным. Тепло накатывало волнами, сметая последние остатки мыслей, оставляя только тело, только связь, только это безоговорочное «здесь и сейчас». И в этих объятиях он впервые за долгое время не пытался удержаться за сознание, он позволил себе просто упасть. И знал, что его поймают. *** Фестиваль был в самом разгаре, когда они наконец спустились во двор. Музыка разливалась между домами мягким гулом. Где-то смеялись, где-то хлопали в ладоши под ритм, а детские голоса то и дело прорывались звонкими всплесками радости. Над головой тянулись гирлянды огней, тёплые жёлтые лампочки покачивались на вечернем ветру, превращая обычный двор в маленький светящийся мир. Чимин крепко держал Юнги за руку. Не отпускал, будто не желая терять это тепло их близости даже среди людей. Его пальцы были тёплыми, уверенными, и в этом простом жесте Юнги чувствовал себя в полной безопасности. Он всё ещё немного плыл. После пережитого тело казалось лёгким, почти невесомым, шаги мягкими, будто он шёл не по асфальту, а по тёплому воздуху. Мир вокруг был чуть размытым по краям, но удивительно ярким в центре. Там, где был Чимин и переплетённые пальцы. Слева тянуло сладким запахом карамели и жареного теста. Кто-то крутил сахарную вату, и розовые облака на палочках мелькали в руках у детей. Чуть дальше шипело масло на переносной плите, разносился аромат специй и поджаренного мяса, смешиваясь с прохладным вечерним воздухом. Малыши носились с бумажными фонариками, подростки смеялись у фотозоны, украшенной лентами и блёстками, а взрослые стояли группами, болтая и держа в руках стаканчики с напитками. Всё вокруг жило, двигалось, светилось. Юнги глубоко вдохнул запахи, шум, огни сливались в одно тёплое, пульсирующее ощущение жизни. Голова всё ещё была лёгкой, но внутри не было тревоги. Только спокойное счастье и рука Чимина, крепко держащая его, в этом мерцающем море людей и света. Он не заметил, что Чимин на мгновение замедлился. Их руки расцепились. Всего на шаг отстал от Юнги. Всего на один удар сердца. Его взгляд кого-то зацепил в толпе. Знакомый силуэт. Но Чимин тут же отвёл глаза, будто отмахнулся от навязчивой мысли, и снова подошёл к Юнги, потянул его за руку дальше, в свет и шум. Это и правда было неважно. Сейчас неважно. Они прошли к длинным столам под навесом из гирлянд. Свет ламп ложился тёплыми пятнами на скатерти, на лица людей, на поднимающийся от еды пар. Чимин аккуратно усадил Юнги на стул, придерживая за плечо бережно, но всё ещё с тем ощущением, будто не до конца отпустил его после пережитого в их комнате. Сам сел рядом, близко, почти касаясь коленом. Он молча наложил им обоим в тарелки овощи и мясо, выбирая куски получше, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Потом взял бутылку, разлил вино по бокалам и один подвинул к Юнги. Юнги всё ещё чувствовал себя чуть невесомым. Шум фестиваля был как будто мимо него, а Чимин единственной чёткой точкой в этом мире. Чимин наклонился ближе, так, что его плечо коснулось плеча Юнги, а губы оказались у самого уха. — Поешь немного, — прошептал он тихо, с мягкой улыбкой в голосе. — А то опять решишь, что можешь жить только на упрямстве и моих нервах. В его тоне звучала лёгкая насмешка, но под ней тёплая забота, слишком личная, чтобы её можно было не почувствовать. Пальцы Чимина на секунду сжали его ладонь под столом. — Ты сейчас особенно красивый, — добавил он ещё тише. — чертовски. - он коснулся пальцами его шеи, едва ощутимо провёл по коже. Там, где остались почти незаметные следы. Две крошечные точки, спрятанные под линией челюсти, но для них значащие куда больше, чем могли бы понять окружающие. Во взгляде Чимина мелькнуло что-то тёмное, тёплое, собственническое. - Как мне нравится видеть эти ранки от клыков на тебе. Оставить бы их по всему телу, чтобы все знали, что моё. Юнги всё ещё немного плыл, но в его взгляде появилась ясность. — Я и так твой… — повторил он уже тише, но твёрже. — До последней капли крови, что течёт во мне. Чимин замер, будто эти слова на секунду остановили его сердце. — И душой, — продолжил Юнги, не отводя взгляда. — И сердцем. И телом. И умом… Весь. Без остатка. Чимин убрал руку с его шеи, но тут же снова переплёл их пальцы под столом, слегка сжав. — Котёнок… — протянул Чимин мягко, склонившись ближе. — Ещё