Тератома

      Гарри ждал в кафе сорок минут.       Сначала он пил кофе — чёрный, горький, без сахара, обжигающий нёбо. Потом заказал второй, потом третий. Когда официантка в пятый раз подошла уточнить, не желает ли мистер Поттер заказать что-то ещё, он выдавил вежливый отказ и вышел на улицу, оставив на столе три пустые чашки и блестящие галеоны.       Драко не приходил. Не писал. Кинул?       Гарри пытался до него достучатся. Много. Через палочку, писал записки шариковой ручкой на салфетке и отсылал их через сову, а потом, когда пернатая вернулась с нетронутой запиской, даже призвал своего строптивого патронуса. Отвратительная по характеру животинка, заслышав имя адресата, попыталась заколоть своего хозяина ветвистыми рогами.       Стоит ли упоминать, что патронус ушёл и даже не вернулся — просто растворился где-то за углом Святого Мунго? Гарри попробовал аппарировать в особняк Малфоев, но защитные чары дома отшвырнули его, едва не сломав запястье. Чары были агрессивными. И хотя Поттер никогда не считался специалистом по чарам, даже он понял: их наложили недавно. И хотелось верить, что это не дело рук Драко. Его палочкой тут даже не пахло!       Но обида окутала каждую веточку лицевого нерва, посылая гневные импульсы к мозгу. Малфой его избегает? Так зачем было назначать встречу?! Нет, не в его это характере. Он бы просто проигнорировал, но не стал сбегать с поля боя…       Лично Гарри не видел, но был наслышан о Драко, который с привычным только гриффиндорцам слабоумием и отвагой (как выразился бы сам колдомедик) нёсся под Авадой, чтобы вытащить полуживое тело с поля боя, если был хоть небольшой шанс спасти человека. В независимости от его положения, к слову. Судя по словам Маркуса Флинта, именно Драко перенёс его поближе к убежищу ордена Феникса, когда тот задумался о дезертирстве.       Гарри на всю жизнь запомнил запах смерти. Кисловатый, чуть фруктовый запах разложения, который он тогда спутал с соком из прогорклых фруктов. Возможно, Поттеру просто хотелось почувствовать себя не на войне, а может, смерть действительно пахнет приторно-сладко?       После Гарри примчался в Мунго. Он уже не смотрел на указатели, даже не считал повороты в коридорах. Сердце сжимала огромная лапища страха и тревоги. Он вошёл в палату Джинни. Она молчала и смотрела куда-то сквозь мужа. По одному этому взгляду Гарри всё понял: с Джинни — всё. По душе разлилось липкое чувство потери. Не такое, какое должно было быть, — скорее досада от потерянных ключей. И сразу же Гарри охватило ощущение неимоверной простоты и лёгкости, сменившееся воспоминанием о серебристых глазах. Из палаты его вытолкала тучная медсестра в расстёгнутом халате.       Кудрявая блондинка указала ему на выход из отделения, а потом довела до кабинета Малфоя. Возможно, Гарри умолял её, а может, просто вежливо попросил провести туда… воспоминания утопали друг в друге и путались. Тревога захватывала мужчину и заставляло его тело пропитываться мелкой дрожью       Кабинет был пуст. Стол — в идеальном порядке, палочка — в выдвижном ящике. Гарри взял её, чувствуя, как знакомое тепло древка обжигает ладонь. Палочка не сопротивлялась, но и не приветствовала его — она была… нейтральна. Любая другая кричала бы на него, требовала убрать руки — например, палочка Джинни. У Гермионы тоже очень своевольная: каждый раз, когда я брал её в руки, она посылала по конечности разряд тока.       — Ни один волшебник не оставил бы палочку… — прошептал Гарри, рассматривая тонкое переплетение узоров на древке. Он уже держал её раньше, но забыл эти ощущения. Тогда его волновала не приятная вибрация от кончиков пальцев до пяток и макушки, а то, что напротив стояло воплощение вселенского зла. Он сунул палочку за пояс и выскочил в коридор, глазами ловя каждую юбку, укрытую белым халатом.       Он нашёл палатную медсестру. Потом — старшую, которая привела его к главной. Потом — заведующего отделением. Все пожимали плечами.       Доктор Малфой ушёл домой часом раньше, сославшись на плохое самочувствие. Никто не видел, куда он аппарировал. Никто не знал, что с ним случилось.       Гарри вышел из больницы и долго стоял на крыльце, сжимая в руке палочку Драко. Мысли метались. Первое, что пришло в голову — Н о т т .       Теодор Нотт, который вечно крутился рядом, который знал о Драко всё, лез в его жизнь с непонятными предложениями, сомнительными планами и этим проклятым, липким обожанием в глазах. Нотт, у которого была лаборатория, полная тёмных артефактов.       Гарри никогда не видел ничего хорошего в Теодоре. Тот был ядовитой змеюкой, самым настоящим воплощением герба его факультета. Скользкий, отвратительный, с животным желанием обладания. Обладания его Драко!       — Если ты хотя бы прикоснулся к нему, — прошептал Гарри, — я тебя уничтожу. Не посажу. Не изолирую. Уничтожу.       Он аппарировал к особняку Малфоев, но чуть дальше — и опять получил удар. Потом ещё на несколько метров дальше. И ещё. И прежде чем он смог оказаться в двух кварталах от дома, всё его лицо уже украшали мелкие царапины и раны.       