слово, и я унесу тебя обратно в спальню и буду любить до самого утра. Юнги усмехнулся, но в его глазах вспыхнул уже знакомый, тёплый огонь — смесь желания, вызова и тихой смелости. — Я хочу этого не меньше, — сказал он, низким, уверенным, с лёгкой хрипотцой от волнения голосом. — А может, к чёрту всё? — его губы растянулись в дерзкой улыбке, и в глазах мелькнул вызов. — Пойдём отсюда? Мимо них с визгом пробежали дети с бумажными фонариками, кто-то громко рассмеялся совсем рядом, и запах жареного мяса стал сильнее. На соседний стол как раз поставили новую порцию, от которой поднимался ароматный пар. Чимин посмотрел на Юнги, и его улыбка стала шире,ласковой, чуть лукавой. — Давай сначала дадим тебе восстановиться, — предложил он. — Чтобы я снова мог тебя укусить, тебе нужно поесть. Он отстранился ровно настолько, чтобы подтолкнуть к нему вилку. — Давай, котёнок. Один кусочек за меня. Если хочешь продолжения, придётся расплатиться ужином. Юнги поморщился, изображая недовольство, но уголки губ всё равно дрогнули. — Шантажист, — пробормотал он, беря вилку. — Заботливый шантажист, — поправил Чимин невозмутимо. Юнги всё же послушно отправил первый кусочек в рот, не сводя с него взгляда. В этом взгляде уже не было ни растерянности, ни тумана, только предвкушение, от которого между ними снова начинал искрить воздух, несмотря на шумный, яркий, полный жизни фестиваль вокруг. Они ели, переглядывались, перебрасывались короткими шутками, смеялись тише, чем вокруг, но так искренне, будто всё перестало существовать, кроме их стола и переплетённых под ним пальцев. Именно поэтому крики ударили особенно резко. Грубый, показной смех прокатился по двору, и в нём было что-то неприятно. Разговоры вокруг начали стихать, люди оборачивались, кто-то даже встал, чтобы лучше видеть. Их маленький мир лопнул, как мыльный пузырь. Чимин поднял взгляд первым. Челюсть медленно сжалась. Хосок, сияя широкой, артистичной улыбкой, вёл за собой нескольких вампиров на металлических поводках, пристёгнутых к ошейникам. Он двигался среди толпы как дрессировщик на арене, подзадоривая зрителей, что-то громко комментируя, заставляя пленников останавливаться, поворачиваться, демонстрировать «покорность». Толпа реагировала по-разному — кто-то смеялся, кто-то снимал на телефоны, кто-то просто смотрел с неловким интересом. И только потом Чимин увидел их. Тэхёна. И Чонгука. Он узнал их мгновенно в начале вечера, когда взгляд зацепился, но он заставил себя отвернуться, спрятать это в дальний угол сознания. Сейчас уже не получилось. Чонгук сидел развалившись, уверенно, показательно спокойно. А Тэхён… Тэхён находился перед ним, слишком близко, слишком демонстративно подчинённо и на коленях. Поза, от которой у Чимина внутри что-то неприятно сжалось. Может быть Чонгук мстит за плохое обращение, препараты и химию в своей крови. В груди царапнуло. Не только из-за самого унизительного, жестокого по своей сути представления Хосока, но и от мысли, что с Тэхёном, гордым, упрямым, никогда не склонявшим головы по-настоящему, сейчас обращаются так же, как с пойманным зверем. Что его ломают на глазах у всех. Чимин даже не заметил, как перестал жевать. Его взгляд потемнел, губы сжались в тонкую линию. Юнги проследил за его глазами, и его лицо тоже мгновенно изменилось. Тёплая дымка после недавней близости окончательно рассеялась, уступая место холоду. — Если тебе неприятно смотреть… — сказал он. — Мы можем уйти. Чимин медленно выдохнул через нос, не отрывая взгляда от сцены. — И оставить Хосока превращать их в цирковых зверей? — ответил он. — Нет. Пальцы сжались в кулак на столе. — Это не шоу, — добавил он жёстче. — Это унижение. И мне от этого тошно. Он кивнул в сторону Тэхёна. — Смотри, что делает твой брат… — в голосе проскользнуло раздражение. — Его-то зачем на колени усадил? Юнги проследил за направлением взгляда и почувствовал тихое, едва заметное удовлетворение. Ему понравилась картина: Чонгук сидел на стуле, как настоящий лидер. Сильный, твёрдый, властный, строгий с тем, кто давно должен был понять своё место. И после всего, что произошло, видеть доктора у ног вожака, на коленях, казалось естественным, почти правильным. Однако же, в груди снова поднималась знакомая ревность, которую он так старательно давил в себе весь