Особняк был тёмный, словно сотканный из самого мрака. Сердце бешено тряслось в груди — Гарри списывал это на пробежку, но он был аврором в хорошей физической форме. Взгляд цеплялся за всё: окна — закрытые ставнями; камин — не горел; из трубы не шёл дым. Гарри обошёл здание по периметру, проверяя защитные чары: они были старыми, но надёжными. Не теми, которые пытались переломать ему конечности…       Слишком гостеприимными для дома человека, который оградился на два квартала!       Он вошёл через главный вход — и его ничего не тронуло. Чары ограничивали аппарирование, но не вход.       Внутри пахло сандалом — резким, почти удушающим — и чем-то ещё. Больницей? Или тем специфическим, сладковатым запахом, который остаётся после использования сильных успокоительных зелий?       Гарри прошёл в гостиную — пусто. На кухню — следы недавнего присутствия: две чашки на столе, одна недопитая, с остывшим чаем. Розовый чай. Гарри понюхал — и поморщился. Слишком сладкий, с приторным, цветочным ароматом, который почему-то показался знакомым. Гермиона постоянно стремилась угостить его именно этим чаем. Она говорила, что это «специальная разработка Нарциссы Малфой», а потом смеялась.       — Нотт, — позвал Гарри. — Теодор! Я знаю, что ты здесь. Поговорить надо.       Он поднялся на второй этаж, заглянул в спальни — все пустые, с застеленными кроватями. И только одна дверь была приоткрыта. Гарри толкнул её и замер. Это была комната Драко. Слабый запах больничной чистоты, который въелся в мантию и волосы блондина. Гарри вспомнил, как слизывал молекулы этого запаха с непозволительно хрупких, торчащих ключиц, как чувствовал солоноватый привкус, проклятый сандал и больницу. Но эта больница была чем-то особенным, чем-то характерным исключительно для его Драко.       На кровати — смятая простыня, словно кто-то лежал здесь, ворочался, не мог уснуть. Рядом — пустой флакон из-под успокоительного, как будто бы скатившийся с прикроватной тумбочки. Сильного. Очень сильного. Гарри взял его, понюхал — и отшатнулся. Тот же запах, что и на кухне. Розы. Снова эти проклятые чайные розы.       — Где ты… — прошептал Поттер в пустоту, чувствуя, как засосало под ложечкой. Он ведь ничего не ел сегодня — зато опустошил добрых полдюжины стаканчиков кофеина. Но это был не голод, скорее отчаяние. Гарри на секунду ощутил себя тем самым мальчишкой, который гнался за Петигрю по грязной земле, пачкая свои любимые и чуть ли не единственные джинсы, который шёл по следу Волан-де-Морта, который терял всех, кого любил…       Только теперь ставки изменились. На кону был Драко. И это значило больше, чем какой-то там Мир. Ведь Драко был чем-то конкретным и понятным, земным. Гораздо лучше, чем это общее «МИР».       За стеной едва слышно скрипнула половица.       Ещё раз.       Годы работы в аврорате приучили Гарри улавливать даже такие, тишайшие звуки.       Звук повторился. Тише. Дальше.       Где-то далеко, в подвале (?), разбилось что-то стеклянное и большое. Гарри рванул туда, не разбирая дороги, сшибая плечом косяки, не чувствуя боли. Лестница вниз, ещё одна, длинный, слабо освещённый коридор — и вот она: тяжёлая дубовая дверь, обитая железом, с руническими замками.       — Нотт! — Гарри ударил по двери ногой. — Ты слышишь меня? Открой! Иначе я выломаю её!       Замки щёлкнули. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Теодор Нотт. Собственной блядской персоной.       Он выглядел отвратительно: бледный, осунувшийся, с красными глазами и тёмными кругами под ними. Рубашка на нём была мятой, волосы — растрёпанными. В одной руке он держал палочку, в другой — какой-то артефакт, похожий на сжатую перчатку, опутанную рунами.       — Поттер, — голос его был хриплым, безжизненным. — Не сейчас.       — Где Драко? — Гарри шагнул вперёд, готовый в любой момент выхватить палочку. На языке уже вертелось обезоруживающее, оставалось только открыть рот. Теодор тяжело выдохнул и покачал головой.       — Его здесь нет. Я… я ищу его сам. С тех пор как выяснил, что его нет ни дома, ни в клинике. Нигде. Он просто… исчез.       — Врёшь, — прошипел Гарри. — Ты — главный подозреваемый в исчезновении моего… врача.       — Тот, кто любил его, — закончил Тео, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Гарри на секунду замер. — Да, Поттер. Я любил его. Не так, как ты, — с этими бесконечными сомнениями, «я не уверен», «я не знаю». А по-настоящему. Так, что был готов на всё. Даже на то, чтобы отпустить. Даже на то, чтобы смотреть, как он сходит с ума по тебе. И знаешь что? Я готов вечно быть запасным колесом для его телеги. Удобным вариантом, который вечно поможет, отмоет и откормит!       Тео провёл рукой по лицу, и Гарри увидел, как дрожат его пальцы.       — Я не трогал его, Поттер. Я никогда бы не тронул. Ты хоть представляешь, что я сделал, чтобы он был в безопасности? Какие сделки заключил? С какими людьми договорился, лишь бы его тёмное прошлое не повлияло на защиту диплома? Я берёг его. Холил. Любил. А он…       — Он выбрал меня, — закончил Гарри. Его самолюбие было обласкано этим фактом, но в голове не прозвучало ни триумфа победителя, ни злорадства. Только сухая, почти протокольная констатация факта.       — Он выбрал страдания, — поправил Тео. — Как всегда. Но я не знаю, где он.       Тео отступил в сторону, пропуская Гарри в огромный склад — по-другому это назвать было нельзя, — с сотнями стеллажей, уходящими глубоко в туннель, конца которого не было видно. Но эта наигранная системность не скрывала хаоса разбросанных бумаг и осколков разбитых пробирок и склянок. А ещё — удушающий, слишком приторный запах.       — Опять этот запах, — сказал Гарри, опускаясь на корточки и взял в руку осколок пробирки: по кусочку проходила тонкая, как волосок, трещинка. Тео вырвал осколок из его руки и дёрнул вверх, заставляя встать.       Гарри стоял посреди разгрома, сжимая в руке палочку Драко, и смотрел, как Теодор Нотт — этот вечно насмешливый, скользкий тип — на коленях собирает осколки разбитых склянок, и пальцы его дрожат. Но во взгляде, как обычно наглом и высокомерном, не было страха.       — Ты говоришь, что не знаешь, где он, — голос Гарри был тихим, но в этой тишине он звучал громче любого крика. — А я смотрю на тебя и вижу человека, который что-то скрывает.       Тео замер. Поднял голову. В его карих глазах — всегда таких насмешливых, колючих — сейчас не было ничего, кроме усталости и пустоты.       — Ты всегда видел во мне врага, Поттер. Даже когда я помогал. Даже когда рисковал шеей ради вашего расследования. Для тебя я всегда останусь тем скользким слизеринцем, который плетёт интриги за вашими спинами.       — А разве это не так? — Гарри шагнул ближе, наступая на осколки, которые хрустели под подошвами. — Где он, Нотт? Что ты с ним сделал?       Тео медленно поднялся. Его лицо было бледным, осунувшимся, но в глазах вдруг вспыхнуло что-то очень горькое и отстранённое.       — Ты думаешь, я мог бы причинить ему вред? — спросил он, и голос его сорвался на хрип. — Ты хоть представляешь, сколько лет я его… оберегал? Сколько раз вытаскивал со дна, когда он тонул в своих кошмарах? Когда он рыдал у меня на плече из-за тебя, Поттер. Из-за того, что ты снова на него не посмотрел, снова прошёл мимо, снова предпочёл свою рыжую жену, которой, между прочим, изменял, пока та боролась за жизнь в какой-то ебануто-тяжёлой коме!       Он замолчал, переводя дыхание, и Гарри увидел, как его руки — сильные, умелые руки артефактора — сжимаются в кулаки.       — Я люблю его, — тихо сказал Тео. — Не так, как ты — не через раз, не когда удобно, а всегда. А ты… ты пришёл, разрушил всё, что я строил годами, и теперь смеешь обвинять меня в его исчезновении?!       — Ты е…       — Единственный, — горько усмехнулся Тео. — Да, Поттер. Я единственный, кто знал о его планах. Кто помогал ему с расследованием. Кто рисковал своей коллекцией, своими связями, своей головой, чтобы он мог спасать твою драгоценную жопу. И за это я получаю обвинения? За это ты тычешь в меня палочкой, как в преступника?       Он шагнул вперёд, и Гарри инстинктивно поднял палочку Драко, но Тео даже не взглянул на неё.       — Ищи его, Поттер. Но не здесь. Здесь ты найдёшь только злого мерзкого слизеринца. Можешь даже не махать своей палкой — оставь её для вашей спальни! Можешь даже не пачкать руки, если Драко к вечеру не объявится, то я самолично запущу в себя Аваду.       Он отвернулся, и Гарри вдруг заметил, как дрожат его плечи. Тот самый блистательный, циничный Теодор Нотт, который всегда казался неуязвимым, сейчас выглядел как человек, у которого отняли самое дорогое.       — Я проверю твои слова, — сказал Гарри, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Если узнаю, что ты причастен…       — Что? — Тео обернулся. В его глазах стояли слёзы — Гарри готов был поклясться. — Убьёшь меня? Посадишь в Азкабан? Сделаешь всё, что не смог сделать с настоящими преступниками? Поттер, я и так не живу. Я существую… существую ради него… мы взаимно используем друг друга.       Гарри вышел из катакомб и долго стоял в коридоре, прижимаясь лбом к холодной стене. Палочка Драко всё ещё была в его руке — тёплая, живая, но какая-то… грустная. Словно она знала то, чего не знал он. Слова Тео застряли в голове, как заноза. Гарри чувствовал, что Нотт не лжёт. Не в этот раз. Слишком много боли было в его глазах, слишком много отчаяния — настоящего, не наигранного.       Но если не Нотт, то кто?       В голове зазвучал привычно-поддерживающий голос Гермионы. Если бы она была здесь, то непременно сказала ему быть сильным и держаться. Гарри усмехнулся собственным мыслям. Он держался всю жизнь.       Держался, когда умирали родители.       Держался, когда погибал Сириус.       Держался, когда его убивали на глазах у десятков людей, а он просто стоял и смотрел на ядовитую зелёную вспышку и ничего не мог сделать.       Держался, когда хоронил Дамблдора.       Держался, когда шёл на верную смерть в Запретный лес.       Держался, когда шёл не чтобы выжить, а чтобы победить.       