вечер к тому, что Чимин снова пытается вмешаться и защитить своего друга Он быстро, слишком внимательно посмотрел на него, будто хотел поймать на его лице что-то, что подтвердит его худшие опасения. — Тебя за него трясёт, да? — добавил Юнги. Не обвиняюще, но остро. Под столом его пальцы больше не были расслаблены. Они крепче сжали ладонь Чимина, почти собственнически. — Только не говори, что это просто жалость, — выдохнул он, и взгляд потемнел. — Ты слишком сильно реагируешь на то, что делают с твоим «просто другом». Он на секунду отвёл глаза, челюсть напряжённо дёрнулась. Чимин тяжело выдохнул. -Дело не в этом. - он покачал головой, пытаясь скрыть раздражение. - Я пытаюсь выбить оборотням равные права, Юнги. Пытаюсь договариваться, исправить хоть что-то… - он указал рукой в сторону Хосока. - А в это время твои люди ставят моих сородичей на колени на потеху толпе. В его голосе прозвучало сталь. — Угомони Хосока. Он переходит границы. Это уже не безопасность и не политика — это цирк. И Чонгуку скажи, чтобы прекратил унижать Тэхёна. Я не вмешиваюсь только потому, что мы договорились, что с ним будут обращаться нормально, пока он здесь. Юнги вскинул подбородок. Его спокойствие было нарушено быстрее, чем он сам ожидал. — Мы договаривались, что его не будут пытать и калечить, — отрезал он жёстко. — Уважение его личности в договор не входило. - он нахмурил брови. - Чонгук — будущий вожак. И он имеет право распоряжаться своим пленником в рамках соглашения. Слово "пленник" прозвучало особенно презрительно. Юнги выходил из себя слишком быстро, стоило только Чимину произнести имя "Тэхён". Его почти трясло от ярости, и он не обратил внимание, что Чимин говорил ещё и про Хосока, защищая других плеников не меньше друга. — Ты всегда так, — голос Юнги стал тише, но опаснее. — Стоит ему появиться, и ты уже готов забыть, на чьей стороне. Пальцы под столом разжались. Тепло между ними исчезло. Чимин отвернулся, тихо выругавшись себе под нос, но Юнги этого уже не слышал. Внутри у него кипело — горячо, и без слов. Он сидел, напряжённый до кончиков пальцев, не замечая, что вдалеке Тэхён и Чонгук уже поднялись и исчезли в толпе, покинув фестиваль. Чимин тоже этого не заметил. Слишком был погружён в нарастающее раздражение и в попытку не сказать что-то, что потом нельзя будет забрать назад. Он медленно выдохнул, заставляя голос стать ниже. — Я понимаю, как сильно хочется мстить, — начал Чимин мягче. — За всё, что мы сделали вам. Я правда понимаю. Но если мы говорим о мире… о равных правах… то вампиры должны верить, что их не ждёт расплата за каждым углом. Что на них не будут срываться просто потому, что когда-то было больно. Он осторожно снова нашёл руку Юнги под столом и сжал уже не споря, а удерживая. — Юнги… — позвал он мягко, почти нежно. Дождался, пока тот всё же посмотрит на него. — Чонгук не должен стать вожаком, для которого унижение — это норма. Месть делает сильнее на минуту… а потом сжирает всё, что ты строишь годами. В его глазах не было обвинения, только усталая искренность. — Если он справится со своей яростью, он сможет повести стаю вперёд, не разрушая всё, что уже создано. Не превращая каждый шаг к миру в новый повод для войны. Пальцы Чимина чуть крепче сжались. — Мне важно не только то, что будет с вампирами, — добавил он. — Мне важно, в каком мире будешь жить ты. Каким станет тот, кто однажды поведёт стаю рядом с тобой. Он не смотрел больше в сторону толпы. Только на Юнги. — Я не прошу тебя предать своих. Я прошу не позволить боли сделать вас теми, против кого вы сами когда-то восстали. Юнги долго молчал, глядя мимо Чимина. Туда, где гудела толпа и дрожали огни фестиваля. Челюсть была сжата так, что заходили желваки, а взгляд потемнел не от ярости, а от чего-то более тяжёлого, осевшего внутри. Когда он наконец заговорил, голос прозвучал хрипло, будто каждое слово приходилось вытаскивать через силу. — Скажи честно… — он всё же перевёл на Чимина взгляд, и в нём не было привычной уверенности. Только напряжение. — Если по какой-то причине. Неважно какой. Я сам… лично… посажу его в клетку. Он сглотнул, но не отвёл глаз. — Буду ломать его. Пытать. Давить, пока не останется ничего. Ради себя. Ради стаи. Ради цели, без которой всё это не имеет смысла. И это будет не