Но сейчас… сейчас он не знал, как держаться. Потому что впервые в жизни он боялся не за себя. За одного-единственного человека с серебристыми глазами и язвительной улыбкой. Человека, который стал для него больше, чем просто врачом. Больше, чем просто другом.       Гарри быстро прошёл в гостиную, где пахло розами — так сладко, что тошнило. На столе всё ещё стояли две чашки. Гарри взял ту, что была недопитой, — ту, которая, как он подозревал, принадлежала Драко.       На дне оставалась розовая жидкость. Чай. Гарри понюхал — и его чуть не вывернуло. Слишком приторно. До тошноты. До головокружения. В голову ворвались сюрреалистичные картинки, словно проекции из чужой головы. Он видел женщину, которая гладила его по голове.       У него были вопросы. Много вопросов. И главный — была ли догадка правдивой. Могла ли Нарцисса похитить собственного сына? И считалось ли это похищением по документам? Вопросов было до хрена, ответов — ни хрена.       Гарри шёл по пустынной улице, сжимая в руке палочку Драко, и чувствовал, как внутри закипает ярость — холодная, белая, всепоглощающая.       Вдалеке, за пеленой дождя, мелькнул чей-то силуэт. Высокий, тонкий, в длинном плаще, с зонтом, который, казалось, светился в темноте — магическим, едва уловимым свечением. Его чутьё кричало, что этот человек замешан. В чём? А чёрт его знает, главное — замешан!       Гарри рванул вперёд, но силуэт исчез, растворился в ночи, оставив после себя только сладкий, приторный аромат. Запах практически душил. Лёгкие закололо, словно цветы проросли в них и сейчас царапали плевру острыми шипами.       Он остановился, упёршись ладонями в колени. Ноги дрожали, а сдерживать кашель уже не получалось. Каждый кашлевой толчок сопровождался болью, слезами из глаз, отдавался звонким стуком в ушах, словно кто-то синхронно с кашлем бил его молотком по голове. Палочка Драко в его руке пульсировала теплом — ровно, спокойно, — и только это заставляло Поттера держаться.       На ладони осталось несколько капель крови.       Гарри шёл вперёд, даже не видя дороги, ведь очки он благополучно прое… потерял. Он почти ничего не видел, а вокруг был абсолютный вакуум, без единого звука. Даже брусчатка под ботинком не трещала.       Гарри принюхался, шумно, как ищейка. Настоящая служебная псина, как называли его недобросовестные асоциальные элементы. И он шёл туда, где запах роз был наиболее ярким. Наиболее удушающим. И с каждым шагом лёгкие разрывало всё сильнее.

***

      Тишина — первое, что встретило Малфоя, как только он открыл глаза. Не домашняя, пропитанная сандалом и не оставляющим чувством присутствия Тео где-то рядом. Эта тишина была абсолютной, давящей. Следом пришёл запах — знакомый до одури, сладкий, медовый, с горьковатой нотой перестоявших лепестков. Матушкины розы.       Драко попытался приподнять веки, но те были тяжёлыми и опускались сами собой. С трудом разлепив их, в мутном свете он увидел потолок из матового стекла, по которому стекали тени — не то ветки деревьев, не то чьи-то силуэты. Голова гудела, в висках пульсировала тупая, вязкая боль.       Он лежал на чём-то мягком, слишком мягком для больничной кушетки. Пальцы нащупали шёлк простыней — прохладный, скользкий. Драко попытался сесть, но тело не слушалось. Руки и ноги были… будто не его, словно к каждой конечности привязали по гире.       Или отрезали, пришили простыми чёрными нитками, а потом ещё сказали: »Танцуй, сука, танцуй!».       Он опустил взгляд и увидел тонкие, едва заметные серебряные нити, оплетавшие его запястья и лодыжки. Рунические путы, поглощающие магию? Хах, с меня нечего высасывать. Мудаки.       — Не дёргайся, — раздался голос из темноты. Тихий, ласковый, почти нежный. — Только навредишь себе. И малышу. Лучше поспи.       Драко замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, бешено, испуганно.       — Кто здесь? — прохрипел он, хотя ответ уже родился в голове — холодный и липкий, как патока. — Мама? Матушка?       Шорох одежды. Мягкие шаги по ковролину. И вот она появилась в тусклом свете — Нарцисса Малфой, безупречная, бледная, в длинном зелёном платье, которое делало её похожей на ожившую статую из фамильного склепа. В руках она держала фарфоровую чашку, от которой поднимался пар, — тот самый, терпкий, удушающий аромат чайных роз.       — Ты всегда был таким неосторожным, малыш, — сказала она, садясь на край кровати. Её пальцы — гладкие, с идеальным маникюром — коснулись его лба, и Драко вздрогнул. Прикосновение было холодным, почти ледяным. У живых не бывает настолько холодных рук. — Бегаешь по чужим кабинетам, суёшь нос в чужие дела. Я ведь предупреждала. Цветы не любят, когда их тревожат.       В её глазах не было прежней отрешённости. Они смотрели на него ясно, осознанно, и в этой ясности было что-то жуткое, неправильное. Женщина, которая последние годы существовала как призрак в оранжерее, вдруг обрела плоть и волю.       — Ты знала, — прошептал Драко. — Всё знала. О клинике, о рунах, о чае. Ты…       — Я спасала своего ребёнка, — перебила Нарцисса, и в голосе её впервые за много лет прозвучало что-то живое — нежность, перемешанная со сталью. — Ты был таким маленьким, Драко. Таким слабым. Врачи говорили, что ты не выживешь. Что твоя магия рассеется, как туман, и ты просто… погаснешь. А я не могла этого допустить. Я нашла тех, кто обещал помочь. Малфои не копят долги. Если они…       — Если Малфой берёт в долг, он отдаст в десять раз больше.       Она провела пальцами по его щеке, улыбалась и явно гордилась тем, что смогла вбить в пустую голову своего чада хотя бы что-то. Драко почувствовал, как по коже разливается тепло — не живое, а какое-то искусственное, как от грелки.       — Клиника дала тебе жизнь, — продолжала она. — А я давала клинике то, что ей нужно. Доноров. Не напрямую, конечно. Кто бы стал сотрудничать с Малфоями после войны? Но чай… чай всегда был вне подозрений. Приятный подарок, безобидный сюрприз. Люди сами звали в гости, сами угощали друзей. Так катализатор распространялся. Тихо. Безопасно. Эффективно.       — Ты убивала людей, — выдохнул Драко, и в голосе его не было обвинения — только глухая, выматывающая боль. — Сотни людей, мама. Авроров, спортсменов, беременных женщин. Ты делала из них живые батарейки.       — Я делала это ради тебя и фамилии, — Нарцисса слегка повысила голос, и впервые на её лице появилась трещина — гнев, граничащий с отчаянием. — Ради единственного сына, который у меня остался! Ради того, чтобы ты дышал, смеялся, ходил по этой земле! Ты знаешь, сколько я отдала? Сколько вытерпела? Люциус с тех пор меня почти избегает — не может смотреть, во что я превратилась. А я превратилась в ту, кто готова на всё, лишь бы её дитя не угасло.       Она замолчала, сжав губы. Потом допила чай из своей чашки — маленькими, изящными глотками — и поставила её на столик у кровати.       — Теперь ты взрослый, — сказала она уже спокойнее. — У тебя будет свой ребёнок. И ты поймёшь. Поймёшь, что нет такой цены, которую не заплатила бы мать, чтобы её дитя жило.       Драко закрыл глаза. Внутри всё клокотало — ярость, страх, сострадание, омерзение. Он хотел кричать, рвать эти серебряные нити, аппарировать куда подальше, в любое место, где нет этого запаха роз и этого ледяного, всезнающего взгляда.       — Что ты сделала с Тео? — спросил он, не открывая глаз.       — С Теодором? — Нарцисса усмехнулась — коротко, почти беззвучно. — Ничего. Что я должна была с ним сделать, Драко? Твой… Тео — очень хорошая пешка. Послушный. Вопросов не задаёт, смотрит на тебя как на настоящее сокровище. Только боится признаться, что любит. Ищет в своей любви хоть какую-то выгоду и выставляет её на показ. Ещё один глупый мальчишка. Ваше поколение очень глупое, малыш. Вы прошли войну, должны были повзрослеть, а по итогу — дети. Тео — хороший мальчик, Драко. Искренний. Но искренность — это роскошь, которую мы, Малфои, не можем себе позволить.       Драко дёрнулся, пытаясь разорвать путы, но нити лишь туже впились в кожу. Нет, они вроде бы ничего не всасывают, просто не дают сбежать…       — Не тревожь себя, — Нарцисса погладила его по руке. — Скоро всё закончится. Ты останешься здесь, в безопасности. Я присмотрю за тобой. И за малышом тоже. Мальчики у Блэков всегда были… проблемными, но девочка… девочка станет украшением нашего семейного древа. И уж точно украсит родословную твоего отца.       — Отпусти меня, — прошептал Драко. — Или…       — Ты не будешь меня ненавидеть, — Нарцисса наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы у неё были сухими, горячими — и от этого прикосновения у Драко по спине пробежал холодок. — Ты мой сын. Дети не ненавидят матерей. Чтобы не натворила мать, дитя будет оправдывать её и любить…       Она встала, поправила платье и направилась к выходу, но у самой двери обернулась.       — Отдыхай, Драко. Скоро я принесу тебе успокоительное зелье. Сладкое, с мёдом. Как ты любил в детстве.       — Я не любил их в детстве, — поправил он, и в голосе его прозвучала такая горечь, что Нарцисса на секунду замерла. Но лишь на секунду.       Дверь закрылась.       Тишина вернулась, густая, как смола. Драко остался один в комнате, пахнущей розами, привязанный к кровати серебряными нитями, с маленькой, хрупкой жизнью внутри, которая вдруг показалась ему не чудом, а проклятием. Проклятием, которое передаётся по наследству. Проклятием, которое мать передала сыну, а сын — ещё не родившемуся малышу.

***

      Аврор шёл на запах.       Это было единственное, что осталось, когда мир вокруг превратился в расплывчатое пятно слёз и боли. Гарри не видел дороги — только цветные разводы перед глазами. Не слышал шагов — только пульсацию крови в ушах. Но он чувствовал.       Розы.       Они висели в воздухе густым, липким туманом, проникали в лёгкие, оседали на языке, вызывая тошноту. Гарри кашлял — надрывно, хрипло, с каждым выдохом чувствуя, как что-то острое царапает горло изнутри. Ладонь, которой он закрывал рот, была мокрой и липкой.       Шаг. Ещё шаг. Брусчатка уходила из-под ног, сменяясь то грязью, то травой, то снова камнем. Гарри не знал, где он. Не знал, сколько времени прошло. Знал только, что палочка Драко в его руке пульсирует — слабее, чем раньше, но всё ещё ведёт.