месть, не злость… а необходимость. - Юнги сделал паузу, пытаясь прочитать реакцию в глазах Чимина. - Ты отвернёшься от меня тогда? — произнёс он твёрже. — Выберешь его? Вопрос повис между ними, как натянутая проволока. — Он виноват, Чимин. - упрямо пробормотал Юнги, будто бы это могло объснить его мотивы. - Он должен ответить за всё, что сделал. Должен получить по заслугам. Сгнить в клетке, если потребуется. Теперь Мин смотрел прямо, не мигая, словно готовился услышать приговор уже для себя. — Просто скажи… — выдохнул он обреченно. — В тот момент ты останешься рядом со мной… или уйдёшь к нему? Чимин не ответил сразу. Он смотрел на Юнги так внимательно, будто пытался разглядеть не выражение его лица, а то, что пряталось глубже. Он медленно выдохнул, устало от самой мысли, что Юнги вообще мог такое о нём подумать. — Глупый… — сказал он мягко , почти с теплотой, которая больнее любого упрёка. — Ты правда считаешь, что для меня всё так просто? Что я могу взять и выбрать человека, как сторону в споре? Чимин чуть подался ближе, понизив голос, будто вокруг них больше никого не существовало. — Если ты когда-нибудь окажешься в точке, где решишь, что должен сделать что-то настолько жестокое… я не уйду к нему. — Чимин покачал головой. — И не отвернусь от тебя. Его пальцы осторожно накрыли сжатый кулак Юнги, не разжимая силой, просто давая почувствовать тепло. — Я выберу тебя. Как выбираю всегда. В его взгляде не было сомнений. Юнги хотелось верить. — Но это не значит, что я буду стоять рядом и молча смотреть, как ты разрушаешь себя, — мягко добавил он. — Я останусь. Буду спорить. Буду злиться. Буду пытаться остановить, если увижу, что боль начинает управлять тобой вместо разума. Не потому что он мне важнее… а потому что ты — важнее даже собственной правоты. Чимин чуть сильнее сжал его руку. — Я не выбираю между вами. Я выбираю тебя… и мир, в котором тебе не придётся становиться чудовищем ради победы. Он задержал на Юнги долгий взгляд, тёплый и упрямый одновременно. — Даже если ты сам в какой-то момент перестанешь верить, что достоин этого выбора. Чимин слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что она почти не вязалась со всем шумом и жестокостью вокруг. Он поднял руку и кончиками пальцев едва ощутимо коснулся щеки Юнги — не собственнически, не требовательно, а так, будто это было что-то хрупкое и важное. — Потому что я люблю тебя, дурачок, — произнёс он тихо, без тени смущения, словно это была самая простая и очевидная вещь в мире. — Тебя. Одного. Понятно? Его лоб на мгновение коснулся лба Юнги, жест короткий, почти невинный, но в нём было больше близости, чем в любом поцелуе. — Я ради тебя его похитил, — напомнил Чимин. — Ради тебя перечеркнул дружбу, которую считал нерушимой. Ради тебя встал против своих и продолжаю стоять. Он сделал вдох, будто каждое слово проходило через что-то тяжёлое внутри. — Я борюсь за права твой стаи не из политики… и не из чувства вины. А потому что ты — часть этого мира. Потому что мир, в котором тебе небезопасно, для меня не может быть правильным. Его взгляд стал твёрже, но мягкость никуда не делась. — И я не отступлю. Ни перед Сенатом. Ни перед вампирами. Ни перед войной, если до неё дойдёт. Ради тебя. Только ради тебя. Чимин наклонился чуть ближе. — Так что даже не смей сомневаться, на чьей я стороне. Моя сторона — это ты. Всегда. Он провёл большим пальцем по его ладони, будто закрепляя эти слова прикосновением. -Тэхён мне дорог по- своему.— признал он честно. — Но ломать всё, идти против своих, ставить на кон будущее… на это меня толкнул только ты. Его голос стал ниже, теплее. — Потому что потерять друга — больно. Потерять тебя — для меня невозможно. Юнги долго смотрел на него, будто пытался найти в лице Чимина хоть намёк на сомнение. Но не нашёл. Ни тени колебания. Ни скрытого «но». Только искренность. Плечи, до этого напряжённые, чуть опустились. Пальцы, которые всё это время были сжаты, осторожно переплелись с его рукой снова, просто потому что хотелось чувствовать эти так необходимые касания. Юнги кивнул. Почти незаметно. Но в этом кивке было больше доверия, чем во всех его словах за вечер. — Как же я от тебя зависим… — выдохнул омега тише, прикрывая на мгновение глаза. Голос больше не резал, в нём появилась усталая честность. — Эта связь когда-нибудь сведёт меня с ума. Чимин тихо усмехнулся, но в глазах его была не насмешка, нежность. — Представляешь, что будет, когда мы ещё и брачный союз заключим? Юнги фыркнул, уголки губ дрогнули. — Тогда ты вообще никуда от меня не денешься. — А я и не собираюсь, — мягко ответил Чимин. Он придвинулся ближе, так, что их колени соприкоснулись под столом. Шум фестиваля снова стал далёким, расплывчатым, будто существовал где-то в другой жизни. Огни отражались в его глазах, но смотрел он только на Юнги. — Знаешь… — пробормотал Чимин тише, улыбка стала ленивой, тёплой. — Может, и правда к чёрту всё это. Его пальцы скользнули по ладони Юнги, медленно, зовущe. — Пойдём в комнату, — добавил он почти шёпотом. — Хочу тебя до самого утра. В этот раз позволишь укусить тебя в бедро? Говорят… ощущения там острее. Юнги посмотрел на него долгим, потемневшим взглядом. В нём больше не было ни ревности, ни злости — только медленно разгорающееся тепло, от которого по коже расходились волны дрожи. Одна только мысль о близости, о том знакомом головокружительном чувстве прекрасной эйфории сбивало дыхание. Он облизнул пересохшие губы и поддался ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. — Пойдём, — ответил он, так, что в этом коротком слове прозвучало предвкушение. Их пальцы переплелись крепче. Шум фестиваля снова навалился со всех сторон. Смех, музыка, звон посуды, запах жареного мяса и сладкой выпечки, но теперь всё это казалось далёким, незначительным, словно существовало в другом мире. Чимин бросил на стол быстрый взгляд, убедился, что на них никто не смотрит, и потянул Юнги за собой. Не резко, не спеша, но с той уверенностью, от которой у того внутри сладко сжалось. Хосок уже увёл своих пленников, и шум вокруг снова стал похож на обычное фестивальное веселье — громкое, пьяное, беспечное. Чимин вёл Юнги по узкой тропинке между фонарями к гостинице, их пальцы всё ещё были переплетены, шаги неторопливые, будто они двигались в собственном ритме, отличном от остального мира. Но внезапный крик заставил их вздрогнуть. Они оба одновременно обернулись. Сначала показалось, что это просто очередная пьяная выходка, но крик повторился — уже резче, тревожнее. Смех вокруг начал стихать, как будто кто-то постепенно убавлял звук праздника. Оборотни повскакивали со своих мест. Стулья опрокидывались, посуда звякала о столы. В этот раз никто не остался наблюдать издалека. Все рванули в одну сторону, к парадному входу гостиницы. Чимин инстинктивно притянул Юнги ближе к себе. — Что-то случилось… — бросил он, уже ускоряя шаг. У входа уже собралась плотная толпа. Обзор полностью был перекрыт. Кто-то пытался протиснуться вперёд, кто-то вставал на носки, другие переговаривались встревоженным шёпотом. Юнги почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Это уже не было частью праздника. — Пошли! — резко сказал он, отпуская руку Чимина и двигаясь вперёд. Толпа расступалась перед ними. Неохотно. Медленно. Люди отходили в стороны, но не отрывали взглядов от того, что происходило впереди. И тогда Чимин увидел всё своими глазами. Внутри всё перевернулось, леденея. Тэхён стоял посреди освещённой площади перед входом в гостиницу. На его руках безвольно обмякло тело Чонгука. Голова оборотня была запрокинута назад. Руки безжизненно свисали вниз. На шее виднелись маленькие тонкие кровавые точки. Белая шёлковая рубашка вампира больше не была белой. Алые пятна расползались по груди, впитавшись в тонкую ткань. Его губы были испачканы кровью. Она тянулась тонкой линией к подбородку, на шею. Клыки оголённые, всё ещё выдвинутые блестели влажно. Глаза… тёмные, почти чёрные, расширенные до предела, в них отражалась не только боль и отчаяние, но и первобытный страх — страх хищника перед тем, что он не может контролировать. Вены под ними потемнели, проступили вздутыми линиями. Волосы были мокрые, прилипшие ко лбу и вискам, будто он только что вышел из душа. Слёзы безвучно текли по щекам, смешиваясь с кровью, оставляя дорожки бледной кожи среди красных пятен. Толпа молчала, в холодном ужасе, будто парализованная увиденным. Тэхён зацепился взглядом за Чимина. Единственное знакомое и родное среди чужих лиц, среди врагов, среди хаоса и взгляд его дрогнул. Чимин не увидел в его глазах ни