Ты близко. Не останавливайся…

      Это говорила палочка? Или воспалённое сознание Гарри? Не важно. Ему нужно было хотя бы за что-то держаться. Хотя бы за эту эфемерную мысль, что стоит пройти ещё совсем немного — и он найдёт его. Сможет обнять, поцеловать. И не отпускать. Посадит в клетку под золотой замок, чтобы никто не уволок.       Никуда я его не посажу, — поправил сам себя Гарри. — Но буду писать каждые десять минут. Пылинки сдувать буду.       Он споткнулся. Упал на колени, разбивая их о что-то твёрдое. Боль была — острая, отрезвляющая. Гарри замер на секунду, пытаясь отдышаться, но воздух не шёл в лёгкие. Только розы. Только этот сладкий, убийственный аромат, от которого скручивало желудок.       Его вырвало. Желчью, кофе, чем-то ещё — чёрным, горьким, как сама тьма вокруг. Гарри стоял на четвереньках, дрожа всем телом, и чувствовал, как слёзы смешиваются с остатками кофе на брусчатке.       — Драко, — прошептал он, и голос сорвался, превратился в хрип. На большее не было сил.       Он поднялся. Руки тряслись, ноги подкашивались, но он поднялся. Сделал шаг. Второй. Третий. Мужчина не чувствуя ни холода, ни дождя, который вдруг хлынул с новой силой. Вода стекала по лицу, смешиваясь с кровью и слезами, но он не вытирался.       Коридор возник внезапно. Длинный, тёмный, с высокими потолками и стенами, которые, казалось, дышали и пульсировали. Гарри не помнил, как вошёл в него. Не помнил, где нашёл дверь, как преодолел порог. Он просто оказался здесь — и понял, что дошёл.       В конце коридора горел свет. Тусклый, жёлтый, похожий на пламя свечи, запертой в стеклянном колпаке. И в этом свете стояла высокая женщина с легкой улыбкой на губах. Нарцисса Малфой. Здравствуйте, тёща.       С не менее идеальной укладкой, с палочкой, которую она не направляла на него, а просто держала в опущенной руке. Её лицо было спокойным, бесстрастным, как у статуи в мавзолее. Но она была человеком, а не призраком павшего величия дома Малфоев, как описывали её те немногие, с кем она удосуживалась пить чай и вести светские беседы.       — Мистер Поттер, — голос её прозвучал ровно, без удивления. — Вы всё же пришли. Удивительно.       — Где он? — Гарри сделал шаг вперёд, и ноги едва не подкосились. — Где Драко?       — Спит, — ответила Нарцисса. — Ему нужно отдохнуть. Вы слишком измотали его, мистер Поттер.       — Я не изматывал, — прохрипел Гарри, сжимая палочку Драко так, что костяшки побелели. — Я… я люблю его.       — Любовь, — повторила Нарцисса, и в этом слове прозвучала такая горечь, такая усталость, что Гарри на секунду замер. — Моя сестра любила. Любила того, кого вы, мистер Поттер, лишили жизни. Я любила Люциуса. И что? Любовь не спасает, мистер Поттер. Она разрушает. Она заставляет делать глупости. Рисковать. Страдать. Я не хочу, чтобы мой сын страдал. Состояние моего ребёнка — целиком и полностью ваша вина, мистер Поттер.       — Драко страдает, — Гарри шагнул ближе. — Из-за вас. Из-за того, что вы сделали. Вы не даёте ему жить и совершать свои ошибки!       — Я спасла его, — голос Нарциссы стал тише, но в нём зазвенела сталь. — Вы не понимаете! Вы не знаете, каково это — смотреть, как твой ребёнок умирает у тебя на руках. Вы не знаете, что значит годами бороться за каждую минуту его жизни, платить любую цену, лишь бы он проснулся завтра утром. Я прошла через это. Я вытащила его с того света. И я не позволю — слышите? — я не позволю никому разрушить то, что я построила!       Гарри сжал палочку Драко так сильно, что костяшки побелели. В груди разгорался не пожар, нет — другое, более холодное и опасное пламя.       — Он не ваша вещь, — сказал он почти шёпотом. — Он не ваша инвестиция. Не ваше имущество. Он человек, миссис Малфой. И он имеет право на свою жизнь. Даже если эта жизнь — со мной.       Нарцисса усмехнулась. Коротко, горько, без капли веселья.       — С вами, — повторила она, пробуя это сочетание на вкус. Она скривилась, как будто напиток явно был прокисшим. — С человеком, который годами водил его за нос. Который пришёл к нему только тогда, когда собственная жизнь рухнула, жена впала в кому, а все спасательные круги оказались заняты. Вы ухватились за моего сына, мистер Поттер, как утопающий хватается за спасательный круг. Вы не любите его. Вы используете его.       Гарри молчал. Слова вонзались в грудь, и каждое попадало точно в цель. Потому что отчасти — чёрт возьми, отчасти, — она была права.       — Знаете что? — наконец сказал он, и голос его звучал глухо, с каким-то странным, надломленным спокойствием. — Может, вы и правы. Может, я эгоист. Может, я пришёл к нему, потому что мне было больно и одиноко, и он всегда смотрел на меня так, будто я… будто я был чем-то большим, чем просто Мальчик-Который-Выжил. Может, я действительно не умею любить правильно. Но я здесь. Я пришёл. Я прошёл через ваши чары, не потому, что мне нужно спастись. Я сам хочу помочь человеку, который спасал меня всю мою жизнь. Потому что без него мир становится серым. Тусклым. Пустым. И я хочу попробовать. Каждый день. Каждое утро, каждую ночь — я хочу быть рядом. Не знаю, смогу ли сделать его счастливым. Но я хочу попробовать…       Нарцисса молчала. Её лицо — идеальное, мраморное — вдруг показалось не статуей, а настоящим, живым, с едва заметной дрожью в уголках губ. Палочка в её руке дрогнула.       — Вы думаете, этого достаточно? — спросила она, и в голосе не осталось ни холода, ни стали — одна усталость. Глубокая, выжавшая её досуха.       — Я надеюсь, — ответил Гарри. — Это всё, что у меня есть. Надежда. Глупая, дурацкая, гриффиндорская надежда на то, что если очень постараться, если каждый день вставать и пытаться, если смотреть на него и не врать себе — может быть, получится. Не сразу. Не идеально. Но получится.       Они смотрели друг на друга — аврор, весь в грязи и крови, и леди, которая потеряла всё, кроме гордости, и теперь эта гордость была единственным, что держало её на ногах.       — Я привела его сюда не для того, чтобы спрятать, — сказала Нарцисса, и слова давались ей с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины, оттуда, где не было места гордости. — Я хотела… защитить. От правды. Правда убивает, мистер Поттер. Я знаю это лучше, чем кто-либо.       — Правда лучше лжи, — возразил Гарри, но в голосе уже не было той уверенности, с которой он начинал.       — Правда? — Нарцисса усмехнулась — грустно, почти ласково, как улыбаются неизлечимо больному ребёнку. — Хорошо. Тогда скажите мне правду, мистер Поттер. Чего вы хотите на самом деле? Спасти моего сына — или спасти себя?       Гарри открыл рот — и закрыл. Слова застряли в горле, потому что ответа не было. Или он был слишком простым. Или слишком страшным. Или и тем и другим сразу. Он облизал сухие, потрескавшиеся губы. Кровь на них уже запеклась, но на языке всё ещё чувствовался кисловатый, металлический привкус.       — И то и другое, — наконец выдохнул он. — Я хочу спасти нас. Хочу дать нам шанс. Хочу обнять его и не бояться, что в следующий миг его заберут. Или я сам уйду, потому что мне страшно. Я хочу смотреть на него и думать не, «а что если», а «что теперь». Я хочу быть с ним. По-настоящему. Без запасных планов и прочего дерьма.       Нарцисса смотрела на него долго. Минуту. Пять. Вечность. В какой-то момент Гарри показалось, что она сейчас скажет «нет», призовёт домовиков или просто исчезнет, оставив его в этой холодной галерее истекать кровью на мраморном полу. Но она сказала другое.       — В конце коридора, — тихо произнесла она. — Вторая дверь направо. Он спит. Но если вы разбудите его… если вы сделаете ему больно снова…       — Вы убьёте меня, — закончил Гарри. — Я знаю. Клянусь. Я больше…       — Слова, — горько усмехнулась Нарцисса и провела пальцами по переносице — жест, который сделал её вдруг не ледяной матроной, а просто женщиной, которая слишком долго держала лицо. — Слова ничего не стоят, мистер Поттер. Я тоже была молодой и полной надежд. Мне тоже клялись. Но я поверю вам. Дурацкая надежда, да? Гриффиндорская.       Она отступила в сторону, открывая проход к двери, и в её глазах — в этих холодных, серо-голубых глазах, которые так напоминали глаза Драко — Гарри увидел что-то, чего никогда не замечал раньше. Усталость. Отчаяние. И крошечную, почти незаметную искру чего-то, что можно было принять за теплоту, если очень постараться.       — Идите, — сказала она. — Только запомните, Поттер. Я буду следить за вами. Всегда. Если он заплачет из-за вас, если вы заставите его сомневаться, если вы снова исчезнете на три месяца, ссылаясь на дела в Министерстве — я узнаю. И тогда никакая ваша слава, никакие заслуги и даже ваши связи не спасут вас. Я буду вашим личным кошмаром. Я буду являться вам в каждом зеркале и в каждой тени. Я сделаю так, что вы пожалеете о дне, когда родились на свет.       — Я не сомневаюсь, — серьёзно сказал Гарри и криво улыбнулся — впервые за этот долгий, проклятый день. — Семейные традиции Малфоев, да?       Нарцисса не улыбнулась в ответ. Но что-то в её лице чуть смягчилось. Или Гарри просто очень хотелось в это верить. Он шагнул к двери. Потом обернулся.       — Спасибо, — сказал он, и это было, наверное, самое трудное слово, которое ему приходилось произносить за последние годы. Женщина даже не обернулась. Но Гарри и не ждал. У него будет ещё много времени, чтобы наладить отношения. А вообще, нужны ли мне эти отношения? Это же придётся общаться и с Люциусом… Блять…       Гарри открыл дверь и вошёл.       В комнате было темно. Пахло розами — слаще, чем в коридоре, приторнее, чем в гостиной. Пахло так, что к горлу подкатывала тошнота, а лёгкие отказывались принимать воздух, будто каждый вздох был глотком жидкого мёда — сладкого, липкого, смертельного.       И в полумраке, на кровати, залитой тусклым, болезненно-жёлтым светом, лежал… Драко.       Бледный, почти прозрачный, с закрытыми глазами и разметавшимися по подушке светлыми волосами. Его лицо было спокойным — без привычной маски, без вечной усталости, без этой натянутой, вымученной насмешки. Он выглядел хрупким. Нежным. Почти нереальным.       «Слишком нереальным», — шевельнулось где-то на задворках сознания, но Гарри тут же задавил этот голос. Потому что Драко был здесь. Он нашёл его. Наконец-то.       — Драко, — выдохнул Гарри, и голос его сорвался на хрип.       Он рванул вперёд, не замечая, как под ногами хрустят сухие лепестки. Не чувствуя, как острые шипы, усыпавшие пол, впиваются в подошвы ботинок. Мужчина не видел, как стены комнаты медленно покрываются тонкими, извивающимися побегами — бледно-зелёными, почти прозрачными, с крошечными, едва распустившимися бутонами.       Он видел только Драко.       Гарри упал на колени у кровати, схватил его руку — холодную, тонкую, с синими венами, просвечивающими сквозь кожу, — и прижался к ней губами. Потрескавшиеся губы пустили кровь, но он не обратил внимания.       — Я здесь, — прошептал он, слизывая с губ солёный привкус. — Я пришёл, Драко. Я не уйду. Больше не уйду.       Рука дрогнула. Пальцы сжались.       — Гарри, — голос был хриплым, едва слышным, и в нём звучало столько боли и облегчения, что у Гарри защемило сердце.       — Здесь, — повторил Гарри, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я здесь. Я не оставлю тебя.       Драко открыл глаза. Серые, тусклые, пустые. Но Гарри не заметил пустоты. Он увидел только знакомый цвет — цвет грозового неба, цвет дыма, цвет его собственной души, которая последние годы принадлежала только этому человеку.       — Ты… ты нашёл меня, — прошептал Драко.       — Нашёл, — Гарри поцеловал его ладонь. — Прости. Я так долго…       — Не надо извинений, — Драко приложил палец к его губам, и Гарри вздрогнул от прикосновения. Пальцы были гладкими, мягкими, без заусенцев — такими, какими он их запомнил. — Ты здесь. Этого достаточно.       — Недостаточно, — покачал головой Гарри. — Я хочу быть с тобой. Всегда.       Он потянулся к Драко, чтобы обнять его — прижать к себе, вдохнуть запах сандала (хоть и Ноттовский, но настолько смешавшийся с природным запахом Драко, что стал практически приятным) и больницы, почувствовать тепло живого тела. И Драко подался навстречу, обхватил его руками, прижался щекой к плечу, и Гарри почувствовал, как мир наконец встал на свои места. Как вся боль, все поиски, все сорок минут ожидания в кафе — всё это имело смысл, потому что сейчас Драко был в его объятиях. И тогда пришла боль.       Сначала Гарри не понял, что произошло. Подумал, что это просто усталость, просто мышцы сводит после стресса или просто натертая мозоль на ноге решила дать о себе знать? Ну, когда адреналин отошёл ан второй план… боль не уходила. Она росла — из тупой, ноющей превращалась в острую, режущую, будто кто-то вонзил в спину тысячи раскалённых игл.       Он попытался отстраниться, но руки Драко сжались крепче — не пускали.       — Не уходи, — прошептал Драко в его плечо. — Пожалуйста. Не уходи. Я так боялся, что ты не придёшь. Я так боялся, что ты меня бросишь. Останься. Просто останься.       — Я… — Гарри хотел сказать «я останусь», но слова застряли в горле, потому что боль вдруг стала невыносимой. Она текла по позвоночнику, расходилась по рёбрам, опускалась вниз, к ногам, поднималась к шее, к затылку, к вискам. Он почувствовал, как что-то острое протыкает кожу на запястьях — и только тогда опустил взгляд. Слишком тонкие пальцы Драко не просто напоминали ветки, они были ветвями! Тонкими, гибкими, покрытыми мелкими, блестящими шипами, которые уже вошли в его кожу по самую середину. И из каждой ранки — медленно, неохотно — сочилась кровь. Не алая, а какая-то тёмная, почти чёрная…       — Что… — прошептал Гарри, и поднял глаза на лицо Драко.       Лицо тоже менялось. Светлые волосы превращались в лепестки — нежные, бархатистые, с капельками влаги у основания. Кожа приобретала зеленоватый оттенок, становилась шершавой, покрывалась тонкими прожилками, как лист, который только начал распускаться. А глаза… глаза Драко всё ещё смотрели на него — серые, усталые, полные любви, — но даже они теперь были цветами. Двумя огромными, распустившимися бутонами чайной розы, в глубине которых Гарри с ужасом увидел собственное отражение…       Он попытался вырваться, но куст только крепче сжал свои объятия. Шипы вошли глубже. Гарри закричал.       — Тсс, — прошептал голос — голос Драко, который звучал отовсюду и ниоткуда, из самого центра куста, из самого сердца этой чудовищной, прекрасной, смертельной иллюзии. — Не кричи, Гарри. Всё будет хорошо. Ты же хотел быть со мной. Всегда. Вот мы и вместе.       — Ты не он, — выдохнул Гарри, чувствуя, как слёзы — настоящие, горькие — смешиваются с кровью на его щеках. — Ты не он. Ты просто… просто цветок. Чёртов цветок!       — Я — то, что ты хотел увидеть, — ответила роза голосом Драко. — Я — его любовь к тебе. Его страх. Его надежда. Я — всё, что он не смог тебе сказать. И я убью тебя, Гарри Поттер. Не потому, что хочу. А потому, что так надо. Матушка заплатила долг. А теперь платишь ты.       Гарри рванулся — отчаянно, дико, разрывая мышцы о шипы, сдирая кожу с рук и шеи. Кровь хлынула потоком, и куст задрожал, застонал, зашелестел лепестками — ему нравилась кровь, он пил её, впитывал, как сухая земля впитывает первый дождь.       — Драко, — прошептал Гарри, уже не понимая, к кому обращается — к кусту, к иллюзии, к человеку, которого он так и не спас. — Прости. Прости, что я не смог. Прости, что не понял раньше. Прости, что люблю тебя слишком поздно. Слишком сильно. Слишком…       Он не договорил. Шипы сомкнулись на его горле. Не сжимая — просто касаясь. Ласково. Почти нежно. Как пальцы Драко, когда тот поправлял воротник его рубашки перед выходом в свет.       — Я люблю тебя, — прошептала роза его собственным голосом. — Спи, Гарри. Скоро всё кончится.       Гарри закрыл глаза. И улыбнулся. Настоящий Драко никогда бы не заставлял «спать», он бы назвал меня долбоебом, придурком, идиотом и… возможно, сказал, что я ему нужен…       Но было поздно. Куст сомкнул лепестки над телом Гарри Поттера, и комната погрузилась в тишину. Только шипы мягко пульсировали в такт чужому, угасающему сердцу.       Нарцисса стояла в дверях, наблюдая.       — Глупый, — прошептала она, глядя, как серебряные нити, высасывающие жизнь из героя, пульсируют всё быстрее и быстрее. — Но ведь любовь слепа, и тот, кто любит, Не видит сам своих безумств прелестных…