хищника, ни чудовища. Только шок. Ужас. Полная сломленность. Сердце сжималось, как будто его пытались сдавить железными тисками. — Чимин-а… — голос сорвался, стал хриплым, ломким. — Помоги. Его руки дрожали, едва удерживая Чонгука. Но он не отпускал его, словно если отпустит, мир рассыплется на куски, а вместе с ним — всё, что ему дорого. — Помоги… умоляю… — выдох вырывался срывающимся голосом, губы тряслись, слёзы жгли глаза и стекали по щекам, оставляя горячие дорожки. Горечь, страх и бессилие смешались в боли, которая раскалывала изнутри. — Помоги… — снова выдох, почти шёпот. Но в нём была вся слабость. Слишком открытая для того, кто всегда умел держаться до конца. Он не мог больше скрывать эмоций. Он был на грани, и это был самый честный момент его души перед другом, который был между ними когда-то за всю жизнь. Чимин сжал кулаки, желая подойти, но что-то удержало. Его будто парализовало. Сердце жгло от понимания, что Тэхён сотворил неотвратимое и это уже не исправить. Юнги застыл рядом. Каждый его вдох давался с трудом; сердце рвалось на куски, будто его самого раздирали на части. — Нет… нет… - простонал наконец и шагнул вперёд. - Это не может быть… Ты убил его! Убил! И вдруг внутреннее напряжение прорвалось, Юнги рванулся вперёд, схватил тело Чонгука, поддерживая каждую, даже тяжёлую дюймом, часть. Тэхён, дрожа всем телом, передал его, и рухнул на колени, опуская голову к земле, рыдая, не сдерживая слёз. — Брат… брат! — срываясь на отчаянный крик, позвал Юнги, слёзы блистали в глазах. — Чонгук! Нет! Седжон… Брат мой! Хосок и Намджун рванули к Тэхёну. Хосок, не сдерживая ярости, ударил того в бок ногой. — Ублюдок! — завыл он, голос рвался от злости. — Убийца! Тебе не жить! Удары сыпались по плечам, спине, голове, быстрые, резкие, как молотки. Но Тэхён не защищался. Лишь дрожал, всхлипывал, словно сам готов был раствориться в боли, готов был умереть, чтобы остановить всё это. — Хватит! Нет! — закричал Чимин, голос сорвался от ярости и ужаса одновременно. Он подбежал к Тэхёну, обвил его телом, защищая от ударов, плотнее прижимая к себе. — Нужно… нужно понять, что случилось, — проговорил он сквозь сжатые зубы, дыхание ломалось. — Помоги… ему, Чимин… Пожалуйста… — только и повторял Тэхён, не замечая собственной крови, стекающей по щекам, не замечая порезанной губы, не замечая боли. Только слёзы и отчаяние. — Что же ты наделал, Тэхён-а?! — проговорил Чимин обреченно, едва сдерживая себя от того, чтобы не расплакаться вместе с ним, оттого, что весь мир вокруг вдруг превратился в кровь, крики и ужас. Юнги сжал тело Чонгука так крепко, что казалось, вот-вот сдавит его полностью. Медленно опустился на колени прямо на камни, держа брата на руках. Тело дрожало, пальцы впились в плечи и спину. — Брат… нет… не уходи… — срываясь на рыдания, шептал он, голос прерывался, дыхание ломалось. — Пожалуйста… вернись… Слёзы катились по щекам. Юнги всхлипывал, звал Чонгука по имени, глотая ком в горле, сжимая тело так, будто этим можно было вернуть жизнь. — Седжон… брат… — крик срывался на стенания, на хрип, на отчаянное моление. — Пожалуйста… Он не видел больше ничего вокруг — ни толпы, ни фонарей, ни чужих лиц. Был только он, брат и боль, которая рвала на куски. И только через почти вечность, Юнги заметил лёгкое движение пальцем. Едва различимое, почти невидимое, но… оно было. Тихое сорванное дыхание. Крохотное дрожание губ. Малейший вдох. Он замер, сердце словно остановилось на мгновение. Его глаза расширились, дыхание прервалось в шоке и надежде. — Ты жив… — выдохнул Юнги, голос срывался, будто сам едва верил своим словам. — Ты… ты жив… Он прижал Чонгука к себе ещё крепче, рыдая от смеси облегчения и ужаса, ощущая, как жизнь всё ещё бьётся в этом теле. — Чимин… — первое имя, что всплыло в сознание после того, как страх отступил хоть на мгновение. — Он жив, слышишь? Жив! — произнёс он сквозь слёзы, глаза встретились с вампиром, и в этом взгляде было всё: ужас, облегчение, любовь. На лице Чимина мгновенно отразились те же эмоции. Тонкая грань между страхом и надеждой расстаяла. Толпа вокруг будто задержала дыхание и выдохнула вместе с ними. Чимин резко подскочил к Юнги, который уже аккуратно поднимал Чонгука на руки. — Ему нужен отдых. Позовите врача. Быстро! — приказал Юнги, сжимая плечи брата, его голос был твёрдым, но дрожал от оставшегося шока. Взгляд упал на Тэхёна. Полный ненависти. - А его посадите в клетку. Я позже решу, что с ним сделать. Хосок и Намджун одним резким движением вздёрнули Тэхёна под руки, не давая ему ни секунды опомниться. Тело вампира безвольно дёрнулось, ноги едва нашли землю, когда Хосок, не сдержав кипящей ярости, всадил ему ещё один удар кулаком живот. Воздух с хрипом вырвался из лёгких Тэхёна. Он согнулся пополам, будто его переломили изнутри, и тёмная кровь сорвалась с губ, тяжёлыми каплями падая в пыль под ногами. Мир на секунду расплылся, звуки стали глухими, далёкими, а в груди разрасталась тупая, жгучая боль. Жёсткие пальцы впились в его подбородок, грубо, почти до хруста. Голову дёрнули вверх, заставляя смотреть прямо перед собой, несмотря на мутнеющее зрение. — Тебе повезло, что наш будущий вожак остался жив, — прошипел Хосок сквозь сжатые зубы. В его глазах горела не просто злость — там было что‑то личное, тёмное, почти звериное. — Но за то, что ты сделал… я не оставлю на тебе ни одного живого места. Слова не звучали как угроза, скорее как обещание скорой расплаты. Намджун стоял рядом, внешне спокойнее, но в его напряжённой челюсти и тяжёлом взгляде читалось то же самое решение. — Тащи его в клетку, — приказал он низко и жёстко. — Успеешь ещё наиграться в свои пытки. Теперь он точно никуда не денется. Хватка на руках Тэхёна усилилась. Его дёрнули вперёд так резко, что плечи отозвались тупой болью, и он едва не споткнулся. Его почти волокли по земле — шаг за шагом, рывками. Камни и гравий скребли подошвы, одежда цеплялась за выступы, тело ныло от ударов и падений, каждый вдох отдавался тяжестью в рёбрах. Но эта боль будто существовала где‑то отдельно. Гораздо сильнее внутри разливалось другое чувство — тихое, тёплое, почти невозможное. Облегчение. Он справился. Пересилил. Инстинкт, который рвал горло и мутил разум, который требовал крови, требовал рвать, ломать, убивать — не победил. Не в этот раз. Не его. Чонгук жив. Тэхён знал это так же ясно, как чувствовал собственную боль. Его не убил голод. Он не сорвался. Не стал чудовищем до конца. Жажда всё ещё жгла изнутри — сухая, царапающая, сводящая мышцы. Выпитой крови было недостаточно, чтобы бороться, вырываться, спасаться. Да и не хотелось. Пусть тащат. Пусть бьют. Пусть запирают. В голове крутилась только одна мысль: Он не навредил ему. А значит всё остальное уже не так важно. Тэхён не сопротивлялся. Его тело безвольно поддавалось чужой силе, голова иногда моталась от толчков, кровь медленно остывала на губах, но внутри, под всей этой болью, под страхом будущего, под унижением жило крошечное, упрямое спокойствие. Он выдержал самое главное испытание. И ради этого стоило вынести всё, что будет дальше. Местный лекарь вколол Чонгуку успокоительное, чтобы тот смог набраться сил, аккуратно перевязал рану бинтом и тихо ушёл, оставив лишь совет о покое и хорошем питании. Юнги стоял у кровати, обхватив себя руками, словно пытался удержать бурю эмоций внутри. Он смотрел на спящего брата,на лицо, которое не было таким бледным, как ему показалось вначале. Румянец на щеках всё ещё оставался, но выглядел уже не нежным, а усталым, измотанным. Мимика застыла в мрачной , тяжёлой грусти. Чимин подошёл ближе, и едва коснувшись плеч, обнял его. Тёплое прикосновение растопило часть напряжения, которое изводило. Юнги почувствовал, как лёгкость пробежала по телу, но вместе с этим в груди разразилась новая, острая волна ярости. Мысль о том, что ученый осмелился сделать с его братом, чуть не убить его, сжимала челюсти так, что скулы сводило. Каждый вдох казался напряжённым. Юнги чувствовал себя одновременно желающим самому поквитаться с вампиров, и беспомощным, нежным от прикосновений Чимина. Он был взбешён от мысли, что так долго терпел эту тварь рядом с Чонгуком. Что позволил им быть вместе. Не уберёг. — Я понимаю, что он твой друг, — начал Юнги мрачно, и голос его прозвучал ниже обычного, хрипло, будто слова царапали горло изнутри. В этом тоне было только безнадёжное, яростное отчаяние. Его разрывало изнутри: злость кипела под рёбрами, а жажда мести пульсировала в висках. — Но он больше не может жить в комфорте среди нас… после того, что сделал. Чимин молчал. Это молчание било сильнее любого возражения. Юнги и не ждал поддержки. Он видел её отсутствие заранее, чувствовал, как пропасть между ними медленно раскрывает пасть. Внутри всё пылало и одновременно осыпалось пеплом. Слишком много боли, слишком много ярости, чтобы продолжать притворяться спокойным. — Ему самое место в клетке, — продолжил он уже тише, но жёстче. Слова звучали как приговор, который он уже вынес. — Он должен заплатить за всё, что сделал. Его нужно наказать. Последнюю фразу Юнги произнёс, переводя взгляд на Чимина. Медленно. Осторожно. Будто ожидал возражения, споров, ссоры. Где‑то глубоко, под слоями гнева и решимости, жила другая эмоция — почти детский страх. Что Чимин сейчас отшатнётся. Что в его глазах появится холод. Что он развернётся и уйдёт, оставив Юнги наедине с его жестоким выбором. Юнги уже знал: если придётся — он не отступит. Он накажет. Даже если ценой станут их отношения. И всё же от одной только мысли, что Чимин может уйти… внутри становилось пусто и холодно, будто ярость внезапно выжгла всё живое, оставив после себя лишь пепел. Чимин не отвёл взгляда. Он продолжал смотреть — мягко, внимательно, с той самой тихой любовью, которая не требует слов. Просто был рядом. Слушал. Юнги чувствовал этот взгляд кожей, как тёплый свет на лице, от которого хотелось и спрятаться, и остаться под ним навсегда. — Я хочу увидеть его страдания… — наконец процедил Юнги, и голос предательски дрогнул. Это были не просто слова — это было то, что рвалось из самой глубины, тёмное, тяжёлое, стыдное. В глазах защипало, и слёзы выступили слишком быстро, слишком открыто. Он упрямо моргнул, с силой втянул воздух, будто мог задавить их одной лишь волей. — За всё, что он сделал с моими людьми. С Седжоном… Имя далось труднее всего. Оно застряло в горле острым осколком. Юнги сглотнул, но ком так и не исчез, только больно надавил изнутри. — Даже если он ничего так и не расскажет… я всё равно хочу этого, — слова приходилось буквально выталкивать, и каждое оставляло после себя ощущение раны под рёбрами. — Прости. Последнее прозвучало почти шёпотом. Он опустил взгляд, уставившись в пол, будто там можно было спрятаться. Не смог больше выдерживать взгляда Чимина. Боялся увидеть в них то, чего не переживёт — разочарование. Отвращение. Холод. Эта мысль ломала сильнее любой ярости. Куда больнее, чем собственная жестокость. Плечи Юнги едва заметно дрогнули, и он сжал челюсти, пытаясь удержать лицо неподвижным, взрослым, сильным. Но внутри всё уже крошилось — любовь к брату, боль утраты, жажда мести и страх потерять Чимина сплелись в один тугой, невыносимый узел, который он больше не мог ни развязать, ни разорвать Чимин молча притянул его к себе — резко, крепко, так, будто боялся, что Юнги сейчас рассыплется на осколки, если его не удержать. Объятие было тёплым и настоящим, без слов разрешающим перестать быть сильным хотя бы на минуту. Перестать держаться. Дать боли выйти наружу. Юнги уткнулся лбом ему в плечо, и дыхание наконец сорвалось — рваное, неровное. Пальцы судорожно вцепились в ткань его одежды. Чимин провёл ладонью по его спине медленно, успокаивающе, чувствуя, как в душе всё ещё дрожит сдерживаемая буря. — Пусть его накажут, — наконец тихо согласился он, наклоняясь ближе, так что слова коснулись самого уха, тёплым дыханием. — Но не твоими руками, котёнок. В его голосе не было упрёка, только мягкая, упрямая забота. — Не позволяй мести разрушить в тебе всё светлое. Я знаю, как тебе больно. Я тоже злюсь. Но если ты позволишь гневу взять над тобой вверх, что тогда останется от тебя? Юнги зажмурился, и одна предательская слеза всё‑таки сорвалась, горячо скользнув по щеке. Чимин не ушёл. Он не отвернулся. Не разочаровался. Остался рядом. Он выбрал его. Таким. Сломанным, злым, жаждущим боли его лучшего друга. От этого сразу стало легче дышать. Грудь, сжавшаяся от напряжения, будто расправилась. И даже желание яростной мести немного улеглось, уступив место облегчению: он и правда дороже для Чимина, чем Тэхён. И это понимание стало важнее всего остального — важнее гнева, важнее гордости, важнее даже ненависти к Тэхёну. Потому что месть могла согреть лишь на мгновение, а объятия Чимина удерживали Юнги здесь, не давая окончательно превратиться в того, кем он и сам не